Нимфа для огненного деспота

Глава 1.



— Талия! Талия! Отпирай сейчас же! — голос, громкий, как раскат грома, пронзил сонную тишину.

Талия вздрогнула, распахнула глаза. Несколько секунд она не понимала, где находится: свет из окна, смятое одеяло, постельное тепло — всё казалось смутным, будто кадры сна.

А потом она увидела его.
На подушке рядом, спокойно, почти ангельски, спал мужчина. Его волосы падали на лоб, дыхание было ровным, губы тронула слабая улыбка. Какой же он милый, когда не рушит чьи-то судьбы, — пронеслось у неё в голове.

Грохот за дверью усилился. Теперь к крикам добавился отчаянный стук — хотя «стук» было слишком мягкое слово: дверь будто пытались вышибить плечом.

— О, боги… — простонала Талия, хватаясь за голову. — Только не это. Только не сегодня.

Парень в её постели — абсолютно без одежды, впрочем, как и она сама, — даже не шелохнулся. Спал, словно дитя, не подозревая, что сейчас его невеста, разъярённая Катрина, стоит по ту сторону двери и требует объяснений.

Талия осмотрелась по сторонам.
Её комната — маленькое пространство на четвёртом этаже женского общежития — выглядела так, будто буря прошла сквозь неё и решила остаться жить. На подоконнике стояла кружка с засохшими ромашками, рядом — раскрытый учебник по античной поэзии и тетрадь, исписанная заметками о метафорах Гомера. На полу валялись джинсы, пара кроссовок и рассыпавшиеся конфетные фантики.

Из коридора тянуло запахом кофе и жареного хлеба — утро уже началось, и общежитие просыпалось.
А вместе с ним — и крики за дверью.

— Талия! Открывай, я знаю, что ты там! — голос, полный ярости, с каждой секундой звучал всё ближе.

Талия сжала виски, стараясь собрать мысли в кучу.
Что вчера было?.. — пронеслось в голове.

Она попыталась воспроизвести события: вечеринка филологов, смех, музыка, спор о древнегреческих мифах, кто-то наливал вино… и Стив.
Стив — тот самый, что сейчас спал в её постели, без малейшего намёка на одежду.

А за дверью его невеста, судя по звукам, уже подбиралась к стадии «выбить дверь плечом».

Талия судорожно выдохнула  , сжала виски, чувствуя, как в голове проносится одно и то же слово: оправдание.
Какое, чёрт возьми, оправдание можно придумать для того, что жених её подруги спит в её кровати — да ещё и без одежды?

Она  прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться.
Голова гудела, мысли путались, но обрывки вчерашнего вечера постепенно складывались в цепочку.
Да, была вечеринка — окончание учебного года, весь курс собрался у Катрины.
Не сказать, чтобы они были подругами, но общались вполне неплохо.
До этой ночи — точно.

И вдруг её словно накрыло — будто внутри что-то оборвалось, и на неё вылили ушат ледяной воды.
Перед глазами вспыхнула другая картина — лес, залитый мягким светом.
Высокие стволы сияли изумрудом, воздух дрожал от пения птиц, а на траве — цветы, каких не бывает на Земле: лепестки, мерцающие, как звёзды, и аромат, от которого кружилась голова.

Талия сидела на лужайке, босая, счастливая, слушала, как её сестры-нимфы перешёптываются, сбивчиво рассказывая последние вести.

— Что происходит? Что происходит? — восклицала одна, в панике теребя венок из полевых цветов. — На днях к нам пожаловал Пан! Сам бог животных!

Талия удивлённо подняла голову.

— Мы просто пели, — торопливо продолжала нимфа. — Пели и танцевали на поляне, как всегда… И вдруг — из кустов выскочил он. Рога, копыта, смех — страшный, дикий… Все разбежались кто куда!

Лес, который всегда был их домом, теперь казался тревожным. Даже птицы смолкли.

— Но Пан, — продолжила нимфа, — не просто так пришёл. Он ищет себе жену. И не спрашивает, согласна ли девушка или нет.

Талия насторожилась, вглядываясь в лицо рассказчицы.

— И что дальше? — тихо спросила она.

— Что? — переспросила нимфа, и в её голосе звучала горечь. — Мы все бросились бежать. Кто в реку, кто в густую чащу… Казалось, он гонится сразу за всеми. Его смех звенел отовсюду, как эхо — в листве, в ветре, в сердцах.

Она судорожно вздохнула и продолжила:

— Одна из наших, бедная Мерилла, спряталась в дупле своего дерева. Пан подошёл, рассмеялся и крикнул: «Выходи! Будешь моей женой!» Но она не ответила, даже не шелохнулась. От страха, наверное… Тогда он приказал своим слугам срубить дерево.

Голос нимфы дрогнул.

— Мерилла плакала, умоляла не трогать… ведь её жизнь связана с тем деревом. Но он не слушал. Удары топоров звенели по стволу, листья сыпались, будто капли крови… Когда дерево рухнуло, Мерилла умерла.

Повисла тишина.
Талия нахмурилась, обхватила колени и тихо произнесла:

— Вот и зачем, спрашивается, делать себе такие привязки?

Остальные нимфы ахнули, зашикали на неё, будто её слова были кощунством.
А рассказчица покачала головой, глядя на Талию с тревогой и жалостью.

— Но Пан не успокоился, — продолжала нимфа, дрожащим голосом. — Он бросился бежать дальше и вскоре оказался на небольшой поляне.

Там росло множество цветов — ярких, душистых, таких прекрасных, что от их запаха кружилась голова. Ветер ласкал их лепестки, и один цветок особенно выделялся среди остальных — пышный, золотистый, склонявший тяжёлую головку то в одну сторону, то в другую.

— Покачиваешься, красавица? — усмехнулся Пан, приближаясь.

Он наклонился и протянул руку.
Да, именно в этом цветке жила нимфа — Амелия, белокурая, нежная, самая тихая из сестёр.

— Выходи, — приказал Пан, — будешь моей женой.

Из глубины цветка донёсся тонкий, звенящий голосок:
— Ни за что. Никогда.

Пан пожал плечами, будто не расслышал отказ.
Затем сорвал цветок с корнем, поднёс к губам и, словно забавляясь, сделал из него дудочку.

С тех пор, — тихо закончила рассказчица, — Амелия навсегда с ним. Её голос звучит в той дудочке, но мелодия у неё… печальная.

Рассказчица не выдержала — слёзы потекли по щекам. Остальные нимфы потянулись к ней, утешая, обнимая, стараясь заглушить рыдания.

Талия молчала.
Ветер шевелил её волосы, и она смотрела в сторону, туда, где солнце пробивалось сквозь ветви...


— Талия! — вновь раздался голос за дверью. — Открывай, говорю, по-хорошему! Иначе…

Талия застонала, закатив глаза. Подойдя к раковине, она повернула кран — холодная вода обожгла кожу, но помогла немного прояснить мысли.
Капли стекали по щекам, а вместе с ними — и остатки сна.
Но воспоминания снова нахлынули, яркие и живые, будто кто-то сорвал печать внутри её сознания.

…Лес. Тот самый.
Она идёт по солнечной поляне, между стеблей, усыпанных росой.
Взгляд цепляется за один цветок — помятый, с надломленным стебельком. Кто-то прошёл, не заметил, наступил.

Талия присела, протянула ладонь.
— Ах ты, маленький… больно тебе? — прошептала она с нежностью.

Её пальцы едва коснулись лепестков — и чудо произошло: стебелёк выпрямился, головка вновь поднялась к солнцу.
— Вот так. Хорошо, — сказала Талия, вставая.

И в тот миг за спиной запахло чем-то резким — смесью зверя, дыма и мокрой земли.
Она медленно обернулась.

Перед ней стоял Пан.
Волны густых волос ниспадали на плечи, в бороде запутались листья и мох. Лицо грубое, но странно притягательное, глаза — янтарные, светящиеся изнутри. На его висках — закрученные рога, а вместо ног — тёмные козлиные копыта, чуть шевелившиеся на мягкой траве.

— Попалась, — усмехнулся он, обнажая острые зубы.

— Попался, — отозвалась Талия с лёгкой усмешкой, не двинувшись с места.

Пан удивлённо приподнял бровь. Впервые нимфа не закричала, не побежала прочь.
Мгновение — и растерянность промелькнула в его зверином взгляде.

— Иди, Пан, — спокойно сказала Талия, складывая руки на груди. — Погуляй в другом месте. Тут тебя никто не боится.

Он постоял, будто не понимая, как реагировать. Потом опустил голову, развернулся и ушёл, тяжело ступая копытами по траве.

Талия смотрела ему вслед.
Ветер шевелил её волосы, а внутри зарождалось странное чувство — лёгкое, как смех, и опасное, как вызов судьбе.

Пан ушёл с поляны, оставив Талию в покое.
Тишина повисла между деревьями, только ветер шевелил листву, словно сам не верил, что всё закончилось.

— Не такой уж он и страшный, — сказала Талия, довольно вскинув подбородок. — Только вид делает.

Она засмеялась — звонко, легко, как журчание ручья.
Из-за кустов стали выглядывать её сёстры-нимфы: испуганные глаза, волосы, переплетённые с листьями.
Они смотрели на Талию с удивлением — никто не мог поверить, что она заговорила с Паном… и осталась жива.

А Талия, будто ничего не случилось, расхаживала по поляне, высоко задрав голову, поправляя венок из ромашек.
Смех её звенел над травами, солнечный, дерзкий.

Но Пан ушёл не просто так.
Шагая по лесным тропам, он не чувствовал ни запаха хвои, ни пения птиц — только стук сердца в висках.
Впервые нимфа не убежала от него.
Впервые — посмотрела прямо в глаза.
И Пан ощутил странное жжение — не гнев, не ярость, а что-то иное, глубокое, непривычное.

— Эта нимфа будет моей женой, — произнёс он хрипло, и голос его утонул в густом воздухе леса. — Я попрошу Зевса помочь мне.

Он направился к Олимпу, туда, где вершились судьбы.
Его копыта выбивали ритм по камням, а в глазах отражалось одно желание — Талия.


Над Олимпом стоял густой аромат амброзии, и даже облака, лениво плывшие у ног богов, казались  опьянёнными ,  а за  мраморными колоннами сверкали молнии .

На троне, украшенном золотыми орлами, сидел Зевс — величественный, но скучающий.

Перед ним стояли Афродита, рассеянно крутившая прядь волос, и Гермес, лениво подбрасывавший свой жезл.

И вдруг — топот копыт.
По мраморным плитам, не кланяясь, не останавливаясь, в зал ворвался Пан.
Листья в его волосах ещё шевелились от ветра, а глаза сверкали, как янтари.

— О, боги Олимпа! — прокричал он, распахнув руки. — Я пришёл просить о великом!

Гермес усмехнулся:
— Только не скажи, что снова потерял козу.

— К чёрту козу! — рявкнул Пан. — На этот раз — женщина! Нимфа!

Зевс приподнял бровь, едва заметно.
— Женщина? Ты, Пан, и так уже заполнил леса своими “великими делами”. Чем же эта отличилась?

— Она другая, — произнёс Пан, опустив голос. — Не убежала. Смотрела прямо в глаза. Смеялась надо мной.

Афродита улыбнулась, облокотившись на колонну:
— О, это, должно быть, задело твою гордость, дикарь.

— Не гордость! — возразил Пан горячо. — Сердце!
Он ударил себя кулаком в грудь, отчего листья осыпались на пол. — Я хочу, чтобы она стала моей женой. Дай мне твоё благословение, Зевс.

Зевс хмыкнул, глядя на Гермеса.
— Что скажешь, посланник?

— Скажу, что Пан влюбился, — лениво ответил тот. — А значит, беда не за горами.

Афродита рассмеялась:
— Нимфа, говоришь? Имя её хотя бы знаешь?

— Талия, — выдохнул Пан. — Лесная нимфа.

Зевс некоторое время молчал.
Молния сверкнула где-то за облаками, отражаясь в его глазах.
— Если она согласится, — произнёс он наконец, — благословение твоё.
— А если нет… — вмешался Гермес с лёгкой усмешкой, — ты ведь не заставишь её, правда?

Пан скривил губы, но промолчал.

— Ступай, — велел Зевс. — И не тревожь Олимп пустыми капризами.

Пан поклонился, но в его глазах полыхнуло что-то дикое.
Он уже знал: согласится Талия или нет — она будет его.


День стоял тихий, прозрачный.
На поляне, залитой солнцем, нимфы, как обычно, делились новостями: кто видел перелёт журавлей, кто нашёл новый ручей, кто сочинил песню о росе.
Воздух звенел от их смеха и шелеста платьев, сотканных из лепестков.

И вдруг свет вокруг словно изменился — стал гуще, мягче, полнее.
Из золотого сияния, будто шагнув из утреннего тумана, появилась Афродита.

Её присутствие сразу наполнило поляну ароматом роз и сладкого меда. Волосы богини струились по плечам, как волны заката, глаза искрились тёплым светом.
Нимфы мгновенно притихли, не смея пошевелиться.

— Где Талия? — спросила Афродита, и даже ветер, казалось, остановился.

Талия вышла вперёд, слегка склонив голову, хотя внутри всё похолодело.
— Я здесь, богиня.

Афродита улыбнулась — мягко, но глаза её оставались серьёзными.
— Зевс желает видеть тебя, дитя. Немедленно.

На поляне воцарилась тишина.
Нимфы переглянулись — никто не осмелился даже выдохнуть.

— Меня? — спросила Талия, и голос её прозвучал чуть громче, чем хотелось бы.

— Да, — коротко ответила Афродита. — Тебе следует идти со мной.

Талия знала, что противиться воле Олимпа — всё равно что бросить вызов буре.
Она лишь кивнула, расправила плечи и, под удивлённые взгляды сестёр, шагнула к богине.

Афродита едва коснулась её руки — и мир вокруг исчез.
Мгновение — и запах цветов сменился ароматом амброзии, а под ногами больше не было травы, только холодный мрамор.

Талия стояла посреди огромного мраморного пространства, ощущая на себе взгляды богов.
Слева, на возвышении, восседал Зевс — величественный, неподвижный, словно сама гроза в человеческом облике.
Молнии медленно скользили по его плечам, растворяясь в золотом свете.

Он наклонился вперёд, глядя на Талию с любопытством, в котором сквозила усталость.
— Пан хочет жениться, — произнёс он громко, и голос его раскатился эхом под сводами. — Пришло его время.

Талия не успела ничего ответить, лишь непонимающе моргнула.
Зевс продолжил:
— Его... пылкость уже утомила нас. Слишком много жалоб от нимф. — Он бросил взгляд куда-то в сторону, где стояла Афродита, которая только пожала плечами. — Но что поделаешь — мать его была нимфой. Вот его и тянет к вам.

Талия почувствовала, как внутри всё холодеет.
Зевс говорил спокойно, почти буднично, словно решал судьбу, не имеющую значения.

— И потому я принял решение, — сказал он, поднимая руку. — Пора женить Пана.
Он посмотрел прямо на Талию, и молния тихо сверкнула у его ладони. — Ты станешь его женой.

— Но… — начала было Талия, но Зевс перебил её, даже не повысив голоса:
— Не благодари меня, дитя.

Он чуть улыбнулся, как будто всё уже решено.
— Сейчас Гермес проводит тебя в твои покои. Надо готовиться к свадьбе. Она будет шумной… и весёлой.

Из тени колонны вышел Гермес, слегка насмешливый, но безмолвный.
Он кивнул ей и жестом указал следовать за ним.

Талия, стараясь не дрожать, сделала шаг.
Но прежде чем уйти, взгляд её невольно скользнул в сторону.

Там, в полутени, стоял Пан.
Лицо его сияло счастьем, глаза блестели, как у зверя, наконец заполучившего добычу.

А у Талии в голове стучало одно и то же:
Надо бежать. Надо бежать. Надо бежать.

Но как?
Как сбежать с Олимпа, где каждая тропа охраняема ветрами, где каждый шаг слышит небо?

Талия шла по длинному коридору из белого мрамора, за Гермесом.
Стены сияли мягким светом, воздух был наполнен ароматом лотосов и чем-то металлическим — запахом молний, что витал над Олимпом.
Под ногами мерцала полупрозрачная дымка — облака, медленно плывущие под дворцом богов.

