Владимир Дубков

ПРОДОЛЖЕНИЕ
СЛЕДУЕТ

Сборник произведений Владимира Тимофеевича Дубкова

Волгоград 1999 год

Компьютерная верстка
Геннадия Колодкина

ВСЕ!

Я видел чудо на Земле:
В твоих глазах светилось счастье.
И что теперь мне все несчастья! -
Я видел чудо на Земле.

Я видел боль в твоих глазах.
Она меня, как нож, пронзила.
Что мне теперь вся радость мира! -
я видел боль в твоих глазах.

Как угли в остывающей золе,
В твоих глазах застыло равнодушие.
Мне больно? - говорите вы, - мне душно?
Я просто все увидел на Земле.


ПРО ВОРОТНИК
Подражание Михаилу Зощенко

Нет, если бы мне сразу сказали, что, мол, нельзя, то я бы, конечно, и не это... А то, думаю, ну что же, зима, думаю, холодно все-таки. Снег даже кое-где выпал повсеместно. Нет, думаю, надо все-таки одеться теплее.
И вот пошел. Иду и радуюсь. Снег, понимаете ли, блестит. Зима вокруг меня интересная происходит. А мне хоть бы что. В теплом-то! Хорошо!
Радости, конечно, не так уж много. В больницу все-таки иду. Но вместе с тем не хворать иду, а медицинскую комиссию только пройти. Так что сильно грустить не приходится.
И вот прихожу. Раздеваюсь, конечно. А красивая девушка из раздевалки очень так на меня внимательно и ласково смотрит.
Вот еще, думаю, глупости какие! Не без удовольствия, конечно, думаю. Я мужчина еще не очень сильно старый конечно, но все-таки, думаю, тут больница очень страховой медицины, чего же тут зря ласково смотреть-то. Тем более девушка еще совсем юная. Наверное, думаю, только закончила школу и сразу же пошла работать в народное хозяйство, чтобы своим трудом приближать светлое будущее всего человечества, которое того и гляди вот-вот наступит. Ну а пока не наступило, эта девушка сидит себе на своем рабочем месте, бескорыстно раздевает народ и в таком виде отправляет хворать в различные страховые кабинеты.
Очень, думаю, приятная девушка, и хорошо сделали, что ее тут поставили, тем более, раздеваться все равно где-то нужно, потому что на различных страховых кабинетах написано: «В верхней одежде не входить по причине невозможности просмотра внутренних органов».
Короче, я раздеваюсь. Девушка на меня ласково смотрит. А народ, который уже разделся, прогуливается возле различных страховых кабинетов непосредственно в собственных шапках, платках и с узелками под мышками.  Некоторые хворая, конечно, кряхтят, охают и за стенки руками хватаются, не понимаю того, что страховая медицина исключительно отрицательно относится к хватанию грязными руками за белые стены, так как выделяемых средств упорно не хватает не только на обезболивающие, но и на отбеливающие средства.
Впрочем, очередей в страховые кабинеты практически нет. Страховая зарплата врачей настолько убедительна, что они стараются как можно реже  появляться в кабинетах, стесняясь прослыть кабинетными работниками. Поэтому очередь, конечно, в основном за стульями. Их, конечно, в обозримом коридоре всего два, а желающих сидеть, конечно, больше. Тем более, которые с больными ногами, или которым в регистратуре внезапно сказали: «Ваш страховой полис неожиданно кончился, поэтому вам следует обратиться по месту работы.»
Так что за стульями очередь напряженная. Некоторые хворые даже вообще порой обижаются и смело требуют поставить не два, а, скажем, целых пять стульев. Но это они, конечно, от несознательности своей говорят. Их больная психика непременно хочет хворать на стульях, не понимая того, что они похворают и уйдут, а стулья останутся. А страховым техничкам  после этого еще коридоры нужно мыть. И если, к примеру, там еще пять стульев сплошняком стоят, то упаси бог мыть такой загроможденный мебелью коридор и всего-то за несколько минимальных окладов!
Но я этого, конечно, ничего не замечаю, а только продолжаю спокойно раздеваться. А красивая девушка из раздевалки, конечно, продолжает ласково смотреть на меня. И даже номерок уже приготовила. Вот, дескать, этот ваш будет, не сомневайтесь ни в чем. А сама нежно так улыбается и, конечно, мой будущий номерок в своих прелестных пальчиках греет.
Ну я, конечно, совсем засмущался. Вот еще, думаю, какие приятные глупости могут происходить в современной больнице страховой медицины с несильно молодым человеком! А сам, конечно, подаю девушке пальто, шапку и шарф вместе с перчатками.
Девушка мне, конечно, с большой приятностью улыбается и говорит, что шапку, шарф и перчатки мне, конечно, нужно взять с собой, потому что в раздевалку они, конечно, не принимаются в целях дальнейшего их сохранения для службы владельцу. Пальто ваше, говорит девушка, я, конечно, возьму, если вы отпорите этот замечательный мех неизвестной породы с воротника, который, говорит, вам еще пригодится, хотя, говорит, судя по виду, вряд ли.
Я, конечно, сильно смущаюсь на эти слова и говорю: что вы, говорю, позвольте, примите все как есть, тем более, говорю, мне все равно в кабинеты без верхней одежды заходить полагается!
А девушка говорит, что это, конечно, невозможно, поскольку у нас, говорит, так не принято, чтобы в страховую раздевалку разные отдельные вещи пронимать. У нас, говорит, на одного раздеваемого только один номерок и на него мы завсегда, говорит, вешаем только одну раздеваемую вещь без всяких мелких принадлежностей, которые, говорит, исключительно легко теряются и вообще внезапно пропадают! И если, говорит, вы пришли в поликлинику, то можете свободно похворать в коридоре и шапкой, шарфом и перчатками, а меховой воротник лучше всего, говорит, завязать в чистую тряпочку, чтобы не возбуждать нездоровых вопросов о его цене и мех зря не портить!
Я, конечно, сильно смутился на эти ее слова и даже, помню, что-то выронил из рук, но, говорю, большое спасибо, конечно, за заботу о страховом больном, только, говорю, эти раздеваемые вещи не такие уж дорогие, шестнадцатый сезон ношу, а что касается воротника, то его, говорю, нет никакой возможности отпороть, потому что он несколько поизносился на трех пальтах и если убрать нитки, то он, может быть, совсем рассыплется от чистосердечной службы.
Девушка на это, конечно, ласково улыбается и говорит, что нам без разницы, какие у кого возможности в смысле приобретения носильных вещей, и вообще, говорит, мое страховое терпение окончательно лопнуло и я отдаю ваш теплый номерок вон тому молодому дистрибьютору, который, как истинный дилер, аккуратно сложил в портфель перчатки, шарф, шапку, отстегнул капюшон и заканчивает состригать долларовые пуговицы со своей очень кожаной куртки. А ты, старый хрыч, забирай свое трухлявое ретро, дуй в комиссионку, обменяй все это на белые тапочки и катись по льготному тарифу за Моторный завод!
Короче, не прошел я в тот раз медицинскую комиссию. Исключительно из-за невозможности отпороть воротничок!

Подражал  Владимир Дубков


ТЕПЕРЬ СВЕЧА

Промчались годы на Земле,
Века промчались.
Костры горели на Земле -
Свеча осталась.

Костров тех буйство не вернуть,
Да и не надо.
свечу бы только не задуть
Недобрым взглядом.

Пусть отразится теплый свет
В глазах ребенка,
Чтобы не рвался жизни след,
Где тонко.


ПРИСНИЛОСЬ

Вдруг - неожиданный успех.
Как выигрыш по лотерее.
Как будто на глазах у всех
Помилован. И стащен с реи.

Корабль дальше поплывет,
И рыб кормить собой не надо.
Для тех, кто все еще живет,
И драить палубу - награда.

Плывем средь радиопомех,
Над нами вечных чаек стоны.
А тут - негаданный успех,
И надо выйти на поклоны.

Вот выхожу я в зала мглу,
Со света щурюсь, недотрога.
А кланяться вот не могу -
Позвольте, просто постою немного...


И ХОЧЕТСЯ, И КОЛЕТСЯ

Рассыпал август яблоки в садах
И на заре слышны напевы кочета.
Но сколько бы ни жил я в городах,
А в свое село мне возвратиться хочется.
               
Мне сельский труд давно уже знаком,
И мне мила песнь соловья и кочета.
Как в детстве, пью парное молоко,
И в город уезжать совсем не хочется.
С. Тафинцев

Знакомый кочет пел нескладно:
- Ты, Сеня, лучше не дури.
Жить в городе в сто раз накладней.
И нет зари, лишь фонари!

Он - кочет - говорит, что хочет,
А тут проблема посложней:
Любовь к земле во мне клокочет,
Но манит город все сильней.

Я между городом и полем,
Как кочет между двух курей:
Когда нет в городе раздолья,
Бегу в деревню поскорей.

Поспеют яблоки в садах -
Я тут: вкушаю сколько хочется!
А там у них, ну, в городах -
Все с рынка - хочется, да колется!

Мне сельский труд давно знаком,
Особливо которым не замаешься.
К доярке подойдешь с ведром -
И досыта парным наупиваешься!

Но если чего в городе дают -
В село тащиться мне не хочется.
Пусть соловьи хоть день и ночь поют,
Пусть захлебнутся песней кочеты!

Три раза кочет пропоет
/Ах! Как он ясно пел у Гоголя!/,
Рассвет в пути меня найдет
К селу, наверно, или к городу.

И - чтобы с жизнью примириться,
Чтобы себя зауважать,
Решил я в город возвратиться,
Но из села не уезжать!













Я - ТОЖЕ!

Ужасно хочется смеяться
Легко, заливисто, до слез,
Когда б не дикость ситуации:
Ведь все всерьез.

Всерьез планета погибает:
Все больше дыма, меньше рос.
Всерьез любимая страдает.
И я пишу стихи всерьез.

Да, все всерьез. Но вот же рядом
Живет веселый гражданин.
Своим живым, игривым взглядом
Он намекает: я - один.

Один... К чему ж мильон терзаний?
И населенья эпатаж?
Довольно! Я разоружаюсь.
мой бедный Гамлет, жемчуг - ваш!

А я - со всеми улыбаюсь!
Я тоже весел. Тоже рад.
И мы летим. Пусть ошибаясь.
Пусть это глупо. Вместе. В ад.


ВО СНАХ

Э-э-э! Да все это враки,
Что в снах отдыхают клетки,
Что мозг тормозится, чтоб утром
Работать с упругою силой.
Просто во снах живем мы
Другою - нормальной жизнью,
Какою не успеваем
Жить наяву и днем.

Во снах никогда не лжем мы,
Не строим хорошие мины,
а чаще бываем наивны
И даже нелепы.
А утром,
Свои одевая хламиды,
Смеемся над наважденьем
И думаем умно: «Хм!
Ну и дурацкий
Приснился сегодня сон!»

Во снах мы не терпим склоки,
А просто по крышам ходим,
И если мы падаем в пропасть,
То это не крах а паренье
Победа над вязким грузом,
Который нам путает крылья,
Желая, чтоб мы не летали.

Мы храбры бываем и смелы,
И самые дерзкие планы
Находят свое воплощенье
Без разума - цензора злого.

Чисты и наивны по-детски,
Любимых своих обнимаем
Без черствости всяких рассчетов,
Без примесей всех анекдотов,
И глупо смеемся, лепечем,
И лица у нас так  беспечны,
... И скорбно сжимаются лица,
Когда нас разбудят...


