Запахи и фотографии детства 2

                Запахи и фотографии детства 2*
Семья переехала из Таджикистана в Краснохолм – районный центр в Чкаловской (ныне Оренбургской) области. Запись в трудовой книжке свидетельствует о том, что мама проработала здесь в качестве ветврача с 3.10 1949 г. по 12.08.1952 г. В Краснохолме я прожил с 3 до 6 лет. Этот деревенский период мог дать мне некий заряд долгожительства (помимо наследственности), т.к. среда была экологически явно чистая.

Жили мы в довольно большом одноэтажном доме (обычной русской избе), бывшем служебным жильём для работников ветлечебницы. Первые собственные воспоминания связаны с запахами. Вот изумительный запах деревенского хлеба, который пекла тётя Шура.
Иногда тётя Шура приносила, но, скорее всего, делала вид, что приносит извне, а на самом деле пекла сама, какие-то ароматные лепешки, вручала мне со словами – «А это тебе от зайчика. Я шла, а он подбегает и говорит эта лепёшечка для Вовочки». Можно не сомневаться, что «заячью» или лепешку от лисички я уплетал с преогромным удовольствием.
А ещё тётя Шура пекла иногда «жаворонков». Так называла она маленьких птичек, слепленных из теста, у которых глаза были из изюма. Аромат у них был необыкновенный. Очень мне эти нехитрые кулинарные изыски нравились.

Помнится запах выхлопа отцовского мотоцикла ИЖ-49. Может быть, в марке я и ошибаюсь, но с детства помнится именно 49. Отец сажал меня перед собой на бак и медленно катал по селу. Образ отца больше от фотографий, чем от каких-либо воспоминаний детства. Может быть оттого, что, по словам матери, меня он не ласкал, не играл, воспитание ребенка считал «бабским делом».

Еще один серьезный запах – запах ветлечебницы, где мама работала ветеринарным врачом. Это было совсем рядом с домом. Мне кажется, что у дома, где мы жили, и у лечебницы был общий заборчик. И хотя мне не разрешалось туда ходить – «опасно, кони могут зашибить», но иногда мне по большой видно нужде нужно бывало найти маму и это искупало вину за непослушание. Запах был сложный, терпкий; скорее всего это была смесь запаха лекарств, дезинфекционных средств (карболки), навоза и еще чего-то. Букет в других местах не встречающийся. Когда мама днем забегала на минутку-другую домой в дневное время, то от её халата пахло тем же, только слабее.

Четвертый запах – это скорее букет огородных запахов. Огород был слева от входа в дом. Там я «пасся» летом частенько. Ходить туда мне не возбранялось и я, то выдирал по собственному почину молоденькую морковку и грыз её, то любовался огурцами или арбузами на грядке, да и дыньки небольшие у нас росли. Да собственно было все, что родит земля и сажает хозяйка. Думаю, посадкой занималась тётя Шура, да и мама помогала. Отец вряд ли снизошёл бы до такой черной работы, а мне, скорее всего, это не доверялось по малолетству.

Мама мне рассказывала, что был период, когда я ел мел. Видимо организм требовал, и я каким-то образом понял, что его можно добывать, отколупывая густую побелку деревенской русской печи.

И снова сделаю анализ нескольких фотографий.

Первая.
Стоящий на табуретке улыбчивый мальчик – это, как следует из надписи на фотографии, Вова Лисовский. И дата и место там же стоят - 16 июля 1950 года, село Краснохолм. Зачем в те годы мальчиков и девочек ставили на стулья и табуретки? Скорее всего, для удобства фотографирования, чтобы не снимать со штатива громоздкую фотокамеру. Одет простенько, руки в карманах. Вряд ли штаны на лямках фабричного изготовления. Сандалики – это обувь всего моего детства.

Вторая.
На этой фотографии тётя Шура у ворот нашего дома в Краснохолме. Ворота и примыкающий забор из досок с резными пиками с дыркой посередине каждого такого заострения был высотой метра 2 с половиной, но может быть и 3. Приворотные столбы возвышались ещё на полметра и заканчивались наверху чуть ли не кубическими скворечниками с 4-х скатной крышей. Слева от ворот метровой высоты коновязь, а ещё левее видно нечто вроде стенда – доски объявлений, верхняя граница которого на высоте около 2 метров заканчивается навесиком. Справа от ворот за забором виднеется крыша дома, в котором мы жили. На тёте Шуре валенки – зимой куда без них, тёплая ватная телогрейка – это почти эквивалент современному укороченному пальто на синтепоне, а оренбургский пуховый платок – дань погоде и местной традиции.