Гермес шёл впереди легко, почти вприпрыжку. Его шаги не издавали ни звука, сандалии с крылышками мягко касались пола, а на губах играла улыбка.

— А ты не выглядишь счастливой, — сказал он весело, бросив на неё взгляд через плечо. — Неужели не хочешь стать женой Пана? Жить на Олимпе, среди богов?

— Нет, — ответила Талия сухо.

Ответ был коротким, но в нём прозвучала такая твёрдость, что Гермес вскинул бровь и хмыкнул.

— Надеюсь, ты не собираешься бежать? — спросил он, пряча усмешку. — Противиться воле Зевса даже я не осмелюсь.

— А есть возможность сбежать отсюда? — произнесла Талия, словно не слыша его слов.

Гермес тихо рассмеялся, звук его смеха отразился под сводами, как серебряный звон.
— Ха! Ты смелая, нимфа. Знаешь, я уже начинаю завидовать Панy — такая красивая и дерзкая ему досталась.

Но Талия не слушала. Она шла чуть позади, разглядывая его — гибкого, вечно улыбающегося, с глазами, в которых плясал свет.
Её взгляд скользнул к его груди — там, на золотой цепи, поблёскивал амулет, тонкий диск с выгравированным символом крыльев.

— А ты кто, на Олимпе? — спросила она, не сводя с него глаз.

Гермес остановился, обернулся и усмехнулся.
— Я? — переспросил он, притворно удивлённый. — Посланник богов.
Он чуть поклонился, прижимая руку к груди.
— Проводник душ, вестник ветра, вор, торговец… и тот, кто всегда знает дорогу.

— Значит, ты умеешь… уходить.. с Олимпа? — тихо уточнила Талия.

Гермес прищурился, взгляд его стал внимательнее, чем прежде.
— Вижу, ты задаёшь опасные вопросы, нимфа, — сказал он с мягкой улыбкой. — Очень опасные.

Они шли по мраморной галерее, и тишина Олимпа казалась сейчас ещё острее — здесь не слышно было ни шелеста листьев, ни далеких голосов леса, только легкое эхо шагов Гермеса. Талия держалась ровно, стараясь скрыть дрожь в коленях. Она уже сказала себе, что не будет убегать: «Если так суждено — стану женой Пана», — думала она и пыталась примириться с мыслью. Но в глубине души вопросы не утихали: как можно свободно уходить и возвращаться с Олимпа? Почему одни боги могут пересекать границы, а ей это запретили?

— Я не собираюсь убегать, — тихо сказала Талия, — раз уж так велено, я приму это. Но… скажи мне хотя бы одно: как тебе удаётся покидать Олимп, когда хочется, и возвращаться обратно?

Гермес шагнул в сторону, остановился и посмотрел на неё с той самой легкой, проворной улыбкой, что всегда играла у него на губах. Он не выглядел осуждающе — скорее заинтригованным.

— О, — ответил он, — искусство простое для тех, кто умеет слушать дороги. Но не для всех.

Он слегка прикоснулся к цепочке, которая висела у него на груди. На ней покоилась амулет — небольшой круглый диск, размером с ладонь, тонко вырезанный. По краю шли узорные гравировки, похожие на крылья, а в центре был вырезан символ — переплетённые линии, напоминавшие дорожную сеть. Когда Гермес коснулся его, металл зашептал — не голосом, а вибрацией, будто ветер.

— Это не просто украшение, — сказал он, поднимая амулет ближе к свету. — Это талисман переходов. Помогает тем, кто знает слова и пути.

Талия подошла ближе, вгляделась в узоры. Амулет выглядел старым, но поверхность его не теряла блеска; в гравировках играли тени, словно в них жила собственная маленькая тень. Она протянула руку, почти невольно, но остановилась — не дергать же у вестника богов украшение с цепи.

— И как он работает? — спросила она, глотнув сухой ком в горле.

Гермес улыбнулся так, будто вот-вот поведает смешную тайну и одновременно предупредит: «Не злоупотребляй». Он положил ладонь на амулет и сжал его.

— Он реагирует на намерение, — начал Гермес. — На слово. На образ. И на цену. Все переходы имеют цену. Амулет открывает дороги между мирами: между Олимпом и землёй, между берегами забытых рек и дорогами людей, между тем, что было, и тем, что ещё может быть. Но не бесплатно.

Он наклонил голову и, как бы между прочим, прошептал несколько слов — старинных названий рек, которые Талия не могла не узнать: «Стикс… Ахерон… Лета…» — и в этот момент металл амулета едва заметно поблёк, а воздух вокруг них дрогнул. В дальнем конце галереи, там, где мрамор переходил в туман, мелькнуло пятно света — как разрез в ткани мира; на долю дыхания перед ними промелькнула картина: узкая улочка с мокрым булыжником, запах жареного хлеба, гул людской речи — мир, далекий от цветов и  звонкого смеха нимф.

Талия вздрогнула: чувствуя ту мелькнувшую сцену, она поняла, что амулет не просто переносит — он открывает взгляд на другой мир.

Гермес улыбнулся и убрал амулет обратно. Свет вернулся к своему обычному спокойствию, пятно в конце коридора исчезло.

— Видишь? — произнёс он мягко. — Одно касание, одно слово — и дверь приоткрывается. Но учти: амулет не любит, когда им играют. Если использовать его слишком часто, если не платить цену… — он произнёс это как загадку, — он треснет. Или хуже — перестанет подчиняться.

Талия внимательно смотрела на него, вслушиваясь в каждое слово. Её сердце билось быстрее, и в голове росла мысль, от которой стало жарко и страшно одновременно: можно украсть его. Можно унести его и уйти.

— Какая цена? — осмелилась спросить она.

Гермес отвёл взгляд, на мгновение стал серьёзнее, чем позволялось ему быть обычно.
— Цена бывает разной, — сказал он. — Иногда это отпущение чего-то дорогого: память, имя, запах родного места. Иногда — обязанность вернуть долг. Иногда — простой предел: им можно воспользоваться лишь однажды. И ещё… — он пожал плечами, будто хотел смягчить сказанное, — амулет знает, кому можно доверять. Не каждому он распахнёт путь. Но я… я мог бы дать тебе  урок.

Он с дружеской усмешкой посмотрел на Талию. Глаза его в этот момент стали странно глубокими, как будто в них скользнул отблеск далёких дорог и множества историй.

Они  остановился у высоких резных дверей, украшенных золотыми ветвями и белыми лилиями. За ними находились покои Талии — просторные, но чужие. Мрамор пола светился мягким отражённым светом, а из окон виднелись вершины облаков, плывущие под небом Олимпа.

— Твоя комната, нимфа, — с лёгким поклоном сказал Гермес. — Отдохни, приведи себя в порядок. Скоро начнётся праздник — Пан уже не может дождаться своей невесты.

Талия сдержанно кивнула.
— Спасибо, Гермес, — произнесла она, и в голосе её мелькнула сухая нотка.

Он усмехнулся.
— Не думай слишком мрачно. Кто знает, какие пути ещё откроются? — И с этими словами он повернулся, и в одно мгновение растворился в воздухе, оставив за собой лёгкий аромат свежего ветра и шалости.

Талия осталась одна. Но лишь на мгновение.
Двери отворились снова — и в покои вошли служанки богини Геры, стройные и безмолвные, с мягкими шагами, будто их ступни не касались мрамора. Они не задавали вопросов, не обменивались взглядами. Их задача была одна — подготовить невесту к браку.

Талия не сопротивлялась. Она позволила снять с себя тонкую ткань, и тёплая вода в мраморной купальне приняла её тело, окутала ароматами розовых лепестков, мёда и лаванды. Над водой плавали свечи — их огни дрожали, отражаясь в её глазах.

Служанки расчёсывали её волосы, длинные, густые, цвета спелой пшеницы, с лёгким золотистым отливом, который в солнечном свете почти светился. Они заплетали их в мягкие волны, вплетая тонкие серебряные нити и крошечные жемчужины, похожие на капли росы.

Когда она поднялась из воды, на её кожу лёг лёгкий блеск масла, пахнущего амброй и жасмином. Затем — лёгкая ткань, почти невесомая, прозрачная, сотканная, казалось, из облака. Служанки надели на неё платье цвета персиковой розы — оно спадало мягкими складками, открывая плечи и плавно обрамляя талию.

На запястьях засияли браслеты из белого золота, на шее — ожерелье с каплей янтаря, внутри которого будто застыл солнечный луч.

Но самым поразительным в её облике были глаза — большие, глубокие, зелёные с янтарным отблеском, словно отражали в себе и свет Олимпа, и зелень тех полян, где она когда-то пела с сестрами. В них жила смесь тревоги, решимости и тихого непокорства.

Когда служанки отступили, Талия подошла к зеркалу из полированного серебра. Оттуда на неё смотрела яркая, красивая девушка, но в этом совершенстве было что-то печальное, человеческое. Нимфа выглядела как сама весна, заключённая в оковы ритуала.

Её губы — нежные, чуть дрожащие, цвета персикового лепестка. Кожа — светлая, с лёгким сиянием, будто отражала лунный свет. Волосы падали по плечам волнами, переливаясь оттенками золота и меда. Платье подчёркивало каждое движение — лёгкое, текучее, словно само дышало.

И всё же под этой красотой чувствовалась буря. Талия не смотрела на себя с восхищением — скорее, с удивлением и растерянностью.

Это — не я, подумала она. Это чужая невеста.

Из-за двери уже доносились звуки готовящегося праздника: музыка, звон чаш, гул голосов. Олимп оживал в ожидании свадьбы.

А Талия стояла перед зеркалом, и в её взгляде уже появлялась решимость.
Теперь она знала, что сбежит сегодня ночью.


Солнце стояло в зените, и Олимп блистал — в буквальном смысле.
Воздух был наполнен ароматом цветов, вина и музыкой флейт, звеневшей отовсюду. В садах, где даже тени сияли золотом, нимфы и хоры муз украшали дорожки гирляндами, рассыпая лепестки. По мраморным лестницам поднимались боги, в шёлковых хитонах, увешанные драгоценностями, каждый со своей свитой.

Всё напоминало подготовку к великому празднику — ведь сегодня женился Пан, сын бога Гермеса и нимфы Дриопы, — тот самый, кто веками не знал покоя и гонялся за всеми, кто лишь мелькнёт в его поле зрения.

Но теперь всё должно было измениться.
Так решил Зевс.

В великом зале, где колонны терялись под сводами, украшенными звёздным сиянием, стояли главные боги. На троне, словно высеченном из самой молнии, восседал Зевс — величественный, с глазами цвета грозового неба. Его взгляд был тяжёл и спокоен, как взгляд того, кто знает, что его слово — закон.

Перед ним, чуть сутулясь, стоял Пан. Его кудлатая шерсть была приглажена, венок из лавра криво сидел на голове, а улыбка не сходила с лица. Руки дрожали — то ли от радости, то ли от нервного восторга.

— Итак, Пан, — произнёс Зевс, опершись на посох, из которого пробегали едва заметные молнии. — Пришло твоё время.

Пан вытянулся, гордо приподняв подбородок.
— О, великий Зевс, благодарю тебя! — голос его дрожал, но в нём звучала неподдельная радость. — Я уже долго ждал этого дня!

Зевс нахмурился.
— Да, я знаю. Все на Олимпе знают. — Он подчеркнул последние слова с тяжёлой усталостью. — Твои попытки «ухаживать» за каждой нимфой уже стали испытанием даже для богов.
Он бросил взгляд на стоявшую в стороне Геру, которая фыркнула, но промолчала.

— Мы получаем жалобы, Пан, — продолжил Зевс, опуская голос. — От нимф, от сатиров, даже от Аполлона, которому ты мешаешь своими флейтами во время медитаций.

— Я… я просто искал любовь, — пробормотал Пан, опуская уши.

— Любовь? — в голосе Зевса мелькнула насмешка. Что ж… настало время положить конец твоим странствиям.
Он приподнялся с трона — воздух вокруг дрогнул. — Я решил: ты женишься. Сегодня.

Пан расправил плечи, лицо его озарилось.
— Женюсь! — повторил он с восторгом. — О, Зевс..

Зевс слегка улыбнулся — в этой улыбке не было ни тепла, ни жалости.

Пан моргнул, вспоминая: зелёная поляна, звонкий смех, взгляд нимфы, который встретил его без страха.
— Талия… — мечтательно повторил он. — Она прекрасна, Зевс! Прекрасна и смела, как весенний ветер!

— Рад, что тебе угодил мой выбор, — сухо ответил Зевс. — Афродита займётся украшением зала. Гефест уже готовит пиршественный огонь. Музы приготовят гимны, а Гермес… — он обернулся. — Гермес!

В вихре света и ветра появился вечно улыбающийся посланник богов. На нём были лёгкие сандалии с крыльями, на груди — короткий хитон цвета рассвета, а в руках он держал свой жезл.

— Ты звал, отец? — с притворным почтением поклонился Гермес.

— Да. Приведи Талию. Пусть её приготовят к церемонии. И проследи, чтобы она не… изменила своего решения.

Гермес склонил голову, скрывая лёгкую ухмылку.
— Конечно, громовержец. Никто не осмелится ослушаться твоей воли.

Пан радостно затопал копытцами, сложив руки на груди.
— Благодарю тебя, Зевс! О, я сделаю её счастливой, ты увидишь!

— Иди готовься, Пан, — повелел он. — Пусть праздник будет шумным, и пусть весь Олимп знает: Пан, сын Гермеса, наконец-то обретает жену.

Пан низко поклонился и, сияя от радости, выскочил из зала.
За ним ещё долго слышалось весёлое топанье копыт и звон флейты.

Когда он скрылся за колоннами, Зевс устало провёл рукой по бороде.
— Вот увидишь, Гера, — сказал он тихо. — Это принесёт покой всем нам.

— Или новую бурю, — ответила Гера, не поднимая взгляда.

А где-то внизу, в сияющем облачном городе Олимпа, музы и нимфы уже готовили венки, флейты звенели, как серебро, и над всеми витало чувство приближающегося праздника — лёгкого, весёлого и чуть тревожного.

И только один ветер, бегущий меж храмов, знал, что невеста ещё не сказала своего последнего слова.

Талия стояла перед зеркалом, неподвижная, словно изваяние.
Отражение смотрело на неё с лёгкой грустью — прекрасное, безупречное, и при этом чужое.
Всё было готово: волосы уложены, платье струилось нежными волнами, на пальцах блестели тонкие кольца из лунного золота.
Только в глазах — не блеск радости, а усталый свет решимости.

Дверь тихо отворилась, и в комнату вошёл Гермес.
Он, как всегда, был лёгок, словно ветер: в глазах — весёлые искорки, походка — почти танцующая.

— Готова? — спросил он с привычной улыбкой, опершись на дверной косяк.

Талия перевела взгляд с зеркала на него.
Какой же он свободный… — подумала она с внезапной завистью. — Он может уйти, когда захочет. А я...

Она вздохнула.
— Да. Готова, — произнесла спокойно, почти шёпотом.

— Тогда пошли, — сказал Гермес и протянул ей руку.

Талия сделала шаг — лёгкий, осторожный. Но платье оказалось длиннее, чем она привыкла, а тонкие сандалии предательски скользнули по мрамору.
На мгновение земля ушла из-под ног, и она уже почти падала — если бы не Гермес.

Он успел.
Подхватил её, удержал.
Их взгляды встретились.

— Спасибо, — тихо сказала Талия, чувствуя, как в груди кольнуло странное тепло.

— Пожалуйста, — ответил Гермес, чуть улыбнувшись, и глаза его сверкнули мягко, почти по-человечески.
— Подними подол платья, нимфа. — Он показал на край ткани. — Тогда оно не будет мешать тебе идти.

Талия подчинилась.
Тонкие пальцы чуть приподняли ткань, открывая белые, как лепестки, ступни в лёгких золотых сандалиях.

И  они пошли.
По длинным коридорам Олимпа, где воздух дрожал от музыки, где стены переливались светом, а флейты и арфы уже звали гостей к празднику.
Мимо них проносились музы, сатиры, боги и духи — все спешили к алтарю, где сегодня свершится то, чего ждёт весь Олимп.