УДАЧА

Убили лося.
Мучились. Старались.
Хрипели в беге. Матерились сгоряча.
Рвались в смертельном этом ралли
Винтовки и решения с плеча.

Убили лося. Улеглось волненье.
Остыли головы. На скулах высох пот.
Настал короткий миг прозренья
Для тех, кто после выстрелов живет.

Убили лося. Грусти нет, нет плача.
Нет и веселья. Стынет в сердце лед.
Расстреляна в упор, лежит удача.
Которая звала людей вперед.




ВЫГОДНЫЕ МЕСТА
Подражание Е. Евтушенко

Главы из романа, посвященного вопросам екологии, економики и еволюции литературных ероев, борющихся за сохранение и превращение духовной енергии.

ЭПИЛОГ
По небу полуночи ягодный уполномоченный летел...
Даже перешедши в лучистое состояние, он не переставал казниться виной. «Эх, здря, здря!» - вздыхал он прямо в открытый космос, с глубоким презрением глядя на здоровенную бутыль ессенции, незримыми цепями навечно прикованную между его подагрическими коленками.
- И чего вздыхат, - мысленно думала летевшая рядом тоже лучистая Клавдя, - с кем не быват! Я вон намедни возле Альфы-Центральной Америковеспучиху стретила. Та тоже вздыхат: ежли б, грит, не отпущала я свово Америго края Ойкумены открывать, щас, може, окружающа среда совсем махонька была б. А то ить никаких средствов не хватат, чо б ее, окаянную, охранять!

ГЛАВА I
Лучистая Клавдя в своей прежней жизни была заведующей столовой в глухой таежной Выпендряевке. Бездумно ограничив свою жизенную сферу выполнением только служебных и женских обязанностей, она даже элементарной теории относительности Эйнштейна не могла осмыслить, хотя один известный поэт, приехавший как-то в Выпендряевку консультировать литобъединение общепита, немало втолковывал ей про разные относительные теории.
- Зря вы, Клавдия Илларионовна, - говорил поэт, - замкнулись в своем пошлом мещанском мирке, не замечания иных миров, иных взможностей. Разве не хотелось бы вам чего-нибудь открыть с Ньютоном, поджечь с Геростратом, а поужинать, скажем, со мной, после литкнсультации, в двадцать один тридцать, дом приезжих, вторая дверь налево, у меня все с собой?
На ужин с поэтом Клавдя тогда, сама не зная почему, согласилась, но от поджогов и открытий решительно отмежевалась, с исконной деревенской наивностью полагая, что это один грех и баловство. Летя сейчас в лучистом состоянии рядом с ягодным уполномоченным, Клавдя поэтому строго следила за тем, чтобы не произошло между их двумя атомами взрывоопасного короткого замыкания, от которого мгновенно рождается третий лишний атом, сразу же вбирающий в себя всю енегрию, енформацию и ембивалентность всей периодической системы елементов.
- И на фига мне таки умны дети, - с грубоватой циничностью думала Клавдя, - ежли им ни носы вытереть, ни по заднице нашлепать нельзя!
И, пролетая мимо созвездия Лебедя, Клавдя беззлобно улыбнулась своей демографической безграмотности.

ГЛАВА II
Между тем в Тринидаде и Тобаго выбросили свежемороженные ананасы. Ведь с тех пор как в Париже кончились мушкетеры, Елисейские поля уже больше не засевались голубицей, и Пизанская башня совсем пришла в упадок. Правда, временами на Гульрипши еще попадался портвешок, но голос в стогу окончательно замолк, а люминьевые ложки вообще вышли из моды. Хорошо хоть места вокруг были замечательные - прямо скажем - выгодные места! Но сколько  боковой сын Петра I ни засылал на Ямайку осетровых дирижаблей, Ларошфуко никак не мог из двух в общем-то простых силлогизмов - «охрана окружающей среды» и «среда - рыбный день» - вывести хоть какой-нибудь мало-мальски приличный закон природы.

ГЛАВА III
Беззлобная Клавдина улыбка, однако, не пропала втуне, не канула в Лету. Тут же, прямо напротив созведия Лебедя, сидел в глубокой задумчивости на корявом замшелом пне сморщенный старичок-грибничок. Выйдя на персональную (были учтены его положительные заслуги в деле художественного проткновения кайзера Вильгельма на в целом отрицательной картине) пенсию, старичок-грибничок от нечего делать выучил язык страны восходящего солнца и теперь думал исключительно по-японски, хотя и с заметным нижевыпендряевским акцентом.
- Эк куды я заретер! - с укоризной смотрел старичок на бесстыдно раскинувшееся перед ним созвездие и одновременно вспоминая промашки своей художественной молодости. - Скорько есть у рюдей кароси сюжета: «Воросы Вереники», «Бризнецы», «Водорей», «Рира», «Воропас»! А я, барбес, усю жисть ребедей рисовар! Уэсь свой тарант размазар по Всеренной, куды ни заретишь - везде на креенку с ребедями натыкашься!
И грибничок с тайной завистью посмотрел вслед беззлобной Клавдиной улыбке, с шумом пронесшейся мимо и обдавшей его чем-то неизъяснимым.
- Енергию пущат, прутовка, - ласково сокрушался старичок, - а тово не понимат, психована, чо енергия не исчезат, а гравно, не возникат вновь, как учир верикий Авдотьев!

ГЛАВА IV
А в это время где бы вы думали мог быть геологический парень? В геологической экспедиции!
Вместе с геологическими мужчинами и аналогичными женщинами он сидел у простого геологического костра и участвовал в сложном геологческом споре.
Дело в том, что сегодня утром в одном из безнадежных шурфов геологу с плохой душой, Сигизмунду Ублюдечкину, удалось взять обнадеживающие пробы хорошего элитита, и в экспедиции разгорелся спор о том, имел ли он на это моральное право или нет.
Тон задавал Иван Иванович Исподкаблучный, который, несмотря на свою фамилию, нит разу не бывал ни у кого под каблуком, что служило вечным поводом для шуток и веселых розыгрышей.
Но нынче было не до смеха.
- Еволюция етого допрежь никада не допущала, - старательно развешивал Иван Иванович свои веские доводы на рогульки костра, - и нонешний случай токо подтверждат правило.
- При чем тут эволюция? - робко возразил геологический парень, в душе полностью разделяя неправильные взгляды Ивана Ивановича.
- Ты ишшо молод и я табе покамест фитанцию на обмен мнениями не выдавал, - по-отечески ворчанул Исподкаблучный. - А еволюция тут при том, чо еретит может найтить токо еретический человек, который сызмальства питался однем мороженным мясом и у которого парно мясо душа не принимат!
- Но в чем тут логика? - нервничал геологический парень, все более попадая под обаяние чуждых доводов Исподкаблучного.
- Иван Иванович хочет сказать, - объяснила геологическому парню такая же женщина, - что ты у нас хотя и происходишь, к сожалению, из дворянского рода, но, к счастью, не разорившегося. У тебя, правда, папа профессор, зато ты природу любишь. И хотя ты учился в школе с английским уклоном, акцент у тебя с нашим, марьинорощинским, уклоном, так что тебе, как говорил великий Авдотьев, и элитит в руки! А таким, как Сигизмунд, вообще не место...
Геологический парень, смущенно улыбаясь, стал испытывать пьянящее чувство открытия, подаренного ему бескорыстными и справедливыми товарищами. А уязвленный Ублюдечкин злобно отошел от геологиии в тщетных поисках своего места в жизни. Но за первым же деревом его уже поджидала разъяренная Медведица.

ГЛАВА V
Эта Медведица со смешной кличкой «Быть или не быть» мирно шишковала в тайге с незапамятных лет. Но в последнее время шишкованье сильно осложнилось тем, что ее избрали членом экологического худсовета в секцию нравственной трансплантации. Приходилось то и дело отвлекаться от медвежьей жизни, чтобы оказывать услуги членам Союза писателей. Услуги эти заключались в зверском истреблении отрицательных литературных героев, которые во множестве шлялись по безбрежным таежным просторам. Писатели направляли их в эти просторы в тех случаях, когда назревшие социально-психологические проблемы было уже невозможно решать в нормальных условиях городского культурно-спортивного комплекса. Нужны были экстремалные условия. И Медведица, слабо разбиравшаяся в амбивалентной персонификации экс-траинфернальных структур, разрешала все проблемы посредством несложной операции, именуемой членами худсовета для отвода глаз по-французски «Lapoj пo bachke».
Иной раз, устав от психологических перегрузок материально разрешаемых конфликтов, Медведица грубовато, по-таежному раздумывала: «И за што ентим писателям деньги плотют? Кажный норовит на нас спихнуть свово ероя, как кака-нибудь кукушка безродна. Понапущали разных людей в тайгу, а мы тут с имя разбирайся, какой уложительнай, какой порицательнай. А ну как я промашку дам? Далеко ли до греха без верхнего-то образованья!»
И Медведица со стыдом вспоминала случай, когда она, занятая своим медовым полумесяцем, запустила работу в экологическом худсовете и сделала «Lapoj пo bachke» непрофессионально, не на должном уровне, за что и схлопотала разносную рецензию в литературно-критическом альманахе.
Статья называлась «Больша вода на мелком месте», и многие жгучие строки из нее Медведица запомнила на всю оставшуюся жизнь. Особенно вот эти:
«Прекрасное знание современной тайги со всеми ее горестями и радостями не позволили автору пройти мимо, замкнуться в личные, а главное, растечься мыслию по древу оставшихся кадров. В результате целый ряд образов как бы выхвачен и высвечен, в то время как и во всем остальном автору удалось достичь немалых художественных высот. Досадные разнообразно-своеобразные оплошности, которые автор допускает на каждом шагу, лишь подчеркивают его искреннее стремление как бы в едином порыве воплотить, сплотить и употребить. Тем более обидно, что в такое в общем-то выдающееся произведение прокрался ходульный образ Медведицы, которая в сцене справедливости утопления отрицательного героя несправедливо говорит про речку Виляйку: «Глубины не хватат!», тем самым как бы спонтанно намекая и обобщая. Нет, госпожа Медведица! - говорим мы. Это не нашей советской речке Виляйке и не нашему уважаемому автору «глубины не хватат», а вам, именно вам, «не хватат» элементарного знания приемов наказания отрицательных литератруных героев и чувства ответственности за порученное вам дело. Мы уже не говорим о тех явных ошибках во французском, которые вы допускаете, совершая свое пресловутое «Lapoj пo bachke»!».
После этой рецензии качество медвежьих услуг значительно возросло. Спрятавшись за дерево, Медведица теперь поджидала своих пациентов хладнокровно и расчетливо. А свой коронный французский прием осуществляла молча, воздерживаясь от каких бы то ни было оценочных реплик.
...Ни Сигизмунд Ублюдечкин ничего этого, конечно, не знал. Да и не мог знать, поскольку из-за неправильного воспитания он еще в третьем классе обменял «Жизнь животных» Брема на перочинный ножик, а про Брокгауза и Ефрона вообще думал, что это старое дореволюционное название Баб-эльмандебского пролива.