Третья.
Лето 1951 г. в Краснохолме. Огород с плетнём на заднем плане, который отделял наш двор/огород от соседского. На фото мама сидит на корточках и протягивает руку, в которой только что был пучок молодой, ещё хиловатой моркови, а вот в моих руках уже те самые морковки, которые я вскоре сгрызу как кролик.
Я в простых сатиновых трусах. Позднее этот тип трусов станут называть семейные, я же в те годы о таком названии и не подозревал. Но мои трусы я бы назвал полусемейные, т.к. они были укороченные и скошенные справа и слева и напоминали свободные плавки более позднего периода.

Четвертая.
Всё то же лето, но скорее всего уже в другой день, т.к. мама уже в другой легкой кофточке. Мы с ней сидим на ступеньках крыльца нашей половины дома. Дом я помню смутно. Сени, тамбур, большая комната, затем большая русская печь в переходе между двумя комнатами. Мне представляется, что в дальней комнате была спальня мамы и папы, а в большой обитали мы с тётей Шурой. Были «удобства» во дворе или сенях или тамбуре, где вешали одежду в памяти не осталось. Да меня это в явной форме и не касалось, т.к. персональный горшок у 4-5 летнего пацана явно имелся. Итак, мы на крыльце, у меня в руках 2 котенка, мама держит третьего, а у неё на юбке сидит 4-ый. Белоснежная мама-кошка прижалась к моему боку. На заднем плане стоит мой велосипед. Помнится, что в моей жизни 3-х колесных велосипедов не случилось.

Пятая.
Это фотография, на которой группа детсадников сидит под огромным портретом Сталина. И хотя мы были малы и глуповаты, но то, что это вождь всей страны, нам видимо успели внушить. Когда вождя в 1953 году не стало, то помнится, я испытывал чувство потери, хотя в этот момент я в садик уже не ходил. Хорошо помню газеты с портретами Сталина в черной траурной рамке.

Шестая.
Моя последняя фотография, где я с бабушкой Таней – мамой отца. Фотография сделана, скорее всего, моим отцом в тот период, когда бабушка приезжала в Краснохолм зимой 1951 - 52 года. Фотография студийная. Зима чувствуется в моей одежде: теплый пестренький  джемперок с длинной молнией. Больше я бабушку никогда не видел.  Мама рассказывала, что именно этот визит и решил судьбу нашей семьи. Бабушка уговорила отца не прозябать в деревне, а ехать в «столичный» Сталинабад. У бабушки Тани, судя по адресу, была квартира в небольшом доме в Душанбе (адрес в 1951 году был ул. Красных партизан, 4, кв. 11).

Седьмая.
На этой студийной фотографии 6 человек. Лица серьёзные, неулыбчивые. Отцу и матери по 32 года. Дедушке 72 года и он выглядит на 102, как сказали бы мои польские тётушки. Темный костюм, белая рубашка, красивый галстук в косую полоску. Мама в легкой кофточке как на фото с котятами, отец в белой рубашке. У меня тоже белая рубашка и штанишки на лямках. Обе бабушки (Шура и Наташа) в строгих темных платьях. Это последняя их (наша) совместная фотография. Более в таком составе мы никогда не встретимся. 

Летом 1952 года мы с мамой и тётей Шурой переехали к дедушке с бабушкой в Чкалов. Получается, что на моё деревенское детство приходится около 3-х лет. Чуть меньше года я жил в Чкалове, но воспоминаний об этом периоде даже меньше, что о более раннем детстве.

Прошло чуть более полугода и отец реализовал идею своей мамы и отбыл в Сталинабад и я увидел через 20 лет.

Вскоре моя мама среагировала на приглашение брата приехать в Норильск, где с работой нет проблемы, где платят вполне приличные деньги; во всяком случае, заметно больше, чем на «материке*». А я остался у бабушки с дедушкой в том самом доме, в котором они вместе прожили к тому моменту около 40 лет.

Ну а мне через год предстояло проделать долгий путь вместе с мамой в далёкое Заполярье. Подобно тому, как Петербург долгое время служил “окном в Европу”, Чкалов (Оренбург) являлся “ключом и вратами в Азию”, т.к. был полностью расположен на европейском берегу реки Урал, но об этом я узнал намного позднее.

Итак, отец уехал в Сталинабад, а мама улетела в Норильск. Им как бы суждено было прожить вместе счастливую и удачную жизнь, ведь они родились в разных концах страны, но в один год и в один день, но жизнь потекла по другому вероятностному рукаву/руслу, который сделал меня тем не менее, как я считаю, счастливым человеком.

* - это отредактированная 11.04.2026 г. версия главы моей книги "Кожа".
** - материком норильчане именовали всё, что находится за полярным кругом, всё, до чего можно было добраться самолётом или пароходом вверх по Енисею.