А впереди, в сиянии факелов и ароматах мёда, стоял Пан — лохматый, сияющий, с венком из дубовых листьев, нетерпеливо перебирая копытцами.
Он улыбался — широко, искренне, по-детски.

А Талия шла к нему, спокойная, почти безмятежная.
Её шаги были легки, взгляд — прям и ясен.
Никто не знал, что под этим спокойствием рождался план — тихий, но твёрдый, как сталь.

Зал Олимпа сиял, словно сама заря сошла с небес.
Колонны, увитые цветами и плющом, уходили в высь, где под мраморным сводом плыли золотые огни.
Музы пели, арфы звенели — их звуки текли, как вода, отражаясь в хрустальных потоках, струившихся меж каменных плит.
На алтаре горел священный огонь — подарок Гефеста, символ вечного союза.

Боги заняли свои места, смеясь и переговариваясь. Афродита поправляла венок из роз, Гера наблюдала из-под полуприкрытых век, а сам Зевс сидел на троне, величественный и спокойный, но в его взгляде читалось ожидание.

И вот — флейты зазвучали звонче, арфы подхватили мелодию.
По залу пронёсся лёгкий ветер — в сопровождении Гермеса появилась Талия.

Она шла к алтарю, мягко ступая по лепесткам, усыпанным под ноги. Её платье переливалось персиковым и золотым, волосы сияли в свете факелов, как нити солнца.
И хотя на лице её была улыбка, в глазах блеснул холодный отблеск решимости.

Навстречу ей вышел Пан, сияющий, как юный бог весны. Он радостно протянул к ней руки, от счастья едва не забыв поклониться Зевсу.

— Вот она, моя невеста! — громогласно объявил он. — О, Талия, я знал, что судьба благосклонна ко мне!

Она склонила голову, улыбнулась — почти искренне.
— Видимо, судьба действительно благосклонна, — ответила тихо.

Зевс поднялся, воздел руки, и зал стих.
— Сегодня Олимп празднует союз, который принесёт покой богам и радость земле. Пусть Пан обретёт мудрость в браке, а Талия — защиту под крылом великих.

Все боги разом подняли кубки, флейты зазвучали вновь — громко, ликующе.
Пан сделал шаг вперёд, готовый обнять свою невесту, и в этот миг Талия медленно подняла глаза к небу.

На лице её засияла улыбка — яркая, ослепительная, полная света и… прощания.
Она рассмеялась — звонко, искренне, так, что эхо прокатилось по всему Олимпу.

— Прощай, Пан! — крикнула она.
— Прощай, Олимп!
Прости, Зевс…

И в ту же секунду воздух вокруг неё вспыхнул.
Мгновение — и там, где стояла Талия, остался лишь тонкий шлейф света и аромат жасмина.

Музы осеклись. Арфы смолкли.
По залу пронеслась тишина — такая, что даже дыхание богов стало слышно.

Пан застыл, с раскрытым ртом, не веря глазам.
— Что… что это? Где она?! — пролепетал он, крутясь на месте.

Зевс рывком поднялся, и гром, как отклик его гнева, прокатился над Олимпом.
— Что происходит?! Где она?! — пророкотал его голос.

Все взгляды обратились на Гермеса, стоявшего чуть в стороне, у колонны.
Он поднял руки, в глазах — искреннее недоумение.
— Я… я не знаю, отец! Она была тут !

Но внезапно лицо его побледнело.
Он ощупал шею, там, где всегда висел его амулет —  созданный Гефестом лично.
Пусто.

Зевс медленно опустил взгляд, и молнии в его глазах стали ярче.
— Гермес… — произнёс он с угрожающим спокойствием. — Ты хочешь сказать, что не заметил, как невеста твоего сына исчезла с твоим амулетом?

Гермес нервно сглотнул, отступая на шаг.
— Она… она… — он осёкся, и лишь теперь понял:
в тот момент, когда он удержал её от падения, Талия сорвала амулет.
И, должно быть, именно сейчас воспользовалась им.

— О, громы Олимпа… — выдохнул он почти с восхищением. — Вот это да…

— Молчи! — взревел Зевс, и гром сотряс колонны. — Найди её, Гермес! Найди и приведи обратно!

Но Гермес уже улыбался — не нагло, а как человек, впервые увидевший чудо.
— Попробую, — сказал он, тихо. — Но если она взяла амулет, то теперь  она там, где даже ветры не найдут её следа.

И Зевс понял: нимфа Талия сбежала с Олимпа.


Глава 2


Тьма сменилась светом.
Талия очнулась на мягкой траве, омытая тёплым ветром. Вокруг — бесконечное небо, чистое и глубокое, как море. Над ней кружили серебристые птицы, а рядом журчал ручей.

Она села, чувствуя, как под пальцами пробегает дрожь земли — будто сама природа приветствует её.
Но в памяти зияла пустота.
Ни имени, ни прошлого, ни того, откуда она пришла. Только смутный образ света, вспышки и... чьё-то удивлённое лицо.

— Кто я?.. — прошептала она, глядя на отражение в воде.
В ответ ручей блеснул, как зеркало, и ветер тихо произнёс:
— Талия...

Она повторила это имя — неуверенно, будто пробуя на вкус. И вдруг ощутила, что оно ей принадлежит.

Прошли недели.
Путешественники нашли её у дороги, и так Талия оказалась в городе Кернель, небольшом, но уютном месте, где колокола звенели по утрам, а над крышами летали маги на метлах.

Там, среди людей, для которых чудо было частью жизни, она начала новую главу.
В академии магии Талия оказалась странной ученицей — её энергия не подчинялась законам ни одной известной школы.
Заклинания, что другим давались легко, у неё рассыпались, будто не узнавали хозяйку.
Но когда дело касалось трав, зелий и снадобий — она творила чудеса.

Её настойки исцеляли быстрее любой магии, мази оживляли мёртвые растения, а амулеты, которые она делала, приносили удачу всем, кто их носил.

— Странная девочка, — говорили преподаватели. — Словно магия в ней иная.

Талия лишь улыбалась.
Она не знала, что где-то далеко, за пределами этого мира, Олимп горел гневом.
Зевс послал молнии по небесам, требуя найти беглянку.
А Пан, утратив покой, клялся вернуть её любой ценой.

И только Гермес — тот, чьим амулетом она спаслась, — глядел на небо и усмехался.
— Ну что, малышка, — шептал он, — посмотрим, как долго ты сможешь скрываться от богов.


Талия посмотрела на себя в зеркало.
Бледное лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы.
Холодная вода стекала по щекам, смешиваясь со слезами, которых она даже не заметила.

За дверью всё ещё кричала Карина:
— Открывай, слышишь? Открывай, Талия!

Где-то в глубине коридора кто-то звал дежурную.
Талия тяжело выдохнула. Её разум метался между паникой и странной пустотой.
Перед глазами вновь мелькнуло что-то другое: зелёная поляна, шум ветра, смех дев, и... его глаза — тёмные, как земля после дождя.

«Пан...» — прошептала она неосознанно, не понимая, откуда знает это имя.

Она покачнулась, держась за край раковины.
Комната на секунду закружилась, словно растворяясь в дымке.
Снова тот запах — сырой лес, тёплая трава, магия, от которой кружится голова.

— Что со мной?.. — прошептала Талия.

— Чёрт... — Талия сжала виски.

Крики за дверью стали громче.

— Не кричи так, Катрин. Сейчас открою.

— Поторопись! — отозвалась из-за двери раздражённая Катрин, и грохот кулаков стал ещё громче.

Талия обернулась к кровати.
Стив уже не спал — судорожно натягивал джинсы, сбив одеяло и мотая головой так, будто хотел этим одним жестом всё объяснить: не открывай, прошу тебя.

— Великолепно, — прошептала она, поджимая губы.

Он продолжал суетиться, а её раздражение росло.
Голова болела, за дверью бушевала Катрин, а этот идиот всё только усугублял ситуацию.

— Ну перестань метаться! — вспылила Талия, сделав неосознанный жест рукой.

Мгновение — и комната озарилась короткой вспышкой, будто от искры.
Стив застыл на месте, а потом… исчез.
На его месте, прямо на смятой простыне, сидел огромный рыжий пёс.

Он смотрел на неё почти человеческим взглядом — растерянным, виноватым, и в этих янтарных глазах отражалась настоящая паника.

— Что за… — прошептала Талия, отступая назад.
Пёс жалобно тявкнул, словно хотел что-то объяснить.

Из-за двери донёсся новый удар.
— Талия! Если ты не откроешь — я…

Талия сглотнула, оглянулась на животное, потом на дверь.
Что я только что сделала?..
Сердце колотилось, руки дрожали, но где-то глубоко внутри — в самой сути — вспыхнуло чувство… узнавания.
Будто этот импульс, этот жест, был ей когда-то знаком.
Как дыхание.

Она не понимала, откуда, но знала одно: это была не случайность.

Щёлкнул замок — и дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
В комнату вихрем ворвалась Катрин — в пижаме, с растрёпанными волосами и лицом, полным гнева.

— Где он?! — выкрикнула она, оглядывая комнату.

Талия моргнула, сделав максимально удивлённые глаза:
— Кто?..

— Стив! — Катрин почти взвизгнула. — Я знаю, он был здесь! Он… он провёл с тобой ночь!

Талия сделала шаг назад, прижимая ладонь к груди, будто в ужасе:
— Что за бред? Тут никого нет. С чего ты вообще взяла?

— Не ври! — Катрин обошла её, сверкая глазами. — Я видела! После вечеринки вы ушли вместе. Он заходил в твою комнату.

— Правда? — протянула Талия, наклоняя голову. — А может, ты просто перепутала комнату? У нас тут двери одинаковые.

Катрин презрительно фыркнула, собираясь ответить, но в этот момент с кровати спрыгнул пёс — большой, рыжий, с лохматой шерстью и глазами, в которых отражался немой ужас. Он жалобно скуля прижался к ногам Талии, будто ища защиты.

— Ну что, убедилась? — спокойно спросила Талия, наблюдая, как Катрин метается по комнате, заглядывая под кровать, за шкаф, даже в ванную.

— А это что за пёс? — подозрительно прищурилась Катрин.

— Не знаю, — пожала плечами Талия. — Прибился вчера ночью. Наверное, бродяга. Вот пригрела — жалко стало.

Она погладила пса по голове. Тот тихо заскулил ещё громче.

— Но если хочешь — можешь забрать себе.

— Нет уж, спасибо, — отрезала Катрин, морщась. — Мне своих забот хватает.

Она ещё раз смерила Талию взглядом, в котором смешались ревность, злость и сомнение, и, наконец, резко развернулась к выходу.
— Но я всё равно узнаю правду, — бросила она напоследок и захлопнула дверь так, что с полки упала кружка.

Талия осталась стоять, прислонившись к стене.
Пёс жалобно посмотрел на неё снизу вверх.
Она устало опустилась на кровать, глядя на него.

— Похоже, мы вляпались, — прошептала она.

Пёс вздохнул и положил морду ей на колени.

— Ну и что мне теперь с тобой делать? — спросила Талия, глядя на пса, который всё ещё сидел рядом, опустив уши и с самым виноватым видом на морде.

Она устало провела рукой по волосам.
— Вчера был последний день учёбы. Академия больше не мой дом. Пора устраивать жизнь… хоть бы знать, как.

Пёс тихо тявкнул, словно соглашаясь.

— Ладно, — вздохнула она. — Давай, превращайся обратно в человека и бегом отсюда. Пока Катрин не вернулась. — Талия хмыкнула, сама не веря, что шутит в такой ситуации.

Но пёс даже не шелохнулся. Только наклонил голову и сжал хвост.

— Эй… — нахмурилась Талия. — Постой… Это… я тебя таким сделала?

Она села на кровать, схватившись за голову.
— Ох, чудесно. Я не знаю, как я это сделала, и, разумеется, не знаю, как тебя вернуть обратно.

Пёс жалобно вздохнул.

— Прекрасно, — продолжила она, поднимаясь. — Просто прекрасно. Осталось только, чтобы сюда вломился кто-нибудь из деканата — и всё, меня официально запишут в список местных ведьм.

Она подошла к окну, приподняла занавеску. За окном шумел утренний городок — где-то звенели колокольчики, пахло хлебом и свежестью. Казалось, обычное утро, но в груди у Талии нарастало тревожное чувство.

— Если это действительно была магия… — прошептала она. — Тогда… он может почувствовать.

Имя не прозвучало вслух, но в её памяти будто отозвалось эхо: Пан.
Талия вздрогнула.
— Ох, надеюсь, он обо мне забыл. Хотя, зная его… — Она не договорила и решительно шагнула к шкафу.

Через несколько минут её дорожная сумка была полна: несколько простых платьев, пара книг по зельеварению, мешочек с ингредиентами, оставшимися от практических работ.

Она застегнула молнию и обернулась к псу.
— Ну что, хвостатый, ты со мной?

Пёс встал, виляя хвостом, и тихо гавкнул — коротко, уверенно.

— Вот и славно, — улыбнулась Талия. — Тогда пошли, пока нас не нашли.

Она накинула лёгкий плащ, бросила последний взгляд на комнату, где началась новая глава её странной жизни, и открыла дверь.

Пёс тихо ступал рядом, послушно не издавая ни звука.
А за окном уже вставало солнце над городком — обычным, спокойным, не знавшим, что в нём проснулась нимфа, сбежавшая с Олимпа.

Дорога вела вниз — узкая, петляющая между домиками, где на подоконниках стояли глиняные горшки с травами. Пёс шагал рядом, то и дело поворачивая морду к прохожим.
Городок был небольшим, но оживлённым. На площади торговцы расставляли лотки, воздух пах свежей выпечкой и дымом .

Талия остановилась у деревянного здания с вывеской «Три клёна» — таверна, из окон которой доносился запах тушёных овощей и хлеба.
— Пойдём, — тихо сказала она псу, и тот послушно вошёл следом.

Внутри было тепло и уютно. У стойки стояла дородная женщина в выцветшем переднике, с мягкими глазами и добродушной улыбкой.
— Доброе утро, красавица, — приветливо сказала она. — Завтракать будешь?

— Если можно, — ответила Талия. — Что-нибудь простое. И для него тоже. — Она кивнула на пса.

Хозяйка рассмеялась.
— Для такого красавца что-нибудь найдётся.

Пока они ели, разговор потёк сам собой. Женщина, представившаяся тётушкой Марой, рассказала о здешних делах, о ярмарке, о соседях, о том, что “в округе нынче ведьмы стали редкостью, всё больше травниц да алхимиков”.
Талия слушала, кивая, и ловила себя на том, что впервые за долгое время чувствует себя… спокойно.

— А где ты остановилась, девонька? — спросила Мара, подавая ей чай.

— Нигде, если честно, — призналась Талия. — Думаю, найти угол и немного побыть наедине.

Мара задумчиво провела рукой по столу.
— Есть тут одно место… В лесу, за старым мостом. Домик, заброшенный давно. Хозяева уехали лет десять назад. Люди туда не ходят — говорят, лес там странный, да и дом порос мхом. Но если не боишься жить в чаще, — женщина улыбнулась, — можешь заглянуть. Дом хороший был, крепкий. И место красивое — рядом ручей течёт.

Талия почувствовала, как в груди шевельнулось тихое предчувствие — будто кто-то невидимый позвал её по имени.
— Спасибо, — сказала она. — Я попробую.

Ночь она провела в таверне, на мягкой перине, впервые за долгое время спав спокойно.
А утром, накинув плащ и поблагодарив хозяйку, Талия отправилась в путь.

Тропа уходила всё глубже в лес. Воздух стал прохладнее, над землёй стелился лёгкий туман. Лес жил своей жизнью: где-то звенел поток, щебетали птицы, шелестели ветви.

И вот, за густыми зарослями, на небольшой поляне она увидела домик.
Покосившаяся, но крепкая избушка. Рядом — струился ручей, отражая солнечные блики.

— Ну вот, — тихо сказала Талия, улыбаясь. — Похоже, теперь это наш дом.

Пёс гавкнул и первым поднялся на крыльцо, будто соглашаясь.