ПРОЛОГ
В январе неожиданно похолодало. Вот тут-то ягодный уполномоченный и встретился в необъятных просторах Вселенной с положительно заряженным атомом по имени Эх-Эх.
Разговроились. Эх-Эх угостил уполномоченного чем-то алкосинко-потрофическим из невидимой ампулы с хорошо приметным лиловым штампом ресторана «Выхухоль» Зиминского райпотребсоюза.
- Из пашенички гоним! - уважительно заметил Эх-Эх.
А ягодный уполномоченный ничего не заметил. Он вообще никогда ничего не замечал, но об этом мало кто знал.
На него повеяло вдруг чем-то благотворным, умиротворенным, расслабляющим. Ему остро захотелось прогресса, цивилизации, полной и окончательной справедливости и совсем немножко бессмертия. Почему-то верилось, что корни окрепнут, а камни разрушатся, зерна взойдут, а плевелы зачахнут; мнилось, что енергия духа победит пендицит совести, смелый страх восторжествует над хилой храбростью, а директор ленинградского пищекомбината переименует, наконец, торт «Руслан и Людмила».
И тогда. На обрывках. Картонных коробок. Расходящихся сейчас. Угрожающими тиражами. Может быть, кто-нибудь напишет:
По небу полуночи Автор грядет.
Ничо худого не исделал, а ведь могет!
Подражал В. Дубков.
Коктебель - Сердобск - Фуэртевентура - «Славянский базар» - Бугенвиль - Марьина роща - Чивитавеккья - Огарева, 6 - Амбутасуратра - Шаблыкино - Петровка, 38 - Ихавандифулу - «Метрополь» - далее везде...


ГЛАГОЛЫ ЛЮБВИ

Когда слезы в глазах - это страшно,
Это значит - беда.
Это значит, солнце напрасно
И напрасно - вода.
Это тяжесть глыбой
На сердце повисла,
Как об лед рыба - мысли.
Разлюбил, разлюбил, разлюбил,
Позабыл.
Позабыл, позабыл, позабыл,
Разлюбил.
Что за вздор? Что за вздор? Что за вздор?
Чепуха!
Это что-то - не то, ну, конечно, не то, -
Ха - ха - ха!
Это было давно, это было давно,
Таня, в кино
Мы сидели тогда, мы сидели тогда -
Я и он
И изменой в кино, он был также как я
Огорчен.
Значит, было давно, значит, было в кино?
Значит... Нет!
На коленях лежит, на коленях дрожит
Тот конверт.
Как же быть? Как же быть? Как же быть?
Как же жить?
Ни смотреть, ни писать, ни кричать...
Ни любить.
Нет - нет - нет! Чепуха! Что за вздор!
Может быть,
Прилететь, расспросить, умолять,
Тормошить?
Не понять, не простить, не винить,
Не забыть.
Не ругать, не молчать, не стонать,
Не молить.
Ничего! не шептать, не ласкать, не ворчать?
Не кричать.
Только письма,
              давнишние письма
                читать...


Если ты опять грустишь, значит,
Вся вселенная с тобой плачет,
И в продымленных насквозь парках
Плачут листья у берез ярких.

Брови часто мы с тобой хмурим,
А в сердцах у нас гостят бури.
И в причинах этих бурь ложных
Разобраться нам с тобой сложно.

По аллеям я брожу тихо,
Не пущу в твою судьбу лиха.
Чтобы высветить твои грезы,
Собираю я с берез слезы.



ПЕСЕНКА О ПЛОХОЙ ПОГОДЕ
Подражание Э. Рязанову

У природы нет плохой погоды.
Хоть природе в этом повезло.
Ей и с человеческой породой
Очень много всяческих забот.
Дни сменяют ночи бесконечно,
Оттеняя мира благодать.
ТО, что Бог придумал так беспечно,
Надо бесконечно исправлять!
Бесконечно надо исправлять.
Милостей не ждали от природы,
Стали мы природу улучшать.
Даже нехорошую погоду
Научились ловко создавать.
Мечутся циклоны беспрестанно,
Видно сразу: им не устоять.
То, что Бог придумал так спонтанно,
Будем непременно устранять!
Непременно будем устранять.
Устранили тиф мы и холеру,
Раку говорим: «Ну, погоди!»
Прищемили малость честь и веру,
То ли еще будет впереди!
Впереди вселенские купели,
Впереди космический блиц-криг.
То, что сотворил Бог за неделю,
В щепки разнесем за один миг,
За один единственный за миг.




ГЛАЗА БЕССОВЕСТНЫЕ
Подражание нравоучительной статье

Алкоголичка Светка Иванова стояла перед зеркалом и любовалась свежеподбитым во вчерашей пьянке глазом. Давно нестиранное платье молодой особы явственно лоснилось на локтях и других выпуклых местах. Волосы были спутаны и сильно напоминали уцененный парик, несколько лет пропылившийся на прилавках комиссионного магазина.
- Переодеться, что ли», - лениво подумала морально разлагающаяся женщина, потом вспомнила, что она приглашена сегодня на комиссию по делам несовершеннолетних, и не стала приводить себя в порядок.
- Нельзя подводить корреспондента Г. Проворина, - продолжала размышлять потерявшая всякий стыд женщина. - В газетном отчете о заседании комиссии исчезнут все берущие за душу детали, если я умоюсь и причешусь.
И алкоголичка Светка отложила в сторону выщербленную во многих местах грязную расческу.
В это время за окном требовательно прозвучал сигнал милицейского «газика».
- Заходи, Шурик! - отвратительно улыбаясь, проговорила Светка прокуренным голосом и поднялась навстречу входившему в квартиру отличнику по борьбе сержанту Шустрикову.
- Вот, - сказал Шустриков, брезгливо морщась, - мы уж знаем, что сама ты не явишься, потому и приехали к тебе лично, чтобы провести с тобой определенную индивидуальную работу. А где же твой начинающий алкоголик и будущий преступник Митя? - поинтересовался Шурик, с отвращением озираясь в комнате.
- Если не ушел в дурную компанию, то тут где-то должен быть, - пробормотала Светка с пьяной озабоченностью и, морально опустившись еще ниже, стала шарить по углам комнату, раздвигая кучи грязного белья и гремя пустыми бутылками.
В это мгновение дверь широко распахнулась. В воздухе запахло грозой. Тучи над городом встали. И на много километров вокруг резко снизидась на некоторое время преступность среди подростков. Это гневно погромыхивая кожаной курткой и обличающе стуча югославскими ботинками, в комнату ворвался Г. Проворин:
- Если не ошибаюсь, Светлана Николаевна Иванова? - строго спросил Г. Поворин, и его гневный взгляд мгновенно просверлил две аккуратные дырочки на безобразном платье опустившейся женщины.
- Да, - пролетепата Светка, прикрывая руками обнажившееся в двух местах несвежее тело.
- Что же это вы, дамочка! - благородно сказал Г. Проворин. - На прошлом заседании комиссии вы пообещали общественности, что покончите, я об этом, естественно, оповестил через газету общественность города, а вы и не думаете выполнять обещанного! Что вас удерживает? Не все еще спиртные напитки употребили? Хотите содеять еще несколько антиобщественных проступков? Все вам мало?
- Дак ведь я... это... сынок мой... Митя... жалко...
- О сыне можете не беспокоиться, - заверил Г. Проворин. - Мы его поставили на учет в детской комнате милиции. Закончит школу - передадим в медвытрезвитель. Короче говоря, он в надежных руках! К тому же я лично считаю своим священным долгом своевременно и документально сообщать читателям о каждой его очередной грязной проделке. Так что мы вас больше не задерживаем. Кладите на стол ваши водительские... то есть, хм-м, родительские права и - прощайте! Впрочем, хотя вам и нечего сказать, так уж и быть, скажите свое последнее слово. Я сегодня добрый: Мария Ивановна из детской комнаты милиции по секрету сообщила мне, что преступность среди подростков, к сожалению, повышается, так что, к счастью, мои обличительные материалы теперь будут идти в каждом номере газеты. Ладно уж, говори свое последнее несправедливое слово, хотя я о таких, как вы, уже давно все сказал!
- Григорий! - проговорила потерянная для общества женщина. -Я, конечно, недостойна вашего внимания, но я действительно хочу сказать. До вас, Григорий, на моральные темы в газетах писал другой человек, звали его, кажется, Федор Михайлович. Так он утверждал, что судить людей нужно не по тем мерзостям, которые они совершают, а по тем великим и святым идеалам, о которых они воздыхают в душе своей. Он говорил, что людей, даже преступников, жалеть нужно, что всякий самый низкий человек достоин внимания, чуткости, снисхождения, а не публичной нравственной казни. Что каждое преступление, каждый вывих в человеческой судьбе является следствием определенных причин, что...
- Знаешь, Светка, - доверительно перебил Г. Проворин падшую женщину. - В те времена, когда работал названный тобой журналист, действительно бытовало ошибочное мнение, что только доброта и красота спасут мир. Но, во-первых, этот журналист был сумасшедший, эпилептик по-научному. Во-вторых, тогда не было активной общественности. Ты только вдумайся, Светка: ихний Раскольников, убивший старушку, вынужден был длительное время сам себя терзать и наказывать, пока, наконец, Порфирий его не прижучил!
- Но ведь Раскольников пошел на каторгу уже практически раскаявшимся, то есть готовым к иной, светлой жизни! - вякнула зарвавшаяся Светка.
- Правильно! - непримиримо возразил Г. Проворин. - А куда в это время смотрела общественность? Почему она допустила, чтобы человек сам в себе все преоборол?
- Так ведь это и важно, чтобы человек сам дошел до оценки своих поступков! Общественность в этом ему может только слегка помочь, если будет действовать ненавязчиво и деликатно! - заявила вконец обнаглевшая дамочка.
- Нет, Светка, - терпеливо разъяснил Г. Проворин, - ничего ты, оказывается, не поняла в жизни. И это очень странно, потому что мы тебя уже один раз штрафовали на двадцатку. Неужели даже этот жестокий урок не пошел тебе впрок? Ну хорошо! - Г. Проворин тяжело вздохнул и сделал последнюю попытку протянуть руку помощи этой бесполезной судьбе. - Ну хочешь, мы тебя еще раз вызовем на заседание комиссии? Хочешь, будем при тебе стыдить твоего сына, а при нем - тебя вместе с твоим очередным сожителем? А чтобы вы поверили в наше искреннее участие, мы в конце оштрафуем тебя, теперь уже на тридцатку, а, Светк? Соглашайся! Я ведь тебе добра желаю!
Но алкоголичка Светка смотрела на Г. Проворина широко открытыми бессовестными глазами, и по всему было видно, что она никогда не поймет тех высоких побуждений, которые водят луженым сердцем и каленым пером этого замечательного журналиста современности.
...Вечером того же дня журналист Г. Проворин допоздна засиделся один за своим рабочим столом. Накинув на плечи оренбургский пуховый пуловер, а югославские ботинки, наоборот, откинув, он сочинял очередную хорошую статью о плохих подростках и безответных родителях. А в это же самое время алкоголичка Светка Иванова вместе с сыном допускала очередное распитие спиртных напитков, купленных на ворованные деньги подростком Митей.
- Подросток! - с дурацким юмором говорила Светка, обращаясь к сыну. - Давай с тобой выпьем за то, чтобы этот достойный человек, Г. Проворин, никогда не имел оснований считать нас своими друзьями! Пей, дурачок, пей! Я ведь тебе добра желаю...

ИКАР

Когда счастливый сын Дедала
Взмыл к солнцу, как к судьбе иной,
«Не мой, не мой!» - земля страдала,
А небо хмурилось: «Чужой!»

А он летел туда, где не был,
Туда, где ширилось Нельзя.
«Куда? Куда?» - пугалось небо,
«Зачем?» - тревожилась земля.

А он сгорал в полете сложном
Не потому, что мудр и смел,
А потому, что осторожным
Быть не умел. И не хотел.

Он знал: пока душа крылата,
Ей невозможно не летать.
А воск здесь ни при чем, ребята,
И ни при чем здесь крыльев стать.

Да, он упал. Да, он разбился.
Рок отомстить ему сумел
За то, что высоко стремился,
За то, что многого хотел.

