Глава 4. Бойкот

Я ждала следующей встречи с ним, как манны небесной. Мечтала, строила в голове образы. Но всё это быстро забывалось — на летние каникулы приехали все мои друзья и подруги. В общем, нам было хорошо и весело.
Днём каждый был при деле: огороды, козы, прополка, жуки. В деревне работы хватало. А по вечерам мы гуляли.
И вот наступило третье июля. Почему запомнила дату? В тот день по телевизору должны были показывать «Рождённого 4 июля». Программу печатали в газете — может, и сейчас печатают. Фильм почему-то крутили каждый год на День независимости США. А мне очень нравился Том Круз. Фильм начинался то ли в двенадцать ночи, то ли в час.
Было уже часов десять-одиннадцать. Мы сидели на крыльце ВИКовского дома, всей компанией. Ребята предложили: «А пойдёмте на турник? Костёр разведём, картошки попечём. Хоть у огня посидим — комары не достанут».
Турник был за ВИКовским, в липовой аллее парка. Мы уже собрались вставать. И вдруг я вижу: из-за угла нашей трёхэтажки, из-под фонаря, выходит Андрюха. Я узнала его сразу. И потом много лет садилась так, чтобы видеть то самое место, откуда он появлялся, идя из своей деревни.
Вот он идёт — в телогрейке, в чёрных джинсах. Если сказать, что с меня сошло семь потов, что я покраснела и побледнела, — это ничего не сказать. Всё лицо горело. Я, конечно, ждала этого момента, надеялась. Но сейчас — не ожидала.
Ребята, может, заметили, может, нет. Не знаю.
Пелешник сначала прошёл к дому Валеры, потом довольно быстро вернулся к нам. Спросил: «А Валеру не видели?» Он посмотрел на меня, а я — ничего. Не поздоровалась. Мне стало дико неловко. Я сидела в самом углу крыльца, в  своей красной болоньевой куртке. И не могла рта раскрыть от смущения. То краснела, то бледнела.
Парни поздоровались, сказали: «Валера в гараже у Вовки Ермолова, мотоцикл чинят». Это в другом конце посёлка. Он развернулся и пошёл туда.
Наши говорят: «Ну всё, пошли костёр разводить!»
А я им: «Ой, ребят, у меня скоро фильм — «Рождённый 4 июля». Пойду я».
«Ну ладно. Иди, пока».
Они ушли — и девчонки, и парни. А я осталась сидеть, не в силах принять решение. Какой фильм, какой Том Круз? Зачем он мне?
Буду сидеть здесь одна. Буду ждать, пока он вернётся. Сама не знаю, что за дурость такая в голову пришла? Но  я никуда не пошла, осталась на крыльце.
Пока мы ещё сидели все вместе, видели, как он с Валерой пару кругов прошлись по нашей любимой дороге, а потом проехали на мотоцикле. А теперь, когда я осталась одна, они всё ещё гуляли где-то там, о чём-то разговаривали. А я сидела и ждала. Свет в окнах погас. Первый час ночи. И вот вижу: со стороны Валериного дома идёт Пелешник. Один. Но направляется не к себе в деревню, а сюда, к ВИКовскому.
Он заходит на крыльцо, и с меня снова сходит семь потов. Горю от смущения. А он говорит: «Здравствуйте, барышня!..»
Я что-то мычу в ответ: «При-привет...»
После этой неловкости мы как-то заговорили. Он спрашивает: «А чего ты с ними не пошла?» Не помню, что я ответила. Но, памятуя, что в сотне метров от дома, у костра, сидят мои друзья,  для которых я «ушла смотреть фильм», говорю: «Андрей, давай погуляем где-нибудь. Я же им сказала, что домой».
Он отвечает просто: «Давай, погуляем».
И мы пошли по нашему привычному кругу. Я, надо сказать, жуткая мерзлячка. Вечно мёрзну — руки, ноги, даже когда тепло. И что он делал всё время, сколько мы были знакомы? — всегда грел мне руки. Даже когда я стала взрослой.
А руки у него были красивые, необыкновенные. Пальцы длинные, ровные, идеальной формы. Не костлявые и не толстые — именно красивые. Он совал мои ледышки в карман своей куртки или телогрейки. А иногда я сама засовывала ему руки в рукав, чтобы погреться о его крепкое, накачанное предплечье. Я просто балдела от красоты этих сильных рук.
Шли, разговаривали. Он любил придуриваться. Говорит: «Прошу тебя, ну прошу, пойдём в ту сторону!» — «Да нет, там у Мухомора собака злая, облает!» А он встаёт на колени, целует мне руки: «Ну прошу же!» Галька была права: с ним о серьёзном говорить было невозможно.