Домик встретил Талию тишиной и запахом старого дерева.
На крыше покачивались клочья мха, по стенам пробивался плющ, а окна, мутные от времени, отражали утренний свет мягким золотом.
Она осторожно открыла дверь — петли жалобно скрипнули, но внутри было сухо. Запах пыли и заброшенности смешивался с чем-то тёплым, словно место всё это время ждало, когда сюда вернутся.

Талия прошла по комнате, оставляя следы на полу, покрытом тонким слоем пыли.
— Ну что, — улыбнулась она, повернувшись к псу, — похоже, придётся немного потрудиться.

Пёс гавкнул, будто соглашаясь, и с этого начались их долгие дни работы.

Она выметала пыль, открывала окна, мыла полы и стены. Старую утварь выносила во двор, сушила на солнце. Пёс не отставал ни на шаг: то тащил палку, то вытаскивал из-под пола мусор, то принимался сдирать зубами и когтями мох со стен, весело виляя хвостом.

Иногда, устав, Талия садилась на крыльце и смотрела, как солнце пробивается сквозь листву. Она впервые за долгое время чувствовала… покой. Никакого шума, никаких криков, ни чьего взгляда сверху. Только лес, ручей и она сама.

Больше недели ушло на то, чтобы дом засиял. И вот однажды утром Талия, вымыв руки, остановилась у двери и посмотрела на свой труд.
Теперь это был дом, настоящий, живой.

В центре комнаты стояла большая печь, возле неё — вычищенный до блеска стол и несколько стульев у окна.
На печи она устроила себе мягкое ложе из перин и одеял, найденных в сундуке.
У стены стоял высокий шкаф для одежды, а рядом — аккуратный шкафчик с полочками для её зелий, трав и всяких редких снадобий.

Талия аккуратно разложила свои книги по зельеварению, связки сушёных трав, бутылочки с маслами и настойками. Когда она двигала пальцем по стеклу, на нём оставался едва заметный след — тонкий, искрящийся, будто сама магия пробивалась наружу.

Она замерла, глядя на этот свет. Внутри что-то сжалось.
Нельзя… — подумала она. — Если я начну использовать силу, они почувствуют. Пан... Зевс... все они.

Талия глубоко вздохнула, и свет погас.
Пёс подошёл, ткнулся мордой ей в ладонь.
— Всё хорошо, — шепнула она. — Просто… я хочу, чтобы здесь было спокойно. Чтобы никто не нашёл.

Она посмотрела в окно. Лес казался приветливым — будто одобрял её старания. Где-то вдалеке прошелестел ветер, и солнечный луч мягко скользнул по полу.

— Что ж, — сказала Талия, улыбнувшись. — Похоже, теперь это действительно наш дом.

Утро было тихим. Сквозь занавеску пробивался мягкий солнечный свет, пыльные частицы плавали в воздухе, будто золотые мотыльки. Талия потянулась, села на краю своей печной кровати и прислушалась — за окном журчал ручей, щебетали птицы, а у печи слышалось фырканье и тихое похрапывание Сифа.

Она улыбнулась.
— Ну что, Сиф, — позвала она, спускаясь с печи. — Вставай, пора думать, как нам жить дальше.

Пёс поднял голову, зевнул и, растянувшись, лениво подошёл к хозяйке, хвостом сметая с пола мелкие травинки.

Талия задумчиво посмотрела на свои руки. Всё, что она действительно умела, — варить зелья, лечить, заговоры на удачу, амулеты от злых духов.
— Знаешь, — сказала она, глядя на Сифа, — видимо, этим и займёмся. В городе скоро ярмарка. Людям всегда нужны снадобья — кто болен, кто любит, кто страдает. А может, и парочку амулетов сделаем, для красоты.

Сиф весело залаял, будто соглашаясь.

Так и началась их новая жизнь.

Каждое утро Талия выходила к ручью — умывалась ледяной водой, собирала в корзинку свежие травы, листья, кору. Дом наполнялся запахами — сушёного зверобоя, шалфея, мёда и горькой настойки из полыни. На полках появлялись ряды бутылочек, баночек и пучков трав. Сиф следовал за ней по пятам: носил корзинки, сторожил дверь, а вечерами лежал у очага, слушая её голос.

Когда пришло время ярмарки, Талия с утра надела простое платье, заплела волосы и, уложив свои зелья и амулеты в корзину, отправилась в город.

Её столик стоял на краю площади, под старой липой. Люди подходили с любопытством: кто ради любви, кто ради удачи, кто просто ради интереса. Талия улыбалась, советовала, рассказывала, а её зелья, будто сами, притягивали покупателей — ароматные, густые, тёплые на ощупь.

Через несколько недель жители городка уже знали её имя.
«Талия из леса», — говорили они. — «У неё травы сильнее любой аптекарской. И глаза у неё странные, но добрые».

Клиентов становилось всё больше. Люди несли ей еду, приносили деньги, приглашали в дома. А по вечерам она возвращалась в свой домик в чаще, садилась у огня, гладя Сифа по голове.

— Видишь, — тихо говорила она, — мы справились.

Прошло уже десять лет с того злополучного утра, когда Талия, сама того не осознавая, превратила Стива — жениха своей подруги из академии — в пса.
С тех пор жизнь её текла размеренно, почти счастливо. Она привыкла к тишине леса, к запаху влажной травы по утрам, к треску печи по вечерам.

Проснувшись с первыми лучами солнца, Талия вышла во двор. Лес стоял неподвижный, будто затаив дыхание. Она вдохнула свежий воздух, чистый, как родниковая вода, и улыбнулась — день обещал быть тёплым.
— Нужно поспешить, — пробормотала она, — пока солнце не стало припекать, пора за травами. Скоро ярмарка, нужно готовиться.

Обернувшись, она увидела Стива — вернее, Сифа, — мирно спящего у стога сена.
— Сиф! — позвала она. — Сиииф, поднимайся! Пора идти за травами!

Пёс вскинул голову, радостно залаял и бросился к ней, виляя хвостом. Талия невольно рассмеялась, но в её взгляде мелькнула тень. В последнее время она всё чаще замечала, что в глазах Сифа — тех самых, когда-то человеческих — угасает искра осознанности. Он всё реже выглядел как человек, закованный в звериную оболочку, и всё больше — как просто пёс.
Слишком много времени прошло.
Слишком долго он жил не своей жизнью.

А ведь сколько ни старалась Талия, как ни искала ответы в старых книгах и формулах — вернуть его обратно так и не смогла. Каждая попытка оборачивалась провалом, словно сама судьба противилась этому.

И всё же — она не теряла надежды.

Летние дни — благословение для травниц.
Тёплый воздух напоён ароматом луговых трав, а над лесом витает тихий гул насекомых, лениво кружащих в солнечных потоках. Ведьмы и травницы, каждая со своими тайнами и рецептами, проводят это время в лесах и на опушках — собирают цветы, ищут редкие коренья, следят, чтобы успеть сорвать нужные плоды до полнолуния.

Одни идут к старым дубам, где растёт мох для зелий памяти. Другие бродят вдоль рек, надеясь найти следы деревьев Лиореля — тех, чьи плоды стоят дороже золота.

Талия тоже не теряет времени. В плетёной корзине звенят стеклянные пузырьки, а у пояса болтается острый серп для срезания стеблей. Лес стал ей домом, другом и храмом, а трава под её босыми ногами будто узнаёт свою хозяйку.

В этот раз Талия ушла дальше, чем обычно. Но её это нисколько не тревожило — лес был ей родным, почти живым, и даже мысль о том, что, возможно, придётся заночевать под открытым небом, не вызывала страха. Рядом, как всегда, бежал её вечный спутник — Сиф, когда-то человек, теперь пёс с рыжей шерстью, сверкающей в лучах солнца.

Плетёная корзинка за спиной уже была полна: свежие стебли, ароматные коренья, пучки душистых трав выглядывали через край, источая тонкий, пряный запах. Талия шагала без спешки, не выбирая дороги — просто туда, куда вели ноги.

Сиф, радостно подвывая, носился вокруг. То вдруг подпрыгивал, пытаясь ухватить бабочку, то бросался за перекатывающимся по траве листом, подхваченным лёгким ветром. Лес звенел от звуков жизни: стрекотание кузнечиков, шелест листвы, журчание далёкого ручья. Всё казалось удивительно мирным, почти сказочным.

Из-под ближайшего куста вдруг выскочил заяц — серый, с длинными ушами, настороженно дрогнувшими на каждый звук. Он едва не врезался в ноги Талии, отпрыгнул в сторону и замер, глядя на неё круглыми глазами.

Сиф насторожился, хвост его взвился, а потом пёс, как будто услышав немое приглашение к игре, громко залаял и рванул вперёд.

— Сиф! Вернись! — вскрикнула Талия, но тот, не обращая внимания, уже нёсся между кустами, ломая ветви и поднимая рой листвы.

Заяц, прижав уши, прыгнул в чащу, и Сиф бросился за ним, весело лая. Сердце Талии ухнуло — она понимала, что если потеряет его из виду, то может искать до ночи. Подхватив подол платья, она крикнула ещё раз и побежала следом, стараясь не споткнуться о корни и не зацепиться за кусты.

Солнечные лучи мелькали сквозь листву, воздух был наполнен запахом трав и влажной земли. Где-то впереди послышался лай, потом всплеск воды — и Талия, пробежав последние метры, выскочила на берег небольшого лесного озера …

Перед ней раскинулось озерко — неглубокое, почти болото, где вода едва доходила бы взрослому человеку до щиколоток. На поверхности дрожали фиалки и лениво колыхались длинные пряди водорослей. Воздух звенел от стрекоз, а где-то у кромки воды басовито квакала лягушка.

Она уже хотела окликнуть Сифа, но слова застыли на губах. На противоположном берегу, отражаясь в прозрачной воде, стояло дерево, какого она не видела никогда.

Лиорель.

Оно казалось сотканным из света и дыхания ветра. Ствол — гладкий, с серебристо-переливчатой корой, будто хранившей в себе отблески рассвета. Ветви тянулись к небу мягкими, плавными дугами, а между ними мерцали листья — нежно-зелёные, но с лёгким, почти невидимым золотым отливом. На ветвях сверкали плоды — круглые, янтарные, будто в каждом заключалась крошечная капля солнца.

Талия почувствовала, как по коже побежали мурашки. Она знала, что это за дерево. Здесь, в самом сердце леса, стояло одно из последних деревьев Лиореля — древнее, как сама земля.

Осторожно, стараясь не шуметь, Талия пошла вдоль кромки озерка, где под ногами хлюпала мягкая тина, а из-под шагов вспархивали крошечные жучки. Сердце стучало где-то в горле — она боялась даже дышать слишком громко, словно одно неверное движение могло спугнуть чудо.

Мистер Фергюс когда-то рассказывал им на занятиях об этом дереве. «Если душа твоя чиста, а намерение светло, — говорил он, — подойди к стволу, приложи ладонь и жди. Если дерево примет тебя — оно откликнется, и ты получишь его благословение. Но если нет… не пытайся вновь».

Талия глубоко вздохнула, поднялась по узкой полоске берега и, дрожа от волнения, протянула руку к стволу. Кора на ощупь была тёплой, гладкой, будто дышала. Несколько мгновений ничего не происходило. Только тишина, в которой слышался шелест листвы и далёкий стрёкот цикад.

— Наверное, я ошиблась, — тихо прошептала она, опуская глаза. — Просто дерево, похожее на Лиорель…

Но едва она хотела убрать руку, как под пальцами ощутила лёгкое биение, будто сердце откликнулось в ответ. Из глубины ствола разлился мягкий, белый свет, и всё вокруг наполнилось серебристым сиянием. Ветер затих. Даже стрекозы повисли в воздухе, словно время остановилось.

И тогда она услышала —  где-то внутри себя — шёпот, тихий и глубокий, как дыхание воды:

— Поторопись, дитя. Скоро плоды уйдут…
Достав из корзинки небольшой холщовый мешочек, Талия торопливо принялась собирать плоды. Они казались тёплыми на ощупь, как солнечные камни, и изнутри мягко светились, будто в каждом заключалось живое дыхание.

К её удивлению, ветви сами потянулись вниз, склоняясь к ней — словно дерево помогало, подставляя свои сокровища в доверии. Листья тихо шелестели, и это напоминало ей лёгкий смех — нежный, будто детский.

Она срывала один за другим, осторожно складывая их в мешочек, стараясь не нарушить хрупкое молчание вокруг. Каждый плод, казалось, отзывался короткой вспышкой света, и с каждым новым свет становился тусклее, пока наконец дерево не притихло.

Когда последний плод оказался в мешочке, сияние угасло. Лиорель вновь стал обычным — величественным, но безмолвным, как старый хранитель, выполнивший свой обет.

Талия выпрямилась и взглянула на него. Ветви чуть дрогнули, словно в прощальном жесте, и ветер прошелестел в листве — тихо, почти как ответ.

— Спасибо… — прошептала она.

Мгновение казалось, что ствол дрогнул, будто услышал её слова.

Талия стояла у дерева, всё ещё не веря, что ей удалось собрать плоды. Сердце билось быстро — ведь Лиорель раскрывается не каждому, а следующий раз его дары созреют лишь через десять лет.

Она уже хотела уйти, когда за густым кустарником рядом с деревом послышалось движение.

— Сиф? — мелькнуло в голове.

Аккуратно уложив мешочек с плодами в корзинку, она осторожно раздвинула ветви и шагнула вперёд. Но вместо пса увидела человека — мужчину, присевшего у самого края озера. Он, кажется, умывался, зачерпывая ладонями воду.

Услышав шорох позади, он обернулся — и в тот же миг его нога соскользнула по мокрой глине.

— Ууууф! — вырвалось у него, когда он, беспомощно взмахнув руками, рухнул прямо в воду.

Брызги полетели во все стороны: на прибрежные кусты, траву, и даже на Талию, которая невольно отшатнулась, ощутив холодные капли на лице и платье.

Несколько мгновений она стояла, моргая от неожиданности.

Талия не удержалась и рассмеялась. Конечно, стоило бы извиниться, но он выглядел так забавно, что сдержаться было невозможно.
Мужчина же сидел в воде, опершись руками о дно, и вид его был отнюдь не весёлый. Утонуть он, разумеется, не мог, но вот его достоинство явно пострадало.

Подойдя ближе, Талия протянула руку.
— Простите... я искала пса. Не хотела вас пугать.

Мужчина лишь бросил на неё холодный взгляд и не принял помощи. Он быстро поднялся, отряхивая одежду от грязи и ила.

Талия невольно задержала на нём взгляд.
Высокий, с широкими плечами, обтянутыми мокрой тканью. Его комзол и штаны были явно пошиты из дорогой ткани — не одежда для лесных прогулок. Ворот распахнулся, открывая крепкую шею и резкие линии ключиц. Скулы — словно высеченные из камня, подбородок — упрямый, волевой. Светлые волосы прилипли к вискам, а глаза… холодные, как сталь, внимательно изучали её.

Мужчина уже выбрался на берег, когда из кустов позади Талии выскочил Сиф. Разбежавшись, он с силой врезался прямо в живот незнакомцу — тот, потеряв равновесие, снова рухнул в воду, подняв волну брызг.

— Проклятый пёс! — прогремел низкий, хрипловатый от ярости голос.

Его глаза — цвета грозового неба — вспыхнули молнией. Мужчина резко поднялся, лицо его было мрачно, а шаги — быстры и угрожающи. Он направился прямо к Сифу, который стоял чуть в стороне, виляя хвостом и глядя на него с наивной радостью.

— Извините,  простите нас господин ! — вскрикнула Талия, бросившись между ними. Она обхватила пса за шею, удерживая его на месте. — Это мой пёс. Он… немного глуповат. Видимо, принял вас за рыбку. Простите, пожалуйста! Мы уже уходим. Всего доброго!

Талия накинула поводок на шею Сифу и потащила его прочь, стараясь как можно быстрее уйти от этого злосчастного озера. Ветви хлестали по платью, трава цеплялась за подол, но она почти бежала, не оглядываясь.

Перед глазами всё ещё стоял высокий силуэт — широкие плечи, испачканная дорогая одежда, мокрые волосы, прилипшие к лбу, и взгляд… холодный, серый, опасный, как сталь.