И зыбко покачались вербы,
И смылись простыней поля.
«Упал», - стряхнуло перья небо,
«Вернулся!» - охнула земля.

И стало благостно, привычно.
Все возвратилось в свой предел.
Переступить за круг обычный
Никто уж больше не хотел.

На тыщу лет настала Небыль.
Скучают в праздности поля.
«Ну кто же? Кто?» - тоскует небо.
«Когда?» - волнуется земля.



КОМУ СИДИМ?

Иван Семенович взглянул на часы и тут же дверь его кабинета чуть приоткрылась. Тот, кто привел ее в движение, всегда так делал: приоткроет чуть и с минуту с удовольствием читает вырезанное золочеными буквами на закопченном стекле: «Пшикин Иван Семенович, заместитель начальника отдела комплектации.» И уж потом только входит. И если бы в кабинете в это время, кроме Ивана Семеновича, углубившегося в бумаги, был еще кто-нибудь, ну, хоть Мария Михайловна Свирина из бухгалтерии, которая, постоянно берет чайник в отделе комплектации, то она, конечно, узнала бы в вошедшем Петра Ильича Свистковского, сослуживца Ивана Семеновича, сидящего через коридор налево, в отделе неликвидов.
Ну, это Свирина. А Иван Семенович, предельно занятый бумагами, и не глядя знал, что это Свистковский. Он вообще знал о Свистковском все и давно. Последнюю новость о сослуживце Иван Семенович узнал лет пятнадцать назад, когда верные люди сообщили ему, что Петр Ильич бывая в командировках, представляется своим новым знакомым точно так, как вырезано золочеными буквами на закопченном стекле соседнего кабинета: «Пшикин Иван Семенович, заместитель начальника отдела комплектации». Иван Семенович еще тогда несколько дней думал об этой странности. Должность у Петра Ильича была точно такая же - заместитель начальника отдела, фамилия вроде бы даже поблагозвучней, и зачем Свистковскому понадобилась эта фальсификация Иван Семенович так и не решил.
За двадцать лет безупречной службы на посту заместителя начальника отдела комплектации Иван Семенович отвык разгадывать тайны и решать задачи. Комплектация того, что должно было комплектоваться, происходила где-то сама собой и помимо него. Иван Семенович только изредка подписывал бумаги. По большей части многостраничные реестры с такой уймой разнообразнейших наименований, что в ожидании курьеров, уносящих эти реестры куда-то за пределы кабинета, Иван Семенович, бывало, подолгу и с увлечением читал их.
За этим занятием и заставал его обыкновенно Петр Ильич. Один раз в день он  обязательно пересекал коридор и, задержавшись на минуту для известной уже надобности у двери Ивана Семеновича, заходил навестить его.
Почему он любил разглядывать табличку на двери Ивана Семеновича Петр Ильич и сам не мог объяснить в точности. Смутно он чувствовал какое-то преимущество комплектации перед неликвидами, хотя факты их конторской жизни никак не подтверждали эти волнующие предчувствия. Ведь реестры, которые подписывал Иван Семенович, после недолгого путешествия по реальной действительности попадали на стол Петра Ильича. В его кабинете они лишь перепечатывались, получая новую шапку в соответствии с профилем отдела. Так что перед тем как совершить свой обязательный ежедневный переход к Ивану Семеновичу, Петр Ильич в своем кабинете занимался практически тем же: читал реестры, которые незадолго перед тем читал Иван Семенович. Преимущества комплектации чудились Свистковскому, возможно, в том, что в самом этом слове подразумевался привкус чего-то созидательного, деятельного, витали какие-то призраки предприимчивости и энергии. Слово «неликвиды», напротив, отдавало затхлостью заброшенных подвалов и освещалось мутным светом безнадежности и явной ненужности людям.
Эти предполагаемые, предчувствуемые профили отделов каким-то непонятным образом проецировались на характеры наших героев, но не только прямым, а и перекрестным способом, так что в глубине души Свистковскому и Пшикину иной раз одинаково тоскливо было и от подвальной затхлости неликвидов, и от призрачной энергии комплектации.
Старые приятели за давностью лет знакомства разговаривали между собой мало. Но случались у них порой и прелюбопытные диалоги, которые приходили с неотвратимостью цунами и которые с каждым разом оставляли в душах замечательных работников комплектации и неликвидов все более ощутимые разрушения.
Обыкновенно, заходя к Ивану Семеновичу, Петр Ильич подолгу молча сидел в дальнем углу кабинета, благодушно, но с некоторой ироничностью, поглядывая на товарища по труду. Иван Семенович, не оставляющий своих бумаг, также медленно наполнялся благодушием и отеческой взыскательностью одновременно. Эта атмосфера пляжной умиротворенности и неги нередко продолжалась и во время разговора, так что, откуда приходила волна ценами, когда она зарождалась и отчего, не знал решительно никто. Даже Мария Михайловна Свирина. Хотя она была членом месткома и уже два раза путешествовала в туристические страны по зарубежным путевкам.
- Или вот, взято сказать, сейчас цены повысили на приемную стеклотару. Думал я, думал и ничего не придумал. Кому это нужно и какую это роль имеет для народного хозяйства?
Разговор начинал обыкновенно Петр Ильич и начинал всегда вот так неожиданно и с туманной витиеватостью. Но сколь бы ни была неожиданной первая фраза, Иван Семенович тут же, без всякой подготовки, выдавал ответную:
- А уж это у нас так! Левая рука не ведает, чем занимается правая.
Таким образом, разбивались горки. А дальние уж шары, постепенно набирая скорость, со стуком и грохотом сшибались, разлетались и падали на пол, минуя лузы, перескакивая через борта.
- Пьяниц этим только ублажили, им двойная цена идет, а чтобы, взять сказать, порядку в приемных пунктах стало больше, так и этого нет! - развивал Петр Ильич.
- А я вам всегда говорил, - голосом, как перед аудиторией, внушительно и с расстановкой подхватывал Иван Семенович, - и сейчас говорю: пока - мы - не наладим - настоящего - строгого - прохождения - бумаг - по всем каналам - во всех учреждениях - нигде - никогда - никакого - толку - не будет! Хоть ты тут три коммунизма построй - а выйдем один убыток!
- Эт ты к чему? - выскакивает из колеи налаживающегося разговора Петр Ильич.
- А к тому! Ладно. Далеко за примером ходить не будем. Секретарши нашего директора. Пять человек! Пять! А что они...
- Да где ж ты взял пять-то? - перебивает Петр Ильич. - Марина, да Полина. Две всего сидят у него в приемной.
- Правильно! Сидят - две. А Анна Трофимовна Маркина - это три?
- Так она же...
- Опять - она же! Она же, правильно ты говоришь, считается инженером в плановом, а работает секретарем-машинисткой и сидит, как ты знаешь, в машбюро. Это тебе три. И, наконец, Светлана и Божена. Тоже в машбюро их посадили, а на самом деле они курьеры, ходят по коридору, ногти сушат, как будто сам не замечал! Вот тебе и пять. И все они, учти, в секретариате фактически состоят.
- Оно, конечно, это разбухание штатов,.. - осторожно нащупывает точку опоры Петр Ильич.
- Э, нет! Не скажи! Это не разбухание. Просто они должны сидеть где им положено, в смысле работать. Понимаешь? Ра-бо-тать! А что мы видим вместо этого? Приносят мне вчера циркуляр из центра. Ну, циркуляр, как циркуляр, ничего особенного: просим обратить, усильте там внимание и так далее. Ага, читаю это я и вдруг - этак отвлекся наверх взглядом, и прямо ахнул! В верхнем, значит, правом углу, где у нас регистрационный штамп обычно ставят - его еще, помнишь, Василий Прокофьевич Онисимов, покойник, царство ему небесное, вырезал. Умелец был по этой части, ну и штампик, ты же знаешь, прелесть какой вышел! Так вот, смотрю я, никакого там тебе вверху штампа не стоит, а эта Полина - попа из кремилина - я ее по почерку узнал, пишет своим корявым: «Выходящий номер такой-то»! Господи! Голова-ноги! Земля-небо! Свет и тьма! Вот и думай, человече, чего эта красавица хотела изобразить: то ли входящий, то ли исходящий!
- Ну-у-у... - мучается Петр Ильич в поисках своей темы.
- Что? Скажешь, мелочи? Правильно, мелочи! Да только какие же это мелочи, когда человек путает входящую бумагу с исходящей? И какие же это мелочи, когда тут налицо безграмотность и не - вни - ма - ние! С таких мелочей и идет все у нас наперекос. Голова-ноги!
- Оно, Иван Семенович, бывает еще и так, что эти девки молодые иной раз и назло так делают, специально. У того же Василия Прокофьевича внучка. Закончила она ПТУ это наше. Ну, направили ее, значит, на железобетонный завод и приставили там резать и гнуть эти петли такие из проволоки, за которые потом плиты краном берут. Ну, такая простая деталешка, в виде буквы «Л». Ее еще этак в бетон втыкают, когда он мягкий, а потом...
- Да знаю! Что дальше-то?
- Ну, что дальше? Дальше, гнула она эту «Л» месяц, другой, а потом - хвать, исчезла девка! Ни привета, ни расчета. Только на ее рабочем месте нашли большой лист железа, а на нем электросваркой, значит, написано: «НадоеЛо!» И все буквы-то нормальные, маленькие, а эта «Л» огромная такая, во весь лист! Ясно, что назло сделала, специально. А сама потом на дальний восток укатила, на стройку какую-то.
- Вот я и говорю вам везде: прав у них много, а работать-то они и не хотят! Так, уматать куда-нибудь подальше, пяль в глаза пустить - это пожалуйста! А вот чтобы вдумчиво работать, кропотливо, чтобы по порядку все, по закону, чтобы где входящий, где исходящий...
- Или вот этот канал сейчас думают строить, из Сибири в Азию, - вставляет нетерпеливый Петр Ильич.
- Это же форменное безобразие! - взрывается вдруг Иван Семенович, вскакивает из-за стола и начинает нервно шагать по тесному кабинету. - Что мы тут делаем? Кому мы тут сидим? Мучаемся над бумагами, стараемся, чтоб все было по форме, по порядку, как положено. И все это для того только, чтобы эти мокрохвостки невнимательные смазали все наши труды! Это же никакого терпения не хватит! Ей, видите ли, лень достать нагнуться штампик из-за стола, - а может, и потеряла уже! - нет, пишет своим корявым неизвестно что. Ох, докатились, вот доработались! Голова-ноги!
- Все эти цены на бутылки, все эти каналы, - Петр Ильич перехватывает инициативу в разговоре быстро, но пока еще тихим голосом, и уже начинает зло поглядывать на Ивана Семеновича. - Вот раньше бутылки и вовсе не принимали, а зайдешь, бывало, в магазин...
- Раньше! Раньше! - вскрикивает Иван Семенович. - Что ты мне тут разбутылкивался! Раньше и секретарши другие были. Сидят, бывало, за старенькими машинками, и бумага-то у них не такая лощеная, и дыроколов почти никаких, а она ее так обработает, так поднесет, что любо-дорого. Потому что старались! А ты - каналы, каналы! Да взять хоть те же и каналы. Разве бумага сейчас по каналам идет? Ну, отправил ты заказ-наряд, ну сиди и жди, пока люди с ним разберутся, как  следует. Нет! Врывается ко мне на днях этот Комов - снабженец, ни здравствуй, ни прощай, а сразу: «И что вы мне сидите тут, и чем вы тут думаете, и у нас на заводе и так неликвидов полный склад, а вы мне неизвестно что направляете!» И пошел, и пошел разоряться, как будто я ему бабу Ягу подсунул вместо его жены - красавицы. Да если бы у меня в реестрах одни принцессы значились, стал бы я ему неликвиды сплавлять?!
- Заелись, заелись, Иван Семенович, и уже хек за рыбу не считают. А мне, думаешь, легко приходится с неликвидами? Сижу на них... сижу на них, как таракан на грязной посуде. А питаться-то надо, надо, Иван Семенович! Я вот давно замечаю, что чистоплюйством вы тут в отделе комплектации занимаетесь. Все у вас новенькое, все с заводиков, вот и мечтаете про какие-то бумаги со штампиками, да чтобы почерк был у Полиночки не корявенький. А нет, чтобы в гущу событий заглянуть, чтобы лицом к лицу с действительностью, чтобы у нас бутылки эти в каналы не бросались и не бились там! Ведь нам же в этих каналах, или, скажем, прудах, купаться и плавать. Нам! Купаться и плавать! Купаться и плавать! Купаться и плавать! И мы же в них - бутылками?! Штампиков ему захотелось! Задурили людям головы своими штампиками, а мусоровозки без запчастей стоят. Куда людям пустую тару складать, если ее в магазины не принимают, а балконы есть не у всех!? Я вам спрашиваю, пень циркулярный!
- Ты чего это на меня пошел? - опешил Иван Семенович.
- Того! - ярился и подбадривал себя резкими вскидываниями головы Петр Ильич. - Того, что кончается на «О»! Сидят, понимаешь, круглыми нулями и никакой им реальной заинтересованности в фактическом смысле дела!
- Тю-ю, дурень, - расстраивается Иван Семенович, - ты на кого взъерошился-то? Я ему дело говорю, а он...
- Ты мне своими бумагами не забрызгивай насущную необходимость дела и вытекающие реальные потребности, ты мне...
- А я тебе кричу, ты прекрати мне персональное дело гнуть, - возвышает голос Иван Семенович и идет грудью вперед на Петра Ильича. - Ты мне прекрати катить бочку на чужой огород!
- А я тебе еще прибавляю, - тоже встает в позу Петр Ильич, - чтобы ты не путал свои штампики с хреном и редькой! Тут не в этом дело, а в окружающей среде, с которой нужно бороться и защищать необходимые интересы!
- Да тебе, горлопану, самому давно необходимо лечиться для интересу всего человечества! - вопит уже Иван Семенович.
- Закомплектовалась ты, старая перечница, заштамповалась в своих бумажных прохождениях, ни дно тебя не интересует, ни покрышка! - издевается Петр Ильич.
- Сдохнешь ты в своей окружающей среде и никто тебе оградку не сварит из неликвидного железа! - злобно улыбается Иван Семенович.
- А ты протухнешь в своих чернилах и вспоминай тогда, как тебя звали!
- Это ты мне, Пшикину?! - задыхается от ярости Иван Семенович.
- А это ты мне, Свистковскому?! - вторит Петр Ильич.
- Я тебе кричу - замолчи! - надрывается Иван Семенович.
- Нет, это я тебе кричу - замолчи! - приказывает Петр Ильич.
И дальше уже голоса сливаются в один сплошной крик, и уже не понять, где неистовствует Иван Семенович, а где выходит из себя Петр Ильич, только вырываются из клубка звуков отдельные слова: кому?.. кому?.. кому сидим?.. Кому молчим?.. Кому кричим?..
Им-м.. им-м.. им-м.. им-м.., - начинают вибрировать стены кабинета, и автор этой истории незримо выходит в коридор учреждения. За дверью он бросает прощальный взгляд на вырезанное золочеными буквами на закопченном стекле:
«Заведующий отделом комплектации и неликвидов Иван Ильич Пшикин-Свистковский».
- Ну и дела... - злобно думает автор, покидая учреждение. Он-то прекрасно знает, что бывает после таких бурных сцен с Иваном Семеновичем Пшикиным и Петром Ильичем Свистковским. Ивана Семеновича теперь много дней будет преследовать панических, парализующий страх перед городским транспортом. Будут чудиться сокрушительные аварии, кровавые наезды, вой сирен и запоздалый скрежет тормозов. Этот страх будет преследовать его дома, на улице, в очередях, даже в коридорах учреждения, ибо все эти ДТП произойдут именно там, где в роковой миг будет находиться Иван Семенович.
Еще горше и загадочней будут мучения Петра Ильича. Ежеминутно, ежесекундно он будет ожидать какого-нибудь необъяснимого явления природы, небесного катаклизма, извержения всех дремлющих вулканов сразу, небывалого землетрясения - и в любом случае в эпицентре катастрофы будет Петр Ильич.
И все это будет продолжаться до тех пор, пока ровные строчки реестров, гладкая бумага, мягкий колер стен, приятная прохлада изолированных столов и приглушенная музыка  шагов секретарш в коридорах не изгонят из встревоженных душ и умов потные, взлохмаченные призраки непокоя, смятения, глухого протеста и неясных желаний.