Я предложила: «Пойдём, у нас там романтичное место на брёвнах, с видом на лес». Там после чистки леса здоровенные брёвна сложили. Мы пришли, сели, а рядом — канализационный сток из дома. И по закону подлости ветер в тот день дул именно оттуда.
Он, уловив «аромат», усмехнулся: «Ты прямо самое лучшее, самое романтичное место выбрала». Посмеялись.
Потом увидели, что наши парни и девчонки пошли домой — костёр догорел. А мы с ним поднялись на ВИКовское крыльцо. Он посадил меня к себе на колени, грел руки. Потом я сняла кроссовки, и он засунул мои ноги под телогрейку — совсем как маленькому ребёнку. С такой заботой, будто я его младшая сестра. Не знаю, почему.
А я сидела у него на коленях, обнимала за шею, гладила волосы, водила пальцем по бровям, по контуру губ, по ямке на подбородку, по чётким скулам. Он был для меня идеалом. Говорили о пустяках. Моя наивная болтовня и смешные рассуждения его забавляли.
Тут мимо ВИКовского проходит моя двоюродная сестра Ленка с мужем и маленькими детьми. Они мылись у одной бабушки, а ночевали у нашей. Как раз под фонарём. Она так посмотрела на нас — на то, как я сижу у него на руках, обнимаю, глажу. А на дворе — глубокая ночь, ни души вокруг. И парень явно незнакомый, да ещё и старше меня. Ленке, наверное. Как и ему было-22-23 года.
Само собой, она нашла, о чём рассказать бабке. А та — разболтала отцу с матерью, да ещё и мне потом устроила допрос: «Ты что?! Ленка говорит, ночью с каким-то парнем на крыльце сидишь, у него на руках! Смотри, повесит он тебе!»
Я в силу возраста даже не поняла сначала, что она имеет в виду. «Повесит» — оказалось, «забеременею», «пузо повесит». Как можно было такое подумать и сказать про собственную внучку? Невероятно.
Родители, к счастью, ничего мне не сказали. Мама знала, что я гуляю с ним, и доверяла. Отец, наверное, просто не обратил внимания на бабкины россказни.
В тот раз, как и всегда, мы с ним очень хорошо погуляли. Часов до трёх, а то и до четырёх. Когда он уходил к себе в Верхнее Сметанино, крепко обнял меня. Я смотрела на него снизу вверх по-детски восхищёнными глазами.
Он наклонился — наверное, хотел поцеловать. А я, дура, испугалась. Почему? Мне было четырнадцать, от силы пятнадцать. Я в том возрасте ещё ни с кем не целовалась. Наверное, подумала: как это так? Я же не умею! Боялась опозориться. Я что-то промямлила, перевела разговор на что-то нейтральное. В общем, мы так и разошлись.
А надо было соглашаться и брать от жизни всё. Хотя бы научилась. Ведь приезжал он так редко. Когда ещё такой случай представится?
Самое интересное случилось на следующий день. Выхожу вечером на улицу, здороваюсь с друзьями как обычно. А они… молчат. Тишина. Делают вид, что меня нет.
Девчонки здороваются, разговаривают. А парни — нет. Для них меня не существует. Думаю про себя: «Да пошли вы!»
Оказалось, кто-то из них увидел, как мы с Пелешником ушли вместе. Что никакого «Рождённого 4 июля» я не смотрела. Они на меня обиделись. И не разговаривали со мной год. Целый год! Приезжали, гуляли с другими девчонками из нашей компании, а меня будто не замечали. Я, конечно, очень из-за этого переживала.
А я в то время… Когда человек влюблён, он меняется внешне. Тем более — первая любовь! Хочется следить за собой, быть красивой. Я носила красивые вещи, ходила вся воздушная, наполненная этими чувствами.
Помню, иду однажды в белом-белом платье, с широким красным кожаным ремнём. Я была стройная. Туфельки красные на сплошной подошве. Иду такая красивая, а они сидят и внимания не обращают. Думаю: «Ну, козлы вы, козлы!»
Анютка со мной общалась всегда. Танька Борисова тоже — она реже приезжала, может, поступала куда-то, но нас не бросала. Девчонки мне и рассказали, почему парни — Серёга, Паша, Заяц — так взъелись. Оба они меня в разное время любили, признавались и предлагали встречаться. А я просто не могла представить себя девушкой своих друзей детства.
Что ж, я была готова к таким жертвам. Мне с Пелешником нравилось куда больше. Но обиду чувствовала. Мне было больно.
Помню Пашину бабушку, тётю Марусю. Ей меня было жалко из-за этого бойкота. Говорила парням: «Что же вы Машу-то игнорируете? Почему не вместе гуляете?» Не знаю, что ей Паша отвечал. Но мне себя жаль было.
Ну ладно. Я это пережила.


Продолжение следует.