Этот образ врезался в память, будто выжженный пламенем.

Сердце Талии колотилось — не только от бега и злости. Что-то новое, тревожное, непонятное, щекотало нервы, будто шепот ветра за спиной.

Она стиснула пальцы на поводке, заставляя себя идти быстрее.

— Вот влипли… — пробормотала она себе под нос.

Но внутри, где-то глубоко, искорка странного чувства не гасла.

Не успела Талия с Сифом отойти и десяти шагов, как за спиной раздался быстрый, тяжёлый шаг по влажной траве.
Она резко обернулась — и сердце её ёкнуло.

Незнакомец догонял их. Капли воды стекали по его светлым волосам, падали на резкие скулы и губы, сжатые в прямую, упрямую линию. Мокрый комзол лип к телу, и от него исходила холодная решимость.

— Стойте, — произнёс он. Голос — хриплый, низкий, — хлестнул воздух, словно удар кнута.

Он обогнал их в несколько быстрых шагов и встал прямо перед ними, преграждая путь.
Сиф тут же зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. В серых глазах мужчины мелькнуло раздражение — но он не двинулся.

— Уберите пса, — коротко бросил он, глядя прямо на Талию.

Она машинально прижала к себе корзинку, в которой лежали плоды Лиореля, и почувствовала, как дрожат пальцы.

Что вам нужно? — Талия старалась, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё же предательски дрогнул. — Я же извинилась.

— Что нужно?! — переспросил мужчина, и в его голосе прозвучал металл. Он резко шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними.

Талия инстинктивно отступила, крепче сжимая поводок Сифа. Пёс зарычал громче, шерсть на загривке встала дыбом.

Холодный ветер прошелестел между деревьями, и Талия почувствовала, как мелкая дрожь пробежала по спине. Незнакомец был опасен — не просто физически, хотя его фигура говорила о силе, а чем-то иным. От него исходила холодная ярость, плотная, почти осязаемая, как туман после грозы.

На мгновение ей показалось, что воздух между ними стал тяжелее, будто сам лес затаил дыхание.

— Как вы смотрите за своим псом? — голос мужчины стал резким, гневным. — Вы вообще понимаете, что такого зверя нельзя отпускать одного бродить по лесу? Он атаковал меня! А если бы там были камни или глубина? Вы осознаёте, что он мог меня покалечить? И всё, что вы можете сказать — «извините»?!

— Он не нападал! — голос Талии зазвенел, срываясь на крик. — Просто... заигрался! — выпалила она, чувствуя, как бессильно звучат её слова. — Сиф добрый!

— Ничего себе «игры», — бровь незнакомца резко взлетела вверх, а губы искривились в саркастической усмешке. — Или у вас, в глубинке, принято так встречать гостей? Может, и кувалдой по голове — тоже из вежливости? Почему он шастает тут безнаказанно, пугая путников и нанося им ущерб?

— Какой ещё ущерб?! — Талия шагнула к нему, уже не думая о страхе и не замечая, как Сиф тихо зарычал у её ног. — Вы сами  упали в воду!

Мужчина чуть наклонил голову, и на его губах появилась едва заметная тень улыбки — не доброй, а той, что больше похожа на предупреждение.
Серые глаза сверкнули, как сталь в лунном свете.

Талия ткнула пальцем прямо в его грудь, не думая о последствиях. Ткань была мокрой и холодной, но под ней ощущалась твёрдость мышц — крепкий торс, выточенный не роскошью, а работой и дисциплиной.

— И не вам нам угрожать, — произнесла она, подёргивая поводок Сифа. — Я вызову жандармов. Они вам растолкуют, что в наших лесах не принято ... обижать слабых и беззащитных. И угрозы — это преступление.

Мужчина хмыкнул — звук был коротким, почти презрительным. Его взгляд скользнул по её лицу, затем по корзине, и в нём в одно мгновение вспыхнуло что-то вроде интереса, но быстро погасло.

— Жандармы? — повторил он, голос был мягок, но в нём слышалась сталь. — Вы, кажется, недооцениваете, кого хотите звать на помощь.

Он приблизился на один шаг — до тех пор, пока между ними не осталось тесное, напряжённое пространство. Сиф застонал, рычание его стало глубже, но Талия крепко держала поводок.

— Меня зовут Альден Край, — сказал он наконец, спокойно и ровно, будто диктуя приговор. — Лейтенант Королевской гвардии. Отдел надзора за магическими существами и контролем за деятельностью ведьм.

Её слова о «жандармах» отозвались где-то в воздухе — теперь они звучали жалким эхом. Тихая паника прошибла по спине Талии.

— Вы можете вызвать кого угодно, — продолжал он, — но если ваш пёс  ещё хотябы раз наброситься на  человека, это будет рассмотрено иначе. В Варграде за подобные «игры» платят дорого.

Он устремил на неё холодный взгляд, в котором не было ни угрозы в личном смысле, ни злобы — была лишь непоколебимая уверенность в своей власти. Казалось, он уже решил исход спора.

И всё же — прежде чем развернуться и уйти — он добавил, едва заметно:
— Уберите зверя. Привяжите его. И держите свои зелья под замком, если не хотите, чтобы к вам пришли люди гораздо менее терпимые, чем я.

С этими словами он спокойно шагнул в сторону тропы и, не оглядываясь, удалился в чащу так же быстро, как и появился, оставив после себя только влажный запах озера и стук ускоренного сердца Талии.

Она стояла ещё секунду, сжимая поводок, и чувствовала, как в груди растёт не то страх, не то странная тёплая тревога — знак того, что этот человек ещё не раз появится на её пути.


Глава 3


Вечер спускался на лес медленно, словно не решаясь затянуть багряные нити заката в густую синь ночи. Воздух становился влажным, тяжёлым от запаха земли и трав. Над верхушками сосен ползли тени, и даже стрекозы, ещё недавно звеневшие над водой, будто разом исчезли.
Талия шла по тропе, поглядывая на Сифа — тот был необычно насторожен. Его уши всё время дёргались, а хвост, обычно весело виляющий, теперь замер, вытянувшись ровной линией.
Она уже хотела сказать ему что-то успокаивающее, как вдруг воздух прорезал вой.
Не просто вой — низкий, протяжный, хриплый звук, такой, что мороз по коже. Он будто вырвался не из груди зверя, а из самой глубины земли. Этот вой был полон первобытной тоски, такой безысходной, что у Талии сжалось сердце. В нём слышалась ярость и боль, безумие и что-то древнее, неведомое.
Звук рос, будто приближался, а потом раскатился по лесу, отражаясь от стволов, дрожа в ветвях.
Казалось, сама природа содрогнулась — птицы вспорхнули с верхушек деревьев, листья зашелестели, и тихое болото у озера пошло мелкой рябью, словно от порыва невидимого ветра.
Талия не сразу поняла, что перестала дышать. Лишь Сиф тихо зарычал, шерсть на его загривке поднялась дыбом. Он стоял, вцепившись лапами в землю, а из его груди вырывался низкий гортанный звук — ответ страху, инстинктивный, звериный.
— Что это… — прошептала Талия, глядя вглубь леса, где сгущался сумрак.
Вой повторился. На этот раз ближе.
Ближе — и громче, будто кто-то огромный, не принадлежащий этому миру, проходил сквозь деревья.
В глубине, за стеной тумана, что-то скрипнуло, словно ломались ветви под тяжестью чудовищных шагов.
Сиф рванулся вперёд, но Талия вцепилась в поводок.
— Нет! — резко сказала она, и голос прозвучал неожиданно глухо.
На мгновение всё стихло. Даже ветер притих, а вместе с ним и звуки леса.
Только в воздухе ещё дрожала эхом последняя волна того воя — глухая, леденящая, будто предвестие беды.
Талия сжала руку, чувствуя, как в ладони холодеет амулет, висевший на шнурке у её шеи.
Лёгкое, еле ощутимое свечение — знак магии.
Древней, пробудившейся.
И она вдруг поняла:
что бы ни издало этот вой — оно не было обычным зверем.
И мир вокруг больше не был безопасным.

Талия замерла. Сердце билось где-то в горле, дыхание вырывалось рывками.
Холод страха пробежал по коже, будто кто-то провёл острым лезвием вдоль позвоночника.
Она даже не заметила, как пальцы сами сжали поводок Сифа до боли.

Позади раздался лёгкий шорох — шаг по влажной траве.
Талия резко обернулась.

Совсем рядом, в двух шагах от неё, стоял он — тот самый незнакомец с озера.
Теперь в его облике не осталось и тени недавней насмешки.
Мужчина стоял чуть вперёд, прикрыв её собой, взгляд был устремлён туда, откуда донёсся вой.
Тело напряжено до предела — как тетива лука перед выстрелом.
Каждая мышца под мокрым камзолом будто вырезана из камня, готовая сорваться в движение в любую секунду.

Он дышал ровно, почти бесшумно. Только лёгкое дрожание ноздрей выдавало, что он тоже слышит это — низкое рычание в глубине леса, медленно приближающееся.

Светловолосые пряди, всё ещё влажные, прилипли к вискам; по шее стекала тонкая струйка воды, исчезая под воротником.
В серых глазах не было страха — только холодная собранность, как у охотника, ощутившего запах добычи.

Талия невольно сделала шаг ближе. Её внутренний голос кричал: беги!
Но что-то в этом человеке, в его спокойной уверенности, останавливало её.

Он медленно обернулся, встретившись с ней взглядом — коротко, без слов, как будто отдавая немой приказ:
не двигайся. не дыши. не издавай ни звука.

Талия почувствовала, как сердце в груди ухнуло вниз.
Вой оборвался — резко, будто его перерезали.
И лес, только что живой, шепчущий, вдруг умер.
Ни стрекота кузнечиков, ни шелеста листвы — тишина.
Густая, вязкая, почти осязаемая.
Такая, от которой звенит в ушах и кажется, будто воздух сам затаил дыхание.

И тут, в эту мёртвую паузу, Сиф взорвал её громким:
— Рррр... гав! —
Звук ударил, как колокол в храме.
— Гав! Гав-гав! Рррр! —
Эхо понеслось по деревьям, отражаясь от стволов и утопая где-то в темноте.

Незнакомец резко обернулся, серые глаза метнули в Талию острый, как клинок, взгляд.
Брови сошлись в суровую складку, губы сжались.
Он поднял палец к губам —
«Тихо!»

Жест был безмолвным, но в нём звучал приказ.
Талия видела, как напряжены его плечи, как каждая жила на шее натянулась, словно струна.
Он не просто боялся — он чувствовал.
Слушал.
Высчитывал мгновения до того, как оно появится.

— Сиф, тише… — прошептала Талия, вжимая поводок в ладони.
Но пёс, дрожа всем телом, выл и лаял ещё яростнее, вырываясь из её рук, будто хотел защитить её от невидимой угрозы.
Мох под ногами скользил, поводок натянулся до предела.

— Угомони своего пса! — прошипел незнакомец, шагнув ближе.
Голос его был низким, срывающимся на рык.
— Ты хочешь, чтобы это нас нашло?!

Талия хотела ответить, но слова застряли в горле.
Она видела, как за его спиной медленно, очень медленно, между стволами деревьев стала сгущаться тьма.
Как будто сама ночь решила сойти с небес и принять форму.

Сиф вдруг осёкся, хвост опустился.
Всё вокруг застыло — даже ветер.
И в этот миг Талия впервые поняла:
что бы там ни было — оно уже рядом.
И тут, из-за деревьев, прямо перед ними, что-то зашевелилось. Раздался Треск, будто ломали живое дерево. Хруст — и воздух прорезал звук раздираемой земли.
Лес будто вздохнул.
Ветви застонали под тяжестью того, что приближалось.
А воздух наполнился запахом гнили, сырости и крови.

Талия вздрогнула. Перед ними, всего в двадцати шагах, из густых зарослей папоротника и молодого орешника вывалилось оно .
Сначала — тень. Потом — шаг. Земля содрогнулась.
Мгновение — и чудовище стояло перед ними.
Талия не дышала.
Глаза её расширились, рот приоткрылся, но ни звука не сорвалось с губ.
Мозг отказывался принимать форму, что видели глаза — будто сама природа отвергала существование этой твари.
Сиф замер, сжавшись у её ног.
Чудовище было высоким, выше любого мужчины, с широченными плечами и телом, перекрученным, как после кошмара.
Оно стояло на двух ногах — если это можно было назвать ногами.
Толстые, покрытые тёмной спутанной шерстью конечности заканчивались раздвоенными копытами, а колени были вывернуты наружу, отчего походка его казалась неестественной, ломаной.
Туловище мощное, но перекошенное, словно сложенное из разных частей — зверя и человека.
Шерсть свалялась от грязи и липких листьев, что прилипли к телу, словно сама лесная жижа пыталась удержать его в своём мраке.
А лицо…
Лицо почти человеческое — с высокими скулами, узким ртом, и при этом изуродованное: часть кожи покрыта шерстью, часть — обожжена или изуродована струпьями.
Из висков торчали два изогнутых рога, закрученных назад, как у козла, но с зазубринами, будто выточенными из чёрного камня.
Глаза — жёлтые, мутные, как болотная вода.
В них не было ни разума, ни ярости — только первобытная боль и безумие.
Позади, волочась по земле, извивался огромный хвост, чешуйчатый, как у ящера.
Он бил по земле, с каждым ударом выбивая комья мха и грязи, оставляя борозды, словно от плуга.
Из пасти вырывалось тяжёлое дыхание — сиплое, хриплое, будто воздух, проходя через глотку, царапал внутренности.
И с каждым вдохом на землю падали густые капли слюны, шипящие, когда касались травы.
— Святой огонь… — прошептал мужчина. Его голос стал тихим, но в нём звучала сталь.
Он вытянул руку, прикрывая Талию собой.
— Не двигайся. Ни звука.
Талия кивнула, не в силах говорить. Её пальцы судорожно сжали поводок Сифа.
Монстр наклонил голову, рога блеснули в отблеске заходящего солнца, и воздух вдруг стал тяжелее, словно сам лес затаил дыхание в ожидании крика.

Снова — звук.
Низкий, густой, вязкий, будто рождённый в самой глубине чёрной груди.
Он был не просто рыком и не дыханием — это было урчание, переливчатое, булькающее, как звуки, что издаёт кипящее болото, когда в нём шевелится нечто живое.

Воздух дрогнул.
Этот звук будто прополз по земле, заставляя дрожать листья, траву, даже стволы деревьев.
Он проник под кожу, ударил в грудь — и волосы на теле Талии встали дыбом.
Она ощущала его всем телом — не ушами, а костью, нервами, сердцем.

Тварь подняла голову.
Глаза её вспыхнули на миг тусклым болотным светом.
Из её глотки вырвался новый, ещё более глубокий хрип, переходящий в рокочущее рычание, от которого даже ветер, казалось, отступил.
Шерсть на плечах чудовища приподнялась, и с каждой волной дыхания по воздуху расходился запах гнили, болотной воды и железа.

Оно сделало шаг вперёд.

Земля под копытом дрогнула.
Мгновение — и массивная лапа, широкая, с изогнутыми когтями, опустилась на влажную землю.
С глухим шлепком и тихим стоном грязь разошлась в стороны, оставляя глубокий след, мгновенно заполнившийся водой.
Когти вонзились в землю, и воздух будто вздохнул вместе с лесом — осторожно, затаив страх.

Теперь его силуэт заслонял собой свет — тень чудовища легла на Талию и мужчину, накрыв их тёмным саваном.
Каждое движение зверя казалось медленным, обдуманным, почти человеческим, и именно это пугало сильнее, чем его уродство.

Монстр повернул голову, уши-лохмотья дрогнули.
Мутный взгляд остановился на людях.
Плечи чудовища приподнялись, мышцы вздулись под грязной шерстью, и оно издало новый звук — не рычание, не крик, а протяжный, глухой вой, наполненный звериной яростью и голодом.