ЛАБОРАТОРНАЯ РАБОТА

Но что же такое милое я чувствую? Такое милое, такое, такое.
Л. Андреев. Полет.

— Вы знаете, мне бы не хотелось с вами разговаривать, как с известной актрисой. Скучно и тысячу раз было. Ваши любимые роли? А кого бы вы хотели сыграть? Ваши отношения со зрителем, с партнерами, с режиссурой? И, конечно же, конечно же, извините за банальный вопрос, ваши ближайшие творческие планы? Игра, в которой все заранее известно! Даже если вы ответите на все эти глупые вопросы оригинально, самобытно — а прилично ли требовать от хорошей актрисы оригинальности в обычном интервью? — то все равно ваши ответы будут в лучшем случае любопытны, не более. Смотрите-ка, скажет какой-нибудь любитель интервью и ваш поклонник, оказывается, актриса С. не совсем разделяет принципы волевой режиссуры Р., а я-то думал, что у них полный творческий тандем! И кроме того...
— Простите, мне, может быть, уйти? Вы так... обильно говорите, что я думаю, вы и без меня сочините ваше интервью.
— Да нет! Я просто объясняю, чего бы я хотел. Я бы хотел... Знаете, как бывает в юности? Идешь по улице, энергичный и веселый, по спешным делам или вообще без дела, и вдруг видишь, сидит на скамейке в парке девушка. Красивая или так себе, но все равно загадочная и незнакомая. Кого-нибудь ждет, чего-то обдумывает или просто смотрит на деревья. Ужасно интересно! Только что ничего не было, просто улица, просто люди, просто парк — и вдруг сидит незнакомая девушка на скамейке и смотрит на деревья! Поразительно интересно, ново, неповторимо! И вот садишься невдалеке и тоже невнимательно смотришь вокруг. Сейчас будет произнесено первое слово, будет сейчас первый, неважно какой, взгляд, потом первые фразы, скорее всего незначительные ( «Вы не знаете, который час? Ах, вот как! Спасибо!»), но такие важные! И вот уже можно спросить, как ее зовут. Вы представляете, какая это радостная жуть — впервые узнать имя незнакомой девушки? Заранее знаешь почти наверняка, что ничего удивительного не услышишь. Ну Света, Лена, Таня, Марина, Наташа. Ну в крайнем случае Эля, Вика, Гюльнара. Да и какая, собственно, разница! Но чудо в том, что ничего не знаешь: просто ресницы, глаза, губы, нос, пальто с чуть приподнятым воротником, сапоги с прилипшими к подошвам листьями, руки в широких карманах — и вдруг это все называется Оля! Или Надя. Или Вера. Без разницы, просто — узнал! Огромный запас информации! Такой бесконечный, что просто можно встать и уйти, оставив девушку, может быть, в недоумении. Встать и уйти, потому что если узнать больше, то просто не справишься, не хватит тебя, испортишь все! Но не уходишь, конечно, потому что за каждым новым словом, поворотом головы, взглядом — такая бездна неизвестного, незнакомого, неповторимого. Вы только представьте себе! Оказывается, она — эта Ира, допустим, — оказывается она учится в технологическом техникуме и одну из преподавательниц у них зовут Балёра. Что за странное прозвище, вы скажете? О, это очень печальная история. Как почти все в настоящей жизни. Оказывается, когда преподавательница была совсем еще молоденькая, студенты послевоенных лет прозвали ее Балериной за легкость, изящество, тонкость. Потом с годами все это исчезло, ушло, Балерина стала грузной, дородной женщиной. Соответственно заменилось постепенно и прозвище, стало... Вы представляете — Балера? Что за странное, неуклюжее, неведомое слово! Прозвище, которое выросло, состарилось, потяжелело вместе с человеком. А Ира произносит его так, как будто...
— А вот у нас в школе было... простите, я вас перебью... Мы одну учительницу Невестой звали. Она была такая женственная, мягкая, домашняя вся. Тогда еще нельзя было, а она с нами по секрету о мальчишках говорила, о любви, о семейной жизни. Не стеснялась делиться с нами своей мечтой о предстоящем собственном замужестве. Только что-то это все откладывалось, тянулось что-то, да и свадьба потом как-то прошла тихо, незаметно для нас, а в 10-м уже классе на урок литературы вдруг пришел другой преподаватель, и на перемене мы точно узнали: Невеста в декрет ушла. «Девочки! Невеста в декрет ушла. В декрет ушла Невеста! Ушла Невеста в декрет», — на разные лады шушукались мы несколько дней, приподнимая бровки и оглаживая платьица. А после этого прозвище вскоре исчезло совсем, как будто его и не было. Я позднее узнавала в младших классах — они ее просто Еленой Сергеевной звали... Вы что-то про Иру хотели...
— Да при чем здесь Ира! Я говорю, хорошо бы вот так встречаться людям — и не только для интервью — без определенных обговоренных целей, без домашних заготовок, с единственным условием: если что-то возникает между ними. Что-то настоящее. Это ведь такая ценность, такое чудо, всегда неожиданное и неповторимое. Но и как же мы зато его гоним! Как боимся, как загоняем в темные углы, выставляем вокруг сторожевые посты и зорко наблюдаем: здесь еще оно, трепыхается еще, дышит? А вот мы его потеснее обрамим правилами да инструкциями, да язычками острыми прочешем, авось и приобретет долгожданную благообразную форму. Мертвенькую, правда, без граней, без блеска мысли, без сияния глаз. Но зато упаковка удобная! Этакий славненький контейнерчик, в любой светлый путь можно отправлять, в любую эпоху. И вот чем больше и надежнее упаковываем все живое, непокорное, неожиданное, незаконное, тем громче стенания вокруг: ах, как хочется настоящего, да где же взять его, разве что в редких неспешных книгах! Я вот тоже в юности стихи писал: «Уйдем в леса, вдали стоящие, где нет вокзалов, поговорим про настоящее, его так мало!» «Глупости! Настоящего не мало, его очень много, потому что все — настоящее! Но оно прячется, уклоняется от наших прямых взглядов, потому что мы слишком все организовываем, регламентируем, рассчитываем, упаковываем. А ведь настоящее — это просто то, что происходит. То, что приходит, является, наступает, властвует. А все остальное уже от лукавого: придумано, измышлено, навязано. Якобы для пользы, для порядка, для процветания.
— Так! Мне с вами уже почти интересно. Интервью, как я понимаю, побоку? Отлично! Давайте говорить по-настоящему. Если по-настоящему, то вы просто-напросто нарушаете правила игры. Люди с незапамятных времен как бы договорились: вот это мы понимаем, а это как бы не понимаем, вот это мы видим, а это как бы не замечаем, об этом мы говорим, а про это только думаем и ни за что никому не признаемся. Отсюда и возникают рамки, правила, условности, против которых вы так восстаете. Вот у меня сейчас репетиция. Это условлено. Там люди собрались, меня ждут, а я тут философствую с вами.
— Но вы же сказали, что вам вроде бы интересно?
— Ну, во-первых, я сказала «почти», во-вторых... Это ведь всегда привлекает, когда кто-то искренне начинает выламываться из рамок, нарушать правила игры. Разве не интересно: все туда, а он — неизвестно куда, сам по себе! Но это настолько же интересно, насколько и опасно.
— Опасно?
— А вы не догадываетесь об этом?
— Не может быть опасным человек с твердыми гуманистическими убеждениями, желающий абсолютной внутренней свободы не только для себя, но для всех!
— Вы или наивны на сто процентов, или прикидываетесь для интересности. Да вы соберите вместе троих — всего только троих! — людей и предоставьте им действовать с абсолютной внутренней свободой. Вскоре такой ад начнется, что и вообразить трудно! Как можно не понимать таких простых вещей? Мне даже неудобно приводить примеры, настолько все очевидно. Возьмите семью, бригаду, завод, институт, отрасль, государство, наконец. Как можно обойтись без планов, расчетов, договоренностей, как можно без обговоренных целей, намеченных сроков, установленных границ! Вы пользуетесь тем, что я клюнула на вашу авантюрную философию, и смеетесь надо мной?
— Скорее я плачу и рыдаю. Примеры я и сам слишком хорошо знаю или могу представить в общих чертах. Но вот вы сказали о целях. А какие вы имеете в виду цели? Ну, скажем, выполнить годовой план, купить сервант в квартиру, построить новый город, открыть очередной кварк, наладить связи с сопредельным государством, поистрепавшиеся за годы разных игр, — что еще? Накормить всех семью хлебами, устроить общий мир под оливами, добиться полного и окончательного расцвета искусств и ремесел? Эти цели вы имеете в виду? Тут я вам открою один ба-а-альшой секрет для нашей маленькой компании: никакие это не цели! Вы подумайте: они ведь существуют тысячи лет, иногда даже частично осуществляются, но человечество в общей своей массе до сих пор далеко не только от гармонии, но от элементарной устроенности. Да и про всякого отдельного человека не скажешь, что он задыхается от избытка счастья. И, пожалуйста, не приводите мне в пример дутые факты цивилизации: победу над эпидемиями, сокращение ручного труда и тому подобный мизер. К тому же многие наши вековые достижения смазываются одной-единственной атомной бомбардировкой, одной только численностью ныне голодающих. А если этого мало, то остальное довершат ежегодно исчезающие безвозратно виды растений и животных, прогрессирующая гиподинамия и...
— Вы сомневаетесь, что мы тоже иногда газеты почитываем?
— Нет, я вам пытаюсь грубо и зримо показать результаты игры по правилам. Представляете? Тысячелетия игр, и в результате — ни-че-го!
— Пожалуй, мне пора на репетицию. Я думала, вы искренний, увлекающийся человек, которых я люблю и ценю за их душевную незащищенность, за умение забросить якорек сомнения и вопроса далеко вперед. А вы, кажется, вообразили себя мессией, который знает, как надо правильно начать жить с понедельника. Уж признайтесь, что знаете! Не скромничайте.
— Так вот, про Иру. У нее дома, в какой-то там Семипалатинской, что ли, области, есть электрический утюг, который давным-давно поломался, представьте себе!