Сиф тихо взвизгнул, и Талия, чувствуя, как леденеют пальцы, инстинктивно прижала пса к себе.
Мужчина рядом стоял недвижно — одна рука всё ещё заслоняла её, другая медленно скользнула за спину .
Из-за плеча незнакомца показался арбалет — тяжёлый, потемневший от времени и влаги, но ухоженный, словно он не расставался с ним никогда.
Он снял его с ремня одним точным движением, не теряя ни мгновения.
На лице — никаких эмоций, только стальная сосредоточенность.
Губы сжаты, взгляд прикован к цели.
Всё в нём — осанка, дыхание, даже то, как он ставил ноги, — говорило о человеке, который знает, что делает, и привык смотреть смерти прямо в глаза.
Мышцы его рук и плеч вздулись под мокрой тканью камзола, словно сталь под давлением.
В каждом движении чувствовалось напряжение, сдержанная мощь, готовая в любой миг сорваться, как тетива перед выстрелом.
Он не смотрел больше на Талию — весь мир сузился до одного существа, что стояло напротив, между орешником и клочьями вывороченной земли.
Исчезла и надменность, и раздражение, и даже страх — всё растворилось, уступив место холодной решимости.
Чудовище напротив согнулось, будто собираясь прыгнуть.
Его рык стал громче, ниже, тяжелее — в нём слышалась первобытная злоба, жажда крови.
Земля дрожала под его копытами, а хвост с глухими ударами рассекал воздух.
Мутные глаза твари сверкнули, и она сделала первый шаг — медленный, но наполненный хищной уверенностью.
Мужчина взвёл тетиву.
Щёлкнул замок — короткий, сухой, будто удар сердца.
Талия вздрогнула от этого звука, осознав, что сейчас начнётся то, от чего уже не будет пути назад.
Он поднял арбалет.
Прицелился.
Мир замер — даже ветер стих, даже птицы в кронах не смели шелохнуться.
Между ним и чудовищем повисло мгновение — тонкое, натянутое, как стальная струна между выстрелом и смертью.

Сиф, дрожащий от страха и рёва чудовища, дёрнулся всем телом, пытаясь вырваться из рук хозяйки.
Талия не удержала — пальцы соскользнули с ошейника, и пёс, ослеплённый паникой, рванул вперёд.
Он хотел только убежать, спрятаться, но в замешательстве резко метнулся не туда — и, пронёсшись мимо, вцепился зубами в то, что попалось ближе всего.

Раздался вопль боли и злости, за ним — звук рвущейся ткани.
— Проклятье! — выругался незнакомец, отскакивая.
— Ты издеваешься?! — рявкнул он, не оборачиваясь, — держи пса, пока я его не зашиб!

Сиф, будто поняв, что натворил, поджал хвост и завизжал, пятясь.
Но времени на разборки не было — чудовище уже приближалось, и земля дрожала под его шагами.

Первый болт сорвался с тетивы и просвистел мимо, ударившись в ствол сосны рядом с чудовищем.
Дерево дрогнуло, осыпав иголками, а монстр — даже не моргнул.
Он только сильнее пригнулся, рыкнув так, что воздух сгустился от звука.

— Чёрт... — прошипел мужчина, перезаряжая арбалет.
Пальцы двигались быстро, отточенно, без единого лишнего движения.
Вторая стрела взвелась и — щёлк! — сорвалась с тетивы.

На этот раз она впилась в плечо твари, прорезав клочья шерсти и грязи.
Чудовище взревело, резко дёрнулось, а потом — в два гигантских прыжка оказалось совсем близко.
Ветер от его рывка сбил с  веток сухие листья,  пригнул траву, поднял облако пыли.

Мужчина молниеносно перезарядил арбалет, отступая на шаг, но не спуская глаз с цели.
Талия стояла рядом, не в силах пошевелиться.
Её взгляд был прикован к лицу монстра — что-то в нём казалось… неправильным.
Не просто уродство — что-то человеческое, спрятанное за звериной маской.

И тогда она заметила:
на грязной шее, перепачканной кровью и листьями, поблёскивал амулет.
Металл поймал луч заходящего солнца — знакомый, слишком знакомый отблеск.
И в тот же миг чудовище подняло голову… и взгляд его — мутный, измученный — оказался взглядом человека.

— Не стреляй! — крикнула Талия, бросаясь вперёд.
Она толкнула мужчину в бок, в тот самый миг, когда он нажал на спуск.
Стрела сорвалась с тетивы и, отклонившись на волос, ушла вверх, с визгом пронзив воздух.
Где-то в кронах взлетели испуганные птицы.

— Что ты творишь?! — выкрикнул незнакомец.
Голос его прозвучал как выстрел, хрипло и яростно.
Он на миг опустил арбалет, ошарашенный тем, что Талия бросилась между ним и чудовищем.
Монстр, будто растерявшись от внезапной паузы, застыл на месте, слегка покачиваясь.
Но стоило мужчине опустить оружие — как он вновь ожил.
Рык сорвался с его глотки, и в следующее мгновение он рванулся вперёд, прямо на Талию.
— Сиф! — вскрикнула она, отпуская поводок.
Пёс, дёрнувшись, вырвался из рук и, ослеплённый страхом, ринулся прочь.
Но удача отвернулась — он влетел в густой куст орешника, где поводок тут же зацепился за ветви.
Сиф жалобно залаял, дёргаясь, не в силах освободиться.
Талия же отпрянула в сторону, чувствуя, как поток воздуха от когтей чудовища задевает щёку.
Ещё миг — и удар пришёлся бы прямо в грудь.
Земля дрогнула от тяжести лапы, когти оставили глубокие борозды.
— Амулет! — закричала она, перекрывая рёв.
— Сними его! — её голос дрожал, но в нём звучала отчаянная уверенность.
Незнакомец не сразу понял, о чём она — потом его взгляд упал на блестящий металл на шее твари.
Амулет, пульсирующий тусклым светом, словно жил своей жизнью.
— Что? — рявкнул он.
— Сними его, слышишь?! Или отвлеки, я попробую! — крикнула Талия, уклоняясь от следующего удара.
Грязь взлетела фонтаном у её ног, комья земли обрушились на платье.
Мужчина снова поднял арбалет, губы его сжались в тонкую линию.
Он понял — спорить некогда.
— Ладно. Только не лезь под выстрел! — прорычал он и рванул вперёд,
а Талия, собрав всю храбрость, метнулась в сторону, готовясь к невозможному —
добраться до амулета, пока чудовище отвлечено.

Талия, не раздумывая, ринулалась вперёд, сердце колотилось так, что гул отдавался в ушах.
Она почти влетела в чудовище, ощутив, как горячий запах зверя и гнили ударил в лицо.
Её пальцы скользнули по шерсти, зацепились за толстый ремень, удерживавший амулет.
Он был туго натянут, вросший в плоть, будто стал частью существа.
Она дёрнула — безрезультатно.
Ещё раз, изо всех сил, чувствуя, как кожа на ладонях рвётся от натяжения.
Монстр взревел — протяжно, оглушительно, отчаянно.
Его тело содрогнулось, он дёрнулся, пытаясь сбросить её со спины.
Талия едва удержалась, цепляясь коленями за его лопатки,
ветви и комья грязи били по лицу, когти чудовища рассекали воздух рядом.
Она рвала ремешок как безумная, не чувствуя боли, не думая — только делая.
И вдруг — резкий треск.
То ли лопнула застёжка, то ли порвался ремень.
Талия отлетела назад, вместе с амулетом в руке.
Удар был сильный — воздух вырвало из груди, спина болезненно встретилась с землёй,
усыпанной обломанными ветками и острыми камнями.
Мир поплыл.
На секунду она ничего не видела, только слышала собственное дыхание — рваное, хриплое.
И тогда раздался стон — уже не рык, не вой, а человеческий, ломкий звук.
Талия приподнялась, глядя туда, где стояло чудовище.
Оно пошатнулось, как марионетка, у которой перерезали нити.
Тяжело рухнуло на колени, издав жалобный хрип.
Шерсть словно растаяла, втягиваясь в кожу, когти исчезли, рога обломились и растворились.
Через несколько секунд на земле лежал человек.
Молодой мужчина, в изорванной одежде, с пронзённым плечом — из раны торчала стрела,
и алая кровь медленно пропитывала землю.
Лицо его было спокойно, почти детским. Глаза закрыты.
А грудь — не двигалась.
Талия сжала в ладони амулет, который всё ещё тлел в её руке слабым, угасающим светом.
— Нет… — прошептала она одними губами,
и в груди холодным комом поднялось осознание:
она спасла — но слишком поздно.

Незнакомец стоял, всё ещё тяжело дыша после схватки. В глазах незнакомца бушевал настоящий шторм — гнев, страх, недоверие.
Он резко выхватил амулет из  ладони Талии — так, что она даже не успела сжать пальцы.
— Опасная вещь, — произнёс он глухо, рассматривая серебряный диск, который мерцал изнутри, словно живой.
Внутри, под прозрачной поверхностью, что-то шевелилось, будто амулет дышал.
Он стиснул челюсти и, на мгновение задумавшись, достал из заплечного мешка небольшую дубовую коробочку.
Поверхность была потемневшая от времени, на крышке — вырезанные символы, явно древнего происхождения.
Он бережно, но твёрдо опустил амулет внутрь, закрыл крышку и щёлкнул замком.
Сразу стало будто легче дышать — воздух вокруг перестал дрожать от остаточной магии.
— Пусть побудет у меня, — тихо сказал он.
— Откуда у него такая вещь?.. — добавил уже почти шёпотом, больше себе, чем Талии.
Она, всё ещё сидя на земле, глядя на безжизненное тело, прошептала:
— Он похож на защитный амулет ведьмы... но знаки на нём перевёрнуты.
Это не охрана. Это — ловушка.
Незнакомец коротко кивнул, будто подтверждая её догадку.
Он подошёл к телу, присел на корточки, пальцами слегка приподнял подбородок мужчины.
— Мёртв, — сказал он просто, без тени эмоций. — Видимо, амулет забрал его жизненную силу.
Талия сжала руки, не зная, что сказать.
Перед ней лежал человек — не чудовище, не зверь, а кто-то, кем он когда-то был.
Всё это время он, возможно, боролся внутри, запертый в собственной оболочке.
— Бедный… — выдохнула она едва слышно.
Ветер колыхнул листья у её ног, тихо, как вздох, а в воздухе повис запах железа и сырой земли.
Где-то вдалеке залаяла  собака , и Талия почувствовала, как всё, что случилось, было лишь началом.



Глава 4



  Талия поднялась, отряхнула подол своего платья от налипших веток и травы и направилась к кустарнику, где в ветвях безуспешно барахтался Сиф. Пёс жалобно скулил и лаял, словно умолял поскорее освободить его из плена.

Мужчина молча пошёл следом. Вместе они стали распутывать поводок, который каким-то чудом оказался накручен на ветки так крепко, будто кто-то специально связал его узлом.

— Так как тебя зовут? — спросил он, не поднимая взгляда.

— Талия, — ответила она, чуть удивившись, что он спрашивает об этом только теперь. Подняв глаза, она добавила, чуть насмешливо: — А вас как, напомните? После всего произошедшего я, кажется, забыла не только ваше имя, но и кто я, и где живу.

Она рассмеялась — звонко, по-настоящему, с лёгким оттенком усталости и облегчения. Смех прозвенел в воздухе, разрядив напряжение последних часов.

Мужчина, сам не заметив, как, улыбнулся в ответ.
— Альден Край, — произнёс он коротко, выпрямившись. — Лейтенант королевской гвардии. Прибыл из столицы.
Талия приподняла бровь и усмехнулась:
— О, как — столичный парень в лесу. Интересное появление у тебя: чуть не утонул в самом мелком озере, нагрубил незнакомой девушке… и вот ещё — труп прибавился, лежащий неподалёку.

Её голос был лёгким, колким, но в нём слышалась и усталость, и та самая дерзкая нотка, что прежде так смутила Пана.

Мужчина молчал, всё ещё расхлёстывая грязный поводок, чтобы освободить Сифа. Мысли в его голове носились быстрыми, жёсткими вспышками — как стальные искры от удара по наковальне.
Интересно… — мелькнуло у него — что здесь творится?..

Он слышал её слова, видел, как пёс, вырвавшись, подпрыгивал у кустов, но разум его уже работал на другом уровне: впервые он встречал девушку, которая не бросилась в истерику при виде чудовища; впервые — видел, как кто-то столь храбро бросился за амулетом прямо на спину монстра. Это было необычно.

Кто она такая? — думал он. Не обычная ведьма — иначе бы совесть и закон диктовали иной подход. И тот монстр… не похож на кодовый вид, который мы знаем. Может, это не просто порождение леса — может,  заколдованный человек.

Он сжал ремень, досадливо ругаясь себе в ухо: сначала — распутать этого чертова пса, затем — заняться трупом.
— Нельзя оставлять тело здесь, — пробормотал он, больше самому себе, — нужно вызвать группу зачистки, зафиксировать следы, опечатать место. И разобраться с этим амулетом.

Он бросил  на Талию короткий взгляд — быстрый, изучающий, как у человека, который привык оценивать людей за одно мгновение: потенциал угрозы, перспективы риска, возможная польза.
— Помогите мне распутать его, — сказал он ровно. — А потом отойдите немного. Я вызову подкрепление — и мы заберём тело под охрану.

Талия, сжимая в руке поводок, посмотрела на него. В её взгляде промелькнуло что-то, похожее на согласие — не потому, что она боялась, а потому что сейчас порядок казался ей важнее пустой ссоры.
— Ладно, — кивнула она. — Распутай. Но потом — расскажешь мне, кто ты такой, Альден Край. Мне любопытно, что столичный лейтенант делает в наших лесах.

Он молча продолжил распутывать поводок. Сиф, будто ощущая свободу, дергался всё настойчивее, подпрыгивал, сам стараясь вырваться — и тем сильнее путался в узлах, что ещё больше раздражало Альдена. Он сжал зубы, глаза его сузились, и на миг лицо омрачила тень недовольства.
— Может, поторопимся? — прозвучал в её голосе, нетерпеливый и чуть тревожный тон. — Уже почти совсем стемнело, до города далеко — придётся идти в темноте.
Альден замер на секунду. Было видно, что он хочет что-то ответить, но снова удержался. Вздохнул, и вместо слов принялся действовать — не тонкой работой пальцев, а грубой — ломая ветки кустарника, разгибая колючие стебли, чтобы освободить петлю.
Адреналин, что ещё недавно держал мышцы в напряжении, начал сползать, оставляя после себя тугую ломоту в каждом сухожилии. Бой был коротким, но яростным — и теперь тело напоминало о нём: плечи горели, запястья ныло, дыхание шло тяжело, словно кто-то наполнил лёгкие свинцом.
Когда поводок наконец ослаб, Сиф вырвался и, встряхнувшись, бросился к Талии, тыкая  мордой  в её  колени. Мужчина поднял руку, чтобы поправить затёкшую ткань камзола, и только тогда, чуть смягчившись, ответил:
— Пойдём. Но держите пса ближе.

— А труп? — спросила Талия, обернувшись. — Оставим его здесь? А если звери утащат?

— Не утащат, — коротко ответил лейтенант.

Он шагнул к телу, опустился на одно колено и, чуть прищурив глаза, прошептал несколько слов на древнем языке, больше похожем на шипение и ритмичные удары дыхания, чем на человеческую речь. Его пальцы двигались в воздухе — быстрые, уверенные пассы, словно он вплетал невидимые нити.

Из-под земли, из воздуха — словно из самой тьмы — вспыхнули тонкие линии огня, переплетаясь над телом погибшего. Вскоре над ним выросла полупрозрачная сфера — шатёр из сотен крошечных язычков пламени, мерцающих мягким янтарным светом.

Талия стояла рядом, заворожённо наблюдая, как пламя не обжигает ни траву, ни воздух — будто само по себе было существом, дышащим в такт лесу.

— Это защитит труп, — пояснил Альден, поднимаясь. — И покажет путь группе зачистки. Когда они увидят сигнал, придут и заберут тело. Его нужно будет проверить на остатки магии.

Он поправил ремень арбалета и, повернувшись к девушке, спросил:
— Так вы живёте в городе?

Талия чуть замялась, а потом тихо ответила:
— Не совсем… рядом. На опушке леса.

— Одна? — удивлённо приподнял бровь Альден. — Разве это не опасно? После такого случая — монстр мог нагрянуть прямо к вам.

Талия усмехнулась —  с лёгкой грустью.
— Этот лес мой дом . Я знаю каждую тропинку, каждое дерево. Если кто и нагрянет — то скорее я найду его раньше, чем он меня.

Она нагнулась, поправляя ошейник на Сифе, и добавила:
— А монстры… они не всегда приходят снаружи. Иногда они живут в людях.

Альден на мгновение задержал на ней взгляд. Его глаза потемнели, будто слова девушки задели что-то глубоко внутри. Он ничего не ответил — лишь коротко кивнул и направился дальше по тропе.

— Пойдём, — тихо сказал он. — Пока ночь не опустилась окончательно.

И они  пошли — по тропе, где тьма уже сгущалась между стволами, а над ними едва мерцал купол пламени, охраняющий покой того, кто не успел спастись.
В скоре они вышли на небольшую поляну.
Домик Талии стоял посреди лужайки — тихий, будто спрятанный под покровом ночи. Свет луны мягко лился на траву, на старую крышу, на узорчатые ставни, окрашивая всё серебром. Воздух был густ от запаха мяты и сухих трав — видимо, где-то за домом сушились пучки, собранные ею днём.

Сиф, едва завидев знакомое крыльцо, радостно залаял, дёрнулся и, вырвавшись из рук хозяйки, стремглав понёсся вперёд.
Он влетел в тень под навесом, громко фыркнул и почти сразу улёгся в стоге душистого сена, довольно поскуливая и зевая — приключений на сегодня ему явно было с избытком.

— Вот тут я живу, — сказала Талия, глядя на лейтенанта. В лунном свете её волосы отливали серебром, а глаза казались почти прозрачными.

Альден задержал взгляд на доме, потом на девушке. В его лице снова проступила привычная сдержанность, но в голосе скользнула тень усталости:
— Ну что ж… идите отдыхайте. И будьте осторожны, Талия. Сегодняшняя ночь показала, что этот лес не так уж спокоен.

Он чуть поклонился — коротко, по-военному, — и уже собрался уходить.
Луна висела высоко, дорога к городу терялась во мраке, и Талия невольно подумала, что его силуэт в свете ночи кажется одиноким и чужим — словно он сам часть этой тьмы, несущий её с собой.

— Лейтенант, — окликнула она тихо. — Спасибо… за помощь.

Он на мгновение остановился, не оборачиваясь.
— Не благодарите, — ответил он хрипло. — Я просто делал свою работу.

И, не сказав больше ни слова, растворился в темноте между деревьев, оставив после себя лишь тихий шелест шагов и ощущение чего-то неясного — будто не всё ещё сказано, не всё закончено.
— Стойте! — крикнула Талия, всматриваясь в темноту, где только что растворился силуэт лейтенанта.
Тень между деревьев замерла.
— Что? — донёсся его голос, немного глухой, будто поглощённый ночным воздухом.
— Уже очень поздно! — перекричала она тишину. — Ходить по лесу сейчас опасно… особенно столичному парню.
На секунду повисла пауза, и вдруг из темноты  послышался голос:
— Ничего страшного! — в голосе Альдена мелькнула усмешка. — Знаете, с вами куда опаснее ходить по лесу, чем одному.
— Ну извините, — фыркнула Талия, но в её голосе не было обиды, скорее усталость и капля смущения. — И всё же… останьтесь на ночь. Утром пойдёте в город.
Он не ответил сразу. В лесу снова стало тихо, только где-то вдали ухнула сова, а ветер шевельнул ветви старой ели. Альден стоял в тени, прислушиваясь — к звукам ночи, к собственным мыслям. И правда, путь до города займёт не меньше часа, если не больше. А сил после схватки почти не осталось.
— Хорошо, — сказал он наконец, выходя из-за деревьев. Лунный свет высветил его усталое, но всё ещё собранное лицо. — Спасибо вам, Талия.
— Пойдёмте, — кивнула она, — у меня найдётся место и для лейтенанта королевской гвардии.
Он усмехнулся, но ничего не ответил.
Они вошли в дом — тёплый, пропитанный ароматом сухих трав. В очаге ещё тлели угли, отбрасывая мягкое оранжевое свечение. Сиф уже свернулся клубком у двери, тяжело вздохнул и уснул, едва они переступили порог.
Талия  прошла в глубь комнаты , повесила  свою корзинку  на гвоздь и жестом пригласила гостя:
— Садитесь, лейтенант. Я сейчас зажгу свет.
Альден опустился на скамью, чувствуя, как усталость наваливается всем весом. Всё, что произошло в лесу, стояло перед глазами — амулет, крик чудовища, взгляд Талии.
Он вдруг понял, что впервые за долгое время чувствует себя не на службе — а просто живым.
Талия засуетилась: быстро растопила печь, подбросила щепу, и вскоре внутри разгорелся ровный, тёплый огонь. В печь она поставила горшочек с похлёбкой, которую сварила ещё утром. По дому сразу поплыл аромат кореньев и сушёных трав — густой, домашний, уютный. Талия уже хлопотала у стола, расставляя тарелки и кружки. Во втором небольшом горшочке поднимался лёгкий пар — там она заваривала свой цветочный чай.

Альден огляделся. Дом, конечно, был вовсе не дворцом — но был местом, где живут, а не просто ночуют. Основная комната оказалась небольшой, но удивительно уютной. В углу громоздилась глинобитная печь. У достаточно большого окна стоял стол, покрытый простенькой, но чистой скатертью, рядом — несколько табуретов.

По стенам тянулись полки, заставленные банками, склянками, глиняными горшками. Вдоль балок висели корзины и пучки всевозможных трав — одни совсем свежие, другие выцветшие, сухие, пахнущие летом даже в самую холодную зиму. Везде было чисто, аккуратно — чувствовалась рука хозяйки.

— У вас тут… по-домашнему. Даже странно видеть такой уют посреди леса.

Талия бросила на него короткий взгляд, чуть смутившись от похвалы.

— А почему бы и нет? — улыбнулась она. — Лес — не повод жить в беспорядке.

Она поставила на стол чашу с горячей похлёбкой, и мягкий свет лампы сделал комнату ещё теплее.
— Не знаю, как вы, — сказала Талия, поправляя полотенце на столе, — а я очень даже проголодалась. Присаживайтесь, поужинаем — и на боковую.

Альден усмехнулся:

— Спасибо. Я и вправду голоден.

Он поднялся со скамьи, подошёл к столу, уже собираясь занять место, как вдруг услышал:

— Штаны снимайте.

— Чт–то? — Альден замер с ошеломлённым выражением.
Он честно пытался не выглядеть глупо, но получилось плохо. В обычной ситуации он бы и не возражал против подобного предложения… но сейчас было точно не то.

— Прости… что? — повторил он, будто надеясь, что ослышался.

Талия подняла на него спокойный, почти деловой взгляд:

— Штаны снимай. Или ты хочешь завтра в город идти с такой дырой сзади? — Она кивнула на его поношенный дорожный костюм. — Снимай, говорю. Я зашью. А ты пока поешь.

Она уже стянула со стены корзинку с иголками и нитками и вытащила подушечку с булавками, абсолютно уверенная в своём праве распоряжаться судьбой его брюк.

Альден фыркнул, покосившись на неё. Ну и дерзкая девчонка… но забавная, — подумал он. Давно мне не встречались такие, что одновременно и интерес вызывают… и прибить хочется в тот же миг.

— Это, госпожа травница, — торжественно произнёс он, — не дыра, а боевое ранение, полученное при спасении одной неблагодарной девушки и её бестолкового пса.

Он поднял бровь, стараясь выглядеть оскорблённо-важно.

— И поэтому эта дыра заслуживает уважения, а не насмешек.

Талия, стоявшая с игольницей в руках, едва заметно улыбнулась, стараясь спрятать эту улыбку за строгим выражением лица.

— Уважение, говоришь? — тихо повторила она. — Ну тогда снимай ещё быстрее.
— Сейчас, — сказала Талия,  — я зашью эту дыру, и на ткани останется только героический шрам.

Она покачала головой, прищурившись.

— Но всё-таки… дырка-то от пса. Это, видишь ли, немного снижает градус героизма. Согласись?

Она подошла ближе, протянула руку, требовательно щёлкнув пальцами возле его штанинины.

— Ну? Не стесняйся. Видала я мужские ноги.

Альден невольно рассмеялся — коротко, с хрипотцой, будто эта наглая девчонка выбила из него что-то давно забытое.

— А ты из вредных, знаешь ли… — пробормотал он, но без злости. Скорее, с удивлённым удовольствием.

Он вздохнул, будто сдаваясь перед битвой, которую точно проиграет, расстегнул ремень… и снял штаны.

Талия совершенно спокойно приняла их из его рук, как будто для неё это было самым естественным делом на свете, и пошла к столу под лампу, где уже ждала игла с ниткой.

— Ну и что ты стоишь? — сказала Талия, даже не поднимая глаз. — Садись, поешь, пока не остыло. Я быстро залатаю и тоже присоединюсь.

Альден, по-прежнему слегка растерянный от того, что остался в одной длинной рубахе, уселся за стол. Аромат горячей похлёбки ударил в нос, живот согласно заурчал.

Талия тем временем уже мелькала пальцами. Она ловко орудовала иглой с ниткой — по крайней мере, именно так это выглядело со стороны. На деле же игла была лишь прикрытием: тончайшие нити её силы, почти невидимые, сплетались в материю сами, смыкая разрез так аккуратно, что после ремонта не осталось даже следа.

— Ну вот, готово, — сказала она с довольной улыбкой, положив штаны рядом с Альденом на табурет. — Как новые.

Не дожидаясь реакции, она села напротив и с жадностью принялась хлебать похлёбку, тихонько втягивая ароматный пар.

Закончив ужин, Талия тихонько собрала посуду, отставила горшочки в сторону и достала из большого плетёного сундука стопку мягких одеял. Она расстелила их на широкой деревянной скамье рядом с печью — достаточно близко, чтобы тепло обволакивало, но не жгло.

— Здесь вам будет удобно, — сказала она, приглаживая складки.
А затем легко, почти по-детски, взобралась на саму печь, где лежала её собственная постель.

— Спокойной ночи, — негромко произнесла Талия.

— Спокойной ночи, — ответил Альден, укладываясь на скамье. Его голос звучал спокойнее, чем за весь день, будто впервые позволил себе выдохнуть.

Талия потянулась к лампе, и мягкий янтарный свет дрогнул, медленно умирая. Щёлкнул фитиль.
Комната погрузилась в темноту, которую лишь едва разрезала красноватая щель в печной заслонке.

Тишина опустилась мягко, как пушистое покрывало.

Альден лежал неподвижно, уставившись в потолок, где в темноте еле угадывались деревянные перекладины. Сон не спешил приходить: мысли в голове крутились, как листья в порывистом ветре.

Сверху, с тёплой печи, доносилось тихое, ровное посапывание. Талия спала спокойно, будто сегодняшний ужасный вечер был просто странной прогулкой, а не столкновением со смертельной тварью.

«Талия…» — мысленно повторил он, и имя показалось ему мягким, как шелест травы.

Он повернулся на бок, вслушиваясь в ночную тишину, и чуть слышно пробормотал:

— Кто же ты такая, девчонка с опушки леса?.. Травница, говоришь… А видишь то, что не видят опытные охотники. Чуешь магию. Не боишься монстра, ну или не показываешь этого.

Мужчина хмуро вздохнул. Его охотничий инстинкт, воспитанный годами службы, зудел, подсказывая: здесь что-то не так. Слишком не так.

— Завтра, — пробормотал он под нос, почти беззвучно, — доберусь до города, посмотрю, что удалось выяснить о превращённом… А потом наведу справки о девушке, живущей в лесу.

Он поднял взгляд вверх, на силуэт Талии, едва различимый в полумраке. Девушка спала, поджав колени, растрепав золотистые волосы по подушке.

— Не хотелось бы… — шепнул он, — арестовывать тебя как ведьму.

Мысль была неприятной, цепкой, холодной.
Но долг гвардейца не терпел сомнений.

И всё же… что-то в Талии говорило ему: она не враг.

Но если не враг — то кто?

С этими путаными, тяжёлыми мыслями он наконец почувствовал, как веки становятся тяжелыми. Тепло печи, слабое мерцание углей, почти домашняя тишина — всё это медленно, но уверенно затягивало его в сон.

Альден выдохнул, расслабился и провалился в темноту с мыслью о девушке, которая, быть может, перевернёт всё его представление о мире.

Талия проснулась, как всегда, с первыми лучами солнца. Тёплый свет, пробиваясь сквозь занавеску, мягко коснулся её лица. Она сладко потянулась под одеялом, перевернулась на бок — и в следующее мгновение словно обожглась.

Я не одна… В доме гость.
Причём мужчина посторонний… и не самый, мягко говоря, приятный.

Она резко села и огляделась, сердце невольно ускорило бег.
Но в доме стояла полная тишина.

На скамье, где она вечером постелила постояльцу, одеяла были смяты, спутаны, одно свисало на пол лохматым краем — а на этом краю вольготно развалился Сиф. Пёс, увидев, что хозяйка проснулась, радостно завилял хвостом и требовательно тявкнул: «Проснулась? Корми.»

Талия спрыгнула с печи, осторожно ступая босыми ногами по тёплым доскам пола, и вышла на крыльцо.

Холод утреннего воздуха бодро обдал лицо. Лес стоял тихий, неподвижный, ни следа присутствия ещё одного человека. Ни шагов, ни ломанных веток, ни даже отпечатка сапога в росе.

— Вот так… — произнесла Талия, поглаживая Сифа по голове. — Ушёл. Даже не попрощался.

Пёс согласился коротким «у-ф!» будто подтверждая: «Невежа!»

Талия вернулась в дом, закрыв за собой дверь, чтобы не впустить утренний холод. Подошла к бочке у стены, зачерпнула ковшом прозрачную воду и наполнила небольшой глиняный горшочек. Поставила его в печь, подкинула щепок — огонь лениво вздохнул и ожил, согревая кухоньку.

— Сначала завтрак… и чашка горячего чая, — пробормотала она. — А потом работа.

Пока горшочки тихо пыхтели, наполняя дом уютным бульканьем, Талия сняла с крюка плетёную корзину, ту самую, с которой вчера вернулась из леса. Достав её на стол, она аккуратно принялась разбирать содержимое.

Сушёные травы, пучки листьев, редкие грибы…
Но самое драгоценное, настоящее сокровище — плоды Лиореля.

Она осторожно взяла один плод в ладонь, словно боялась спугнуть хрупкую магию внутри. Полупрозрачная кожица мягко светилась, будто в глубине ягоды пульсировала тёплая память о чём-то давнем. Талии всё ещё казалось невероятным, что ей так просто удалось наткнуться не только на само дерево, но и на спелые плоды. Лиорель не отдаёт их случайным прохожим…

— Вот уж подарок, — прошептала она, невольно улыбаясь. — Без труда… почти.

Она положила плод рядом с остальными и выпрямилась.

— Ладно. Сейчас позавтракаю — и за работу. — Она решительно кивнула сама себе. — До ярмарки всего неделя, нужно всё успеть.

Дом наполнился тёплым ароматом травяного пара, напоминающим о том, что утро только начинается.



 Глава 5

Утренний Кернель встретил Альдена Края тёплым дыханием летнего рассвета. Заря лишь коснулась края неба — лёгкие золотисто-розовые мазки медленно растекались по голубизне, обещая ясный день.

Но городок уже просыпался.

Узкие улочки наполнялись ароматами цветущих лип, густых и медовых, вперемешку с запахом жареных каштанов, доносившихся от ближайшей харчевни. Ветер приносил сладковатый дух печёных яблок, словно кто-то прямо сейчас вынимал их из жаровни и ставил остывать у окна.

Фонари, всю ночь охранявшие покой жителей мягким янтарным светом, один за другим гасли, уступая место новому дню. Хрустальные колпаки ещё хранили следы ночной влаги — рассветное сияние рассыпалось на них крошечными искрами.
Город ещё спал.
Только кое-где по улицам уже брели ранние прохожие — пекарь, открывающий лавку, сонная девушка с корзиной белья, старик, выгуливающий худого пса. Интересный городок, отметил про себя Альден, идя по широкой главной улице.