— При чем здесь утюг?
— При том, что игра по правилам заводит нас слишком далеко. Нам только кажется, что вот спланируешь — и все будет ладненько. Вот наметишь сроки и выдюжишь. А выходит все наоборот. Игра по правилам ведет к искажению истинных целей, ограничивает человеческие возможности. Да чего там! Просто ведет к хроническому непониманию между людьми. Вот вы сейчас привычно спрятались за иронию. А почему бы не признаться, что испугались? Ведь это нормально! И это действительно страшно: тысячелетия спланированных игр, и никаких результатов! А еще, наверное, страшнее, когда из сугубо рациональной действительности вдруг появляется некий тип с дикими инфернальными идеями. Соткался из ничего, как говорится у Булгакова!
— Вы любите Булгакова?
— Меня сейчас интересует ваш испуг и ваша реакция на него!
— Вы!..
— Я не кричу на вас, я радуюсь, что вы испугались, но опечален тем, что вы скрыли свой испуг, подавили его, как будто вы не женщина, не тонкая актриса, а какой-нибудь госсекретарь на дипломатическом приеме.
— Нет, вы все-таки кричите на меня! К тому же запутались совсем. Вызывать и подавлять чувства — моя профессия!
— К черту вашу профессию! Мы с вами не в театральной гостиной, где умные люди беседуют по глупому сценарию, поэтому извольте следить за моей мыслью! Было бы здорово, я говорю, если бы люди однажды испугались...
— Ах! Мало нас, бедных, пугали и пугают. Радио по утрам боишься включать.
— Пугали. А надо самим испугаться, каждому в отдельности, но всем вместе. Содрогнуться от ужаса мировых бед, всех этих неправд, несправедливостей, неправильностей, несоразмерностей, которые терзают нас всех вместе и поодиночке. Ведь мы же все на волоске висим. Вспышка — и не останется от нас даже квитанции из ЖЭКа, одиноко шуршащей в пустом космосе, как красиво придумал Евтушенко. А спеси в нас! Самодовольства! Успокоенности! Да не разучились ли мы вообще испытывать обыкновенное человеческое чувство страха? Не утратили ли вообще биологической способности бояться? Я уж не говорю об особом таланте пугаться за все живое, несчастное, подвергающееся унижению, насилию, искажению. Как Маяковский испугался за упавшую лошадь, как Булгаков боялся за душу человеческую, разъедаемую бюрократизмом.
— Нет, давайте все-таки что-нибудь одно: или живительность первого непосредственного впечатления, с чего вы начали разговор, или мысль о спасительной миссии страха, которую вы начали сейчас развивать. Ведь если все обо всем, то это ни о чем получается.
— А зачем вам нужно обязательно о чем-то? Разве не важнее — как? Вот наш с вами разговор. Да, он разбросанный, необузданный, беспредметный, пожалуй. Но разве не важно, что он вяжется, длится, что ведут его люди, в данную минуту заинтересованные им и только им? Правда, вы постоянно стремитесь уйти в сторону... Разве не важно, что мы произносим слова, взмахиваем руками, хмурим брови? Мы живем! Несмотря на то что вы опаздываете на репетицию, а для меня в редакции уже заготавливают проект выговора за срыв интервью.
— Неужели для жизни обязательно нужны противоречия? Особенно такие вот досадные, мелкие?
— Стоп! Сбой ритма. Наконец-то! Вы сейчас расслабились, подпали под мое влияние и элементарно по-женски посетовали на противоречия. Вот это уже настоящее. Я очень рад.
— Ну, вы наглец! Вы экспериментируете надо мной! А выводы, между прочим, постоянно неточные делаете. Это была не бытовая сентенция, а попытка, ну, что ли, первоначально взглянуть на противоречия. Ну в самом деле, мы же знаем, что в основе всего — противоречия. Что мы даже передвигаемся по земле потому, что отталкиваемся от нее и притягиваемся к ней одновременно. Что без смерти не было бы жизни, без усталости — отдыха, без страдания — счастья. Но почему мы тогда не любим противоречия? Не молимся на них? Не ставим во главу угла? А, наоборот, боремся с ними, устраняем их. То есть как бы не признаем. Или в этом тоже свое противоречие?
— Вот интересно: как вы попали на сцену?
— Что? На сцену? На какую сцену?
— Мне хочется узнать, как вы стали актрисой.
— Вы невозможный человек! Совершенно бестактный, грубый и... А впрочем, знаю я вас, журналистов. В пыльных коридорах редакций вы от скуки сочиняете всякие механические приемы, как расшевелить клиента, в смысле интервьюируемого, а когда он клюнет на вашу приманку, начнет изливать душу, вы с доблестной холодностью включаете диктофон. Да вы знаете, что это... Нет, не просто беспардонность, это — выворачивание наизнанку всех норм человеческого общения. Да я вас просто... ненавижу, если хотите знать! Пишете об актерах, как о наложниках каких-нибудь, которые на вашу торопливую словесную похоть должны отвечать искренней глубиной чувств. И ложь! Как вы, журналисты, много лжете! Космонавты у вас потому и становятся космонавтами, что в детстве подолгу смотрели в бездонное небо и регулярно запускали в него бумажные самолетики.
— Вы мне нравитесь...
— По вашей сопливой логике выходит, что будущие слесари-сантехники в детстве чаще, чем обычные дети, писали в горшок и при этом любовно созерцами упругую струю! Да если хотите знать, актеры рождаются из зрителей. Вернее, актеров вообще нет. То есть я хотела сказать, что все это — глупейшее деление. Я знаю одного экскаваторщика, который поразительно чувствует театр. Мы с ним часто встречаемся, разговариваем. Он мне однажды рассказывает после спектакля: вы, говорит, знаете, мы во втором действии осветителя вашего помогали выносить. Не донесли до «скорой», умер у нас на руках. Вызвали, говорит, жену, детей. Там, говорит, такое было, такое... Вот это драма! А вы, говорит, вообще-то ничего играли, я все первое действие внимательно смотрел. Особенно, говорит, косы мне ваши понравились, как будто, говорит, песок из ковша сыпется... Боже мой! Как я ревела в ту ночь дома! Думала, не остановлюсь, думала, превращуюсь вся в эту горячую соленую жидкость, мокрое место от меня — и все, и нет человека. И вначале так горько-горько было, безысходно, сердце разрывается, все меркнет перед глазами. А потом, к утру уж, представьте, какая-то внутренняя радость тихонько явилась, блаженность физическая, и легкая усталость, и даже удовольствие! Оттого, что плачу, растекаюсь по швам, растворяюсь в слезах, в темноте комнаты, в тишине абсолютной. И все было так торжественно, так высоко, так чисто. И счастливо! Признаюсь вам по секрету, на сцене никогда не было со мной такой искренности, такой чистоты и ощущения полета...
— Мне сейчас показалось, что, наверное, я мог бы влюбиться в вас. И любить всю жизнь. Простите... У меня к вам вопрос. Вы, случаем, не знаете, почему люди влюбляются друг в друга?
— Тайна сия...
— Оставьте Чехова! Мы с вами уже почти добились беседы без ремарок, вводных слов, отвлечений. Мы с вами уже почти добились настоящего. Продолжайте, продолжайте!
— Вы меня снова гипнотизируете, я...
— Ах, боже мой, не надо объяснять вашего состояния. Я вас очень хорошо понимаю. Ну почему, почему мы не живем, а вечно объясняем, доказываем кому-то, что живем? Вы просто живите, живите. Как в этом вашем ночном плаче. Растворяйтесь.
— Но я...
— Ну, хорошо. Этот утюг. У Иры. В Семипалатинской области... В общем, мне ужасно хотелось его починить. Я просто спал и видел, как мы садимся с Ирой в поезд, долго едем, потом выходим на каком-нибудь полустанке... Почему на полустанке? Это уж чистая литературщина прет! Сколько ни ездил на поездах, ни одного полустанка не видел... Но не важно! Важно, что поезд остановился ранним утром, и, кажется, не только полустанка, но и четверти станции не было, ничего не было, кроме раннего-раннего утра. И сразу от платформы — ее, впрочем, тоже не было, — сразу от вагона начиналась тропинка, вся заиндевевшая от утреннего тумана, и мы пошли по этой тропинке. Ну кто бы мог подумать, что в какой-то там Семипалатинской области есть такие замечательные тропинки, такой радостно-прохладный туман и такие великолепные Ирины родители, которых я никогда не видел, и даже Ира мне о них ничего не рассказывала, но я их уже заранее любил и представлял, как они меня мгновенно полюбят и зауважают за то, что я явился к ним из тумана вместе с подкатившей к дому тропинкой, чтобы починить им этот симпатичный, тяжеленький такой, прохладный и чуть-чуть запыленный электрический утюг...
— А вы опа-а-а-асный человек. Опасный и... наверное, несчастный. Мне вдруг захотелось узнать ваше имя. Простите, вы представлялись, когда договаривались об интервью, но я совершенно не запомнила. А сейчас вот...
— Вот на этом мы закончим наше знакомство. И интервью, естественно, тоже. Прощайте!
— Однако...
— Да ничего странного! А как раз очень даже хорошо и нормально. Мы сейчас с вами смоделировали маленький макет жизни, крошечную молекулу настоящего. Разбудили интерес друг к другу, потянулись навстречу. Это очень много, колоссально много. Это — все! Большего вся человеческая история просто не достигла, не создала. Только это вот. Такое волшебное, такое неповторимое, такое... Все остальное — это уже будет игра по известным правилам. Скучная, обыкновенная, как яичница по утрам. Прощайте. Вы еще, может быть, успеете на репетицию.
— Постойте!.. Фу ты, господи боже мой! Чего-то я вдруг испугалась. Подумала, что вы действительно вот так вот можете встать и уйти...
— Это уж перебор, перебор... Это уж... Прощайте! Простите...
— Но так не бывает! Вы кошмарный человек! Вы... вы... Утюг! Вы... Ушел. Господи, что происходит? Делов-то! Ха! Наболтал чего-то, ушел. Мистика в три листика... Маленькая трагедия в провинциальном варианте... Идиотка несчастная. Смех на палочке... Господи! Но почему же я плачу-то? Плачу-то я почему? Слезы зачем? Настоящие...

НАДО!

... Но где-то ж надо умирать,
За землю крепко зацепиться,
Навеки в ней оседлым стать
и без остатка раствориться.

Да вот за дальний неба скат
Еще зовут весною птицы.
Со мной там встретиться хотят
И так боятся - не случится!

Не знаю, люди иль цветы
Той встречи яростно делают.
А, может быть, живешь там ты,
Которую не вспоминаю?

Тебя мне встретить не пришлось -
И столько мимо пролетело!
Не вышло. Не случилось. Не сошлось.
Ушло. Не склеилось. Не спелось.

Не вымолвленные - не слова.
Не отзвучавшие - не вальсы.
Не откружилась голова.
А, значит, надо мчаться дальше.

... Но где ж надо...
Неба скат...
Восход. Закат. Протуберанцы.
Со мной там встретиться хотят -
А, значит, надо собираться.



ПЕСЕНКА О ПЛОХОЙ ПОГОДЕ
Подражание Э. Рязанову

У природы нет плохой погоды.
Хоть природе в этом повезло.
Ей и с человеческой породой
Очень много всяческих забот.
Дни сменяют ночи бесконечно,
Оттеняя мира благодать.
То, что Бог придумал так беспечно,
Надо бесконечно исправлять!
Бесконечно надо исправлять.
Милостей не ждали от природы,
Стали мы природу улучшать.
Даже нехорошую погоду
Научились ловко создавать.
Мечутся циклоны беспрестанно,
Видно сразу: им не устоять.
То, что Бог придумал так спонтанно,
Будем непременно устранять!
Непременно будем устранять.
Устранили тиф мы и холеру,
Раку говорим: «Ну, погоди!»
Прищемили малость честь и веру,
То ли еще будет впереди!
Впереди вселенские купели,
Впереди космический блицкриг.
То, что сотворил Бог за неделю,
В щепки разнесем за один миг,
За один единственный за миг.


ПИСЬМА БЕЗ АДРЕСА

Земля еще солнцем нежарким согрета
И дождь не пролил еще жалостных слез.
Письма для осени, письма из лета
Сыпят осины под ноги берез.

Сколько тепла в них, надежды и света,
Сколько тревоги, волнений и гроз.
Письма без адреса и без ответа
Сыпят осины под ноги берез.


ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ

А вот вы, товарищ, вы мне абсолютно не даете работать. Объясняю последний раз: носить передачи некому. Я не обязана. Так уж, из сочувствия иной раз отнесешь. А у меня, знаете, какие ноги? Вот, смотрите. И вот. А как вы думали! Да нет, голы здесь ни при чем. Жизнь, жизнь, дорогой. Я, милый вы мой товарищ,  и в органах работала, и всю войну по госпиталям, и потом до пенсии. А тут уж, не  хватает у них медперсонала, вот меня и попросили посидеть, не пускать посетителей. А носить передачи некому. Не знаю, где остальные санитарки. И, знаете что, - я вас больше совершенно не слушаю. Вы мне мешаете работать. Отойдите в сторонку. Товарищи больные! Подождите, еще нагуляетесь в вашем сквере. Вот посмотрите, сколько тут посетителей, они вас хотят попросить, чтобы вы передали записку или сумочку с продуктами для их родных и знакомых. Я вас не принуждаю, договаривайтесь по-человечески. Сегодня вы им, завтра они вам. А как же! Нужно входить в положение. Это не трудно, вы же ходячие, подумайте о ваших товарищах, которые лежат там, наверху. Чего вам, сынок? Вашу записку не передали? А сколько вы ждете? Больше часу? А с кем вы ее переслали? Такой пожилой, в синем  халате? Ну, это очень услужливый человек, очень обходительный. Но бывает, конечно, отвлечется и забудет. А вы вот что! Напишите другую записку. Господи! Почему я должна за вас всех думать и действовать! Товарищ! Товарищ с портфелем! Будьте добры, я знаю, у вас всегда с собой авторучки, одолжите на время вот этому молодому человеку. Он отдаст, я его приметила, давно ходит, а стеснительный. Вот, спасибо. А вы садитесь здесь и пишите вторую записку. Нужно все доводить до конца, а как же,  господи! О, женщина! Как много у вас помидоров. А я как раз просила одного больного, чтобы купил для меня. Тут рядом киоск, но мне же нельзя отлучиться. Говорю, купи иди парочку, вот деньги. Но товарищ не среагировал. Просто прошел мимо.  А может быть не расслышал. Но ничего, скоро они подешевле будут, повкуснее, не из теплиц. Товарищи больные! Не проходите мимо! Вот есть записка в седьмую палату, для Кузнецовой, занесите, кому по пути! Сделайте это ради меня и ради вас же самих. Люди должны помогать друг другу. Товарищ! Ну зачем же так официально? Я же вам объяснила, некому носить передачи. И никуда я звонить не буду. Некуда! Нет у меня связи. И этот аппарат не работает. Господи! Да откуда вы такой пришли? Как будто у вас все всегда работает. Товарищ из третьего этажа! Вы ведь, по-моему с третьего этажа? Вот возьмите, пожалуйста, корзиночку с помидорами. Ох и много как, и все как на подбор. Жаль, что тепличные... Ах, вы после аппендицита! Ну ничего, ничего, потихонечку, зато спаек не будет. Вот так, в правую руку возьмите корзиночку. Вот так. Я вот, когда с аппендицитом лежала, сильно ленивая была,  так знаете сколько спаек образовалось! Господи! Это кто ж к нам пришел! Что за херувимчики такие? Да обе беленькие, да обе одинаковенькие, да красивенькие такие. К бабушке? Знаю, знаю, уже послала за ней. Постойте тут возле меня, чтобы не затоптали вас, подождите. Бабушка у вас хворенькая, тяжеленькая ,пока спустится с этажа... Ми-и-илушка моя! Да не вскакивайте вы, не вскакивайте! Я же вам сказала, под капельницей он лежит, под капельницей. Подождите еще двадцать минут, потом поднимитесь у нему, посмотрите, я разрешу. Ну что вы ко мне пристали, това-а-арищ. Я же вам абсолютно все правильно объяснила. Вот! Молодой человек! Где вы там? Вот и ответ на вашу записку, а вы уже загрустили. Все нужно доводить до конца. Да ну, спасибо! Это вам спасибо, что так долго ждали. Другие сунут свои передачи кому попало и увеялись. А ведь тут больные, тут терпение нужно, и главное, что б по-человечески, где и подождать где и попросить. Общаться надо, а как же! Вы вот, товарищ, на меня наседаете, как представитель какой, а в вашу палату уже несколько человек поднялись, и если бы по-человечески, ваши апельсинчики уже на месте были бы. Почему ваши цитрусовые обязательно санитарки должны носить? А как же другие обходятся? Нет, вашими инструкциями вы ничего не добьетесь. Только мешаете мне работать. Товарищи больные! Пожалуйста, не проходите мимо! Посмотрите, сколько здесь дел! Подходите, разбирайте сумочки, кому по пути. Ведь никто за нас это не сделает.
И товарищам там своим скажите, пусть почаще спускаются вниз, пусть ходят, погода хорошая. Девушка, вы чего там плачете, нервируете всех? Не поймете, что написано, а уже плачете. Погодите, я посмотрю. Как фамилия? Так, посмотрим. Ну, тут написано «тяжелое». В тяжелом состоянии, значит. А как вы думали! Тут больница, милая моя, тут всем тяжело. Вон бабуля встретилась со своими херувимчиками. Полгода уже ходят к ней. Можно сказать, на моим глазах выросли. А ваш молодой, отлежится, быстро выскочит. Вот-вот, опять. Нет, вы только посмотрите, что делается! И всегда так. Ведь вот одинаковенькие обе, не различишь, а бабуля всегда одну и ту же выделяет. Ласкает, трогает, бантики поправляет. Как тут объяснишь? Господи, сколько людей, сколько людей! И все чего-то делают,  все чего-то хотят, всех понять надо. А как же! Алло, алло! Это ординаторская? Мария Иосифовна? Передайте своим больным, которые ходячие, пусть почаще вниз ходят. Чего вы их там держите? Я не могу тут одна разорваться. Уважаемый това-а-арищ!  Я вас очень прошу-у-у, не рвите вы у меня трубку из рук. Это служебный телефон. И вам абсолютно не нужно его трогать. куда вы хотите жаловаться? И на кого? Бедный ты мой! Уж седина пробивает, а так ничего и не понял в жизни. У меня тут один больной такой есть, тоже с правами. Я, говорит, тут вам не нанимался чашечки да кошельки носить по палатам, я говорит, тут вам болею, и будьте добры меня лечить, а не вовлекать! Господи, да кто ж тебя насильно вовлечет-то! Не хочешь носить, ну и болей себе на здоровье. У нас тут некоторые больные даже полы себе моют в палатах, и ничего. А эти гордые. Гордые в грязных палатах лежать, да жаловаться по служебным телефонам. Господи, сколько людей... Иди, иди, милая, к своему сердешному, уже, видно, закончили  ему переливать. Вот тебя парень с оттопыренной рукой проводит, он из соседней палаты. А вы бы не курили тут, мужики, не курили. Вижу, что на костылях, да уж как0нибудь потихонечку, по ступенькам, вон парней попросите, помогут. А тут нельзя дымить,  вон народу тут у меня сколько. И все тихий народ, печальный, замечания лишнего не сделает. Это понимать надо, мужики. Давайте, давайте в скверик, вон там травка-то как зеленеет... Хорошо-то как. Эх, проскочил! Товарищ с апельсинами! Не положено! Вы куда это? Ба-а-а, да он уже в белом халате. Ах, так он с вами, Мария Иосифовна? Ну, вам, стало быть,  виднее. Идите, идите, товарищ, не ухмыляйтесь, чего уж, чего уж теперь...  Товарищи больные! Я вас очень прошу! Я вас лично прошу, родные мои, не проходите мимо. Вы только посмотрите, сколько тут у нас еще дел... сколько дел... господи…


РАССКАЗАТЬ БЫ

Без намеков и без пророчества,
Просто так,
Мне бормочется нынче, бормочется
И не выскажется никак.

Мне б тебе рассказать про хорошее,
Про красоту.
Как леса спят под белою порошею,
Ветки проносятся в высоту.

А еще рассказать тебе хочется
Об озерах лесных,
Где русалкам так грустно хохочется
Об утрате просторов земных.

Я бы спел про поля бескрайние,
Как печаль.
И про то как поэта ранили,
А потом - на скрижаль!

А потом на скрижаль истории
Занесли.
И сказали, что был хоть и вздорным,
Но был истинным сыном Земли.

А Земля вот без тени пророчества,
Просто так,
Все ворочается, все ворочается
И чего-то не скажет никак.


СЕГОДНЯ

Сегодня не было ручьев,
Весна без них слегка слизала.
Их, видно, было очень мало,
Чтоб звать на помощь звон ручьев.

А завтра не было грозы,
Две тучи вяло прослезились,
Как будто тихо извинились
За то, что не было грозы.

Потом скандал не разразился:
Сосед покорно поженился.
И вежливо, бокалы горкой,
Произносили гости «Горько!»


СЛЕЗА МИНЕРАЛЬНАЯ

«Наворачивается слеза,
наворачивается...»
Е. Евтушенко

Минеральная вода,   
Минеральная!
Ты не мнимая вода,
не стиральная!
Не отравленная ты,
Не опасная.
Пьют тебя и Монпарнас
и площадь красная.

Минеральная вода
в кубках  мечется,
Словно мастер заводской
в конце месяца!
Уважаю, братцы, я
уралмашевца
Как и мне, ему, поди,
трудно пашется!

Изворачивается строка,
Изворачивается!
Навернется! А пока -
Изворачивается.
Ах, куда же ты, куда,
Строчка, денешься?
Не получит без труда
Мастер денежку.

СЕРЕБРО

Целый вечер брожу по городу
И все время думаю про:
Ты - моя седина в бороду,
Ты - несчастный  мой бес в ребро.

Завтра сбрею я ту бороду,
Вырву с корнем это ребро,
Понесу по холодному городу
Безответных чувств серебро.


И ВОТ

И вот я умер от любви
В субботу вечером
Обидно, что ни говори,
Да делать нечего.

Лежу, как водится, один
В гробу березовом.
И мой костюмчик - габардин! -
Усыпан розами.

Вокруг соседи и родня -
Все плачут, бледные...
О том, что умер от любви,
Не знаю, бедные...



ПРОДОЛЖЕНИЕ  СЛЕДУЕТ!

Почему я этот раздел включаю в сборник собственных произведений?
Потому что хочу продолжения. Мы смертны . И поэтому инстинктивно стремимся к продолжению. Дети и внуки - наше продолжение. Наша попытка физически задержаться в этом мире. Я  прикасаюсь к Манечке, к Инночке, я целую их. И ухожу. А моё прикосновение, мои поцелуи ... они будут жить с ними дальше.
Но ещё дальше, ещё дольше, ещё ощутимей будут жить слова! Каким-то непостижимым образом мои слова любви и восхищения к Олечке, к Ирочке, к Инночке, к Манечке трансформировались в их собственные слова любви и восхищения к жизни, к миру, к людям, к Богу. И вот это уже будет жить вечно, потому что будет передаваться дальше, к неизвестным мне, но таким родным и близким людям, потому что на них будет отсвет моего прикосновения, моего благословения Словом.
Я люблю вас, будущие мои родные люди! А вот и ключ к нашему общению:

               
О Л Я,  9. 09. 1971 года:

Я не обманываю вас, а просто обхитриваю!

Это не разговор, а одно ругатство!

Райком партии - это хорошее слово?

Я ударилась об дерево и минуточку была без состояния.

Зуб с пломбиром!

Рабовладельческий строй, феодальческий...



ИРА, 18. 02. 1976 года:

Ну вот, а потом пришла к ним их мама, ну, такая, семерокозлятенькая!..

Ира откладывает в сторону чугунного (каслинского) чёртика и говорит:

Не хочу играть с этим чёртичтом!

Мальчики играют в хоккей с плюшками!

Невидимка - это человек, который ничего не видит.

Дирижабль? Ну, это который махает вот так руками перед оркестром!

Санкист - это человек, который помогает детям на гору санки поднимать!

А Марина у нас знаешь кто? Марина у нас гордость школы!

А квадратные отличники бывают?

Что посеешь, то и пожмёшь?

Пришли двое. Один такой маленький, но толстый. А другой длинный, но с усами!

   
 
ИННА, 24. 12. 1990 года:

Я же тебе говорю, что эту турбу незля торгать!

Дед, ты почему в домных тапочках вышел гулять?

Нас в церкви водой побрызгали, как будто мы рассада!

Какая сегодня среда?

Мам, а как ты догадалась, что наша Машенька - девочка?

- Ну ты что, сама не видишь?
 - Я-то вижу, а как ты догадалась?

Вместо Машеньки все ждали Андрюшу, поэтому Инна  не могла это не отметить в своих раздумьях:
- Дедушка, а вот когда ты рождался, то все думали, что ты будешь девочкой?
- Почему?
- Ну... кого мы ждали-то? А получилась Машенька!
- А-а-а, - неопределённо тяну я, а Инна уже уверенно продолжает свою мысль:
- А когда ты ждал бабушку, то все думали, что это будет мальчик, правда, ведь?

Как всегда после Нового года посёлок завален выброшенными ёлками. В одну из прогулок Инна вдруг начинает собирать веточки с ёлок и зарывать их в снег.
- Что ты делаешь?
- Ёлочки хороню. Я - похоронщица. Ёлочная!

У Инны был музыкальный магнитофон на батарейках. Однажды я нажал кнопки и не услышал звуков:
- Инна! Почему магнитофон не работает?
- Там батареек нет.
- Где же они?
- А я их на волю выпустила!

Инка поёт шлягер сезона: - Я ночами плохо сплю, потому что я тебя люблю... - И тут же комментирует:
- Ну, вообще-то я ночами хорошо сплю. Вот утром просыпаюсь плохо...

            
 
МАША, 14.11.1994 года:

Сказка про Курочку Рябу:
- Бабиська плачет, дедиська плачет, а курочка куда хочет!

 - О! Какие звёзды! Дайте я их повидю!

Маша часто играет с куклами. И они у неё почему-то часто болеют и умирают. Тогда Маша звонит в - скорую помощь:
- Приезжайте скорее, моя дочь очень умерла!

Рассказ о цирке:
- Там были такие слоны, они такие крошечные, как кошечки, они ходили по канату и ели мороженое.
- Разве слоны едят мороженое?
- Ну, они его не ели, а только так немножко разбрасывали очень сильно, понимаешь?

Рассказ о Копперфильде:
- Потом прилетела такая махатая вёртка, он зацепился за неё и улетел!

- Манечка, почему ты в садик не ходишь?
- Да я прибаливаю немного.
- А Инночка ходит в школу?
- Нет, она тоже прибаливает. Мы с ней прибаливаем друг другу, понимаешь?

Маша предлагает мне новую игру:
- Давай я буду Чана, а ты мой китайский папа?!

Дедушка, ты себе удавление меряешь?

- Когда мы с мамой сегодня шли в садик, вот в этом доме был похорон, представляешь?! Все люди плакали , а один людь даже при этом плакал...
- При ком?
- Ну, при  этом, понимаешь... при этом...(чувствуется, что Маша имеет ввиду покойника, но не может или не хочет назвать)... И представляешь, дедушка, на самом деле это был Дашкин отец! И теперь он никогда к ней не вернётся...Теперь о нём только молиться надо...

Тихо гуляем с Машей по улице. Вдруг она вырывает свою руку из моей, резко убегает вперёд, затем также быстро возвращается и берёт меня за руку.
- Маша, ты что?
- Да так, просто бегинуть захотелось!

А вот Машины первые стихи:

Кот идёт по радуге,
Записался в яблоки.
Ой-ой-ой,
Я иду домой!

И ещё:
Ты моя лягушка,
Ты моя зелёная.
Кто будет скакать -
Я буду спасать!

И ещё:
На дворе хорошая погода,
А мне четыре года!

У меня такое чувство, что я хочу домой!

После дедушкиного инфаркта Маша часто использует в своих играх слово - реанимация. Например, раздевает кукол догола и делает им уколы.
- Маша! Почему ты с них всё снимаешь!?
- А помнишь, ты лежал в реанимации?
- Вот именно! Ты же приходила ко мне и видела, что и я, и все мои соседи были одеты!
- Ну и что! А у меня раздевальная реанимация!

Дедушка, у меня хорошая индея: давай с тобой в библиотеку играть!

Идем в магазин, на дорожке встречаем копеечку. Маша начинает фантазировать:
- Это Бог ночью даёт такой деньговый дождь, многие деньжинки к утру высыхают, а эта одна осталась!

Весна, пора любви. Вот и Маша откровенничает:
- Дедушка, а ты знаешь, у меня новый любовник!
-  ?!
- Да! Его зовут Дима. Он такой нежный, такой ласковый, такой слабый...
- Слабый? Разве это хорошо?
- Да! Ведь слабые никого не убивают!

Гуляем с Машей по тропинке, нам встречаются надломленные кустики и травы. Маша бережно подымает их и восстанавливает. Я это замечаю и говорю ей напыщенный комплимент, мол, какая ты, Маша, замечательная целительница. Маша же совершенно спокойным будничным голосом говорит:
- Просто у меня руки Божьи, вот в чём проблема, понимаешь?!

Маша часто здоровается на улице со знакомыми взрослыми и детьми. Со взрослыми - вежливо и корректно, с детьми-приятельски небрежно:- Привет, Саш, Вась, Тань, Лен и т.п. - А сегодня вышла накладка. Было уже темно, навстречу нам шла тётя с ребёнком Машиного возраста.
- Привет, Коль!- небрежно бросает Маша.
А я смотрю, вроде на - Коле - платье надето? Но и Маша уже заметила - прокол:
-  Блин! Говорю: - Привет, Коль!- А ведь это Кристина!.. Привет, Кристина!

Разговариваем втроём:
Маша: - Бабушка, сегодня я буду с тобой программу – Время - смотреть.
Бабушка: - Почему?
Маша: - Когда ты умрёшь, я буду вместо тебя работать в твоём отделе!
Я: - Может, лучше вместо меня будешь работать? Во-первых, я раньше умру, во-вторых, у меня работа интересней!
Маша: - Нет, я бабушку всё-таки больше люблю. Да  и кабинет у неё лучше!

Оля идёт на собрание к друзьям-протестантам и спрашивает Машу:
- Ты пойдёшь со мной?
Маша делает отрицательную гримаску, но тут же серьёзнеет лицом и говорит:
- Я же благословлённая!
И с недетской ответственностью и смирением собирается на собрание!

Ну вот: Я бы хотел, чтобы в трудные моменты жизни, вы - Оля, Ира, Инна, Маша - читали наши с мамой (бабушкой) записи. В них столько любви к вам, что хватит надолго. Пользуйтесь!