Добротные каменные особняки с резными наличниками соседствовали здесь с простыми домами ремесленников — будто кто-то нарочно распределял их через один, чтобы не было слишком богато или слишком бедно. Мостовая была выложена гладким серым камнем; в узких переулках она сужалась, заставляя путника идти медленнее, внимательнее.

Но любоваться местной архитектурой Альдену было некогда.

Цель давно маячила впереди — её силуэт невозможно было не заметить. В самом сердце Кернеля, на главной площади, напротив внушительной ратуши с остроконечной башней, возвышалось массивное здание жандармерии. Каменное, суровое, с гербом короля над высоким входом. Именно здесь находился отдел королевской гвардии, куда и направлялся Альден.

Он был переведён сюда всего неделю назад, из столицы — в эту тихую глушь, как он сперва думал. Но после знакомства с лесом и тем, что в нём обитает… глушь уже не казалась такой уж тихой.
Да уж, есть чем заняться, мрачновато подумал он, поднимаясь по ступеням жандармерии.
Монстры, колдовство, странная девушка, которая видит больше, чем должна… Наверняка где-то рядом действует скрытая ведьма. Придётся поработать.
Альден прошёл по длинному коридору  и, минуя заднюю дверь, вышел во внутренний двор. Перешагнув через мощёную площадку, он направился к небольшому одноэтажному зданию с облупившейся вывеской: «Отдел контроля за магическими существами и отслеживанию ведьм ».

Альден невольно хмыкнул.
Ну, магические существа ещё куда ни шло… а вот охота за ведьмами — перебор.

Но приказ есть приказ.

Он вошёл внутрь. Кабинет, который по документам числился рабочим, на деле  стал ему и жильём.

— Чем мне приходится тут заниматься… — пробормотал он, закрывая за собой дверь. — Мне, магу-огневику, гоняться за местными деревенскими ведьмами.

Альден открыл шкафчик, достал оттуда бутылку дорогого виски, плеснул в рюмку и залпом выпил.
Горячая жидкость обожгла горло, но усталости не убавила.

Он бросил взгляд на рабочий стол. Пусто.
Отчёт группы зачистки, похоже, так и не был составлен.

Он взял бутылку виски с собой и прошёл к мягкому дивану у противоположной стены. Опустился, откинулся на спинку, прикрыл глаза. Усталость вчерашнего дня и беспокойная ночь давали о себе знать.

Мысли путались, сменяли друг друга: внезапный перевод в этот провинциальный городок… странная встреча с девушкой и её неуклюжим псом… и — как вишенка на торте — приказ проверить, нет ли в округе ведьмы.

Вот оно, провинциальное счастье, — тяжело выдохнул он.

Охота на ведьм началась около тридцати лет назад. Тогда нынешний король был ещё юным мальчиком, а его отец — правивший в те дни монарх — отличался дурным характером и безудержной слабостью к молоденьким девушкам.

И однажды, на балу, перебрав лишнего, он стал настойчиво приставать к юной служанке…

Служанка не оценила его пьяных порывов: резко отдёрнула руку короля, когда та полезла куда не следовало, и вместе с этим уронила супницу, что несла на подносе. Горячий суп плеснул прямо на штаны монарха.

То ли вина он выпил слишком много, то ли женский отказ больно задел его гордость — но король вспыхнул, как порох. При всех обругал девушку нерасторопной курицей, добавил ещё с десяток унизительных слов и, окончательно разъярившись, приказал выгнать её из замка — без жалования.

Девушка тоже вспылила. Услышав, что остаётся ни с чем, она сорвалась и крикнула, что он об этом ещё пожалеет, да и козлом назвала напоследок. В иной ситуации перепалка закончилась бы на этом — покричали, обиделись, разошлись.

Но не в ту ночь.

Утро началось с того, что королевский замок огласил истошный вопль. Король… изменился. Девушка, как выяснилось, действительно была ведьмой — пусть и неопытной, но очень горячей на эмоции. И в сердцах наложила на него заклятие.

Проснувшись, монарх обнаружил на лице аккуратную козлиную бородку, из-под волос — маленькие рожки, а за спиной — хвостик с кисточкой.

С тех самых пор, движимые страхом и желанием не допустить повторения подобного позора, королевские советники объявили ведьмам и колдунам беспощадную охоту. И началась новая эпоха — эпоха подозрений, костров и поисков «нечистых»...

«И вот теперь — этот монстр», — думал Альден, открывая глаза и уставившись в потолок.
Амулет, что они снял с твари, был соткан не иначе как ведьминской рукой: слишком тонкая работа, слишком верная связка рун.

Но больше всего его тревожило не это.

Талия.

Она распознала амулет в ту же секунду, будто он был для неё давно знаком. Увидела в монстре человека — раньше, чем он сам. Так быстро, так уверенно… слишком уверенно для обычной травницы с опушки леса.

Альден нахмурился, проведя рукой по лицу.

«Кто ты такая, девчонка? Как можешь видеть то, что не видят опытные охотники? Почему не испугалась? Почему помогала?»

Ответов не было — и это бесило.
Он привык всё держать под контролем. Привык разбираться в людях с первого взгляда. Враги, союзники, ведьмы, охотники — всё расставлено по полочкам.

А Талия не хотела стоять на полочке.

«Если она ведьма… если она связана с этим амулетом…» — мысль неприятно кольнула.

Альден поднялся, прошёлся по комнате, сжал в ладони пустую рюмку.

«Завтра доберусь до архивов. Узнаю всё о том, кто мог создать такой амулет. А потом — наведу справки о девушке из леса. Слишком многое не сходится».

Но стоило ему вспомнить её тихий голос, настороженный взгляд и то, как она не испугалась в ту ночь…
…как в груди у него снова неприятно сжалось.

«Не хотелось бы арестовывать её как ведьму», — признался он самому себе.

И это беспокоило больше, чем любой монстр.


Альден поднялся с диванчика, потянулся и устало провёл рукой по лицу.
«Ладно… ещё совсем рано. Ребята из зачистки наверняка дрыхнут», — пробормотал он, поднимаясь по ступенькам на второй этаж.

Здесь находилась его небольшая комнатка, которую он сам переоборудовал под жильё. Просто, но неожиданно уютно.
На полу — старый ковёр, местами протёртый, но всё ещё мягкий под ногами, хранящий в ворсе цвет и тепло прошлых лет. У стены — широкая кровать, аккуратно застланная одеялами, два больших подушки будто приглашали упасть между них и забыться.

У окна — маленький письменный столик, на котором лежали кое-какие бумаги, раскрытая книга и кинжал, который он так и не убрал с вечера. Подле стоял вместительный шкаф для одежды.

Альден подошёл к шкафу, достал свежую рубаху и чистые штаны. Переодевался быстро, почти машинально, но недовольно морщился.

«Вот же чёртов пёс…» — проворчал он.
— Служанки нет, стирать некому… придётся самому.

От снятой одежды по комнате действительно расползся запах сырости и тины — подарок ночных болот и падения в речку. Альден недовольно пнул сапог, схватил всё в охапку и бросил в корзину для стирки. Выставил её прямо в коридор.

— Позже… всё позже, — буркнул он, зевая.

Он поставил принесённую из кабинета бутылку виски на письменный столик, даже не удосужившись закрыть её потуже. Подошёл к кровати, сел… и не успел даже полностью лечь, как тяжёлая усталость накрыла его с головой.
И через несколько секунд Альден уже спал, глубоко и безмятежно.


Глава 6

Солнце, лениво клонящееся к закату, окрашивало небо Кернеля в мягкие персиковые и лавандовые оттенки. Казалось, сама вечерняя заря взялась украшать город к грядущей ночи. Но Кернель не утихал — напротив, гудел, словно огромное улье, готовя;сь к Ночи Волшебства.

Всю прошедшую неделю  лили тяжёлые, затяжные дожди. Люди только и говорили о погоде: на лавках, у колодцев, на рынке. Старики покачивали головами, повторяя одно и то же — если не распогодится  к празднику, жди беды, плохой будет урожай. Молодые же ворчали, что праздник пропадёт зря, ведь Ночь Летнего Солнцестояния — главный праздник лета, время песен, магии и огней.

Но сегодня, словно в ответ на их просьбы, небо было чистым. Солнце сияло так ярко и тепло, будто хотело компенсировать все прошлые дожди. И по улыбкам на лицах было видно: люди благодарили его без слов.

На улицах пестрели гирлянды из полевых цветов, золотые полотнища на домах трепетали от лёгкого ветра. Детвора бегала между лавок, размахивая разноцветными ленточками. У колодца ставили сцену уличные музыканты. На площади женщины расставляли  длинные деревянные столы, которые к ночи обещали ломиться от еды.

С каждым часом город всё больше наполнялся предвкушением — в воздухе будто искрилась магия. И сегодня каждый, от пекаря до стражника, верил: эта ночь будет особенной.
Талия шла по улочке города к главной площади вместе со своей подругой Миленой, стараясь успевать за её бодрым, почти танцующим шагом. Милена сияла, как начищенный самовар в праздничный день. Её густая чёрная коса, перевязанная голубой лентой, игриво подпрыгивала на спине с каждым шагом. Миловидное румяное лицо светилось такой радостью, что, казалось, она сама могла бы зажечь огни праздника, если бы солнце вдруг передумало светить.

Пышные формы, обтянутые нарядным платьем с вышитыми ромашками, притягивали восхищённые взгляды молодых парней, которые с трудом скрывали своё любопытство. Некоторые постарались пройти рядом чуть ближе, чем позволяла приличие, другие украдкой смотрели Милене вслед, а самые смелые — пытались бросать ей улыбки.

— Ну, ты только посмотри на них, — фыркнула Талия, едва заметно улыбнувшись. — Ещё шаг, и начнут вокруг тебя хороводы водить.

— А пусть водят, — не смутившись ни капли, хихикнула Милена. — Праздник же! Сегодня каждый имеет право блистать. Разве ты не чувствуешь? Воздух прям искрится.

Талия оглянулась вокруг. Город действительно сиял: флажки, гирлянды, цветы… и улыбки. Но внутри у неё всё же оставалась лёгкая тревога — может быть, память о недавней  ночи, о чудовище, о лейтенанте… или о том, что в Кернеле грядёт что-то большее, чем просто праздник.

Но Милена тянула её за руку вперёд — к огням, музыке и людскому смеху.

Талия познакомилась с Миленой несколько лет назад. Тогда был пасмурный, сырой день, когда в дверь её домика неожиданно постучали — решительно, как будто за дверью стоял взрослый мужчина, а не растерянная девушка с распухшими от слёз глазами.

Милена буквально ввалилась внутрь, всхлипывая и размазывая по щекам тушь. С первых же слов стало ясно: она пришла с просьбой наказать своего ухажёра, который, как оказалось, изменял ей… с её же подругой.

Талия тогда долго и настойчиво пыталась её отговорить. Объясняла, что злость — не лекарство, и что ни один мужчина не стоит того, чтобы из-за него бежать в лес к травнице, требовать мести. Но Милена только сильнее плакала, жалуясь на его подлость, на свою глупость и на предательство подруги. Они разговаривали долго — так долго, что огонь в печи успел опасть, а дождь снаружи перешёл в мелкую морось.

В конце концов Талии удалось убедить Милену, что парень её недостоин, и многого она лишится, если будет горевать о таком. Но… в то же время Талия не удержалась. В ней проснулась искорка хулиганства, та самая, которую она обычно прятала глубоко-глубоко.

— Ладно, — сказала она тогда, достав маленький пузырёк из тёмного стекла. — Зла не делай. Просто… пусть побеспокоится немножко.

В пузырьке было безвредное зелье — всего лишь травяная настойка, временно подавляющая мужскую… активность. Не навредит, но урок преподаст.

Милена оживилась мгновенно. Она унеслась из дому с таким видом, будто ей вручили корону и скипетр, а не безобидную пакость.

Через несколько дней она примчалась вновь — сияя как солнышко и хохоча так, её распугал лесных птиц. Она долго и красочно рассказывала, как её вероломный ухажёр «страдал» и «пытался понять, что с ним не так», а она стояла и наслаждалась моментом.

Так и началась их дружба.

С тех пор Милена часто приходила в лес: то за травами, то за советом, то просто поговорить о жизни. И, пожалуй, она была единственным человеком в Кернеле, которого ничуть не удивляла Талия — девушка, что живёт среди деревьев, варит странные настойки и иногда ведёт себя так, словно видит больше, чем должна.

Милена никогда не задавала лишних вопросов. Просто принимала Талию такой, какая она есть. И, может быть, именно поэтому их дружба была такой крепкой.

Но сегодня даже заразительное веселье Милены с трудом пробивалось сквозь тяжёлые тучи, сгустившиеся в голове Талии. Мысли, острые и назойливые, как осиные жала, то и дело вспыхивали перед внутренним взором: серые, яростные глаза чудовища… хриплый рык, пробирающий до дрожи… пульсирующий амулет с рунами — её рунами.

Талия каждый раз вздрагивала, вспоминая их. Это были не просто символы: узор, который она увидела на серебряной пластине, был сложен из её собственной энергии и древних знаков нимф. Такой узор знает лишь одна… единственная сила.

Кто-то скопировал её руны. И значит — знал их.

Холодный ужас пальцами льда сжимал сердце.
Этого не может быть.
Не должно быть.

Эти руны могли быть известны только…
— Нет… нет, нет… этого быть не может… — пронеслось у неё в голове.

Только Зевс — хранитель древних тайн, властелин, что когда-то покровительствовал роду нимф, — знал истинные узоры их силы. Но он не мог оказаться здесь. Не мог явиться в этот забытый городок, где жизнь текла тихо и спокойно.

Прошло так много времени. Если её не нашли до сих пор — значит, либо отказались искать, либо решили, что она давно мертва.
Но… эти руны.

Уверенности не было. Только страх.
Страх и старая, застывшая ненависть, которая поднималась в ней всякий раз, когда в памяти всплывал образ её жениха — Пана. Его вспышки ярости, жесткие руки, притворное обаяние.

То, от чего она бежала.
То, что она надеялась больше никогда не встретить.

— Талия! Ты меня вообще слушаешь? — Милена резко дёрнула её за рукав.

Талия моргнула, словно выныривая из холодной глубины собственных мыслей. Перед ней стояла Милена — руки в боки, губы надулись, а большие тёмно-голубые глаза глядели на подругу с преувеличенным укором.

Они стояли посреди улицы, украшенной гирляндами и охапками полевых цветов. На ветру шуршали разноцветные ленты, развешанные между домами; кое-где дети смеялись, бегая с бумажными солнцами на палочках. Праздник уже дышал в каждом углу.

Но Талия будто была в другом мире.

— Прости… — тихо проговорила она, — я задумалась.

Милена фыркнула, но не злостно — скорее с тревогой, которую прятала за привычной болтовнёй.

— Задумалась, — передразнила она добродушно. — Да ты уже третью улицу идёшь как зачарованная! Я тебе говорю, говорю, а ты будто вообще не здесь. Что происходит, Таль?

Она наклонилась ближе.

— Ты побледнела… что-то случилось?
Талия лишь вздохнула, позволяя подруге тащить себя дальше. Толпа впереди становилась гуще, и воздух наполнялся запахами свежей выпечки, жареных орешков и полевых цветов, что вплетали в гирлянды мальчишки из соседних деревень. Над улицей звенели медные колокольчики, подвешенные к флажкам — каждый порыв ветра заставлял их переливаться мелодичным звоном.

— Ты просто заколдована своими мыслями, — продолжила Милена, чуть прищурившись. — А сегодня для этого нет ни единой причины! Праздник цветов бывает раз в году. И, между прочим, — она наклонилась ближе и заговорщически прошептала, — все интересные парни выходят на площадь именно сегодня.

Талия скривилась едва заметно:

— Вот уж не было у меня планов рассматривать парней…

— Не было, — тут же подхватила Милена, — но будут! Я тебе не позволю весь день ходить с лицом, как у испуганного филина.

Она рассмеялась и слегка толкнула подругу плечом. И хоть Талия попыталась возмутиться, уголки её губ всё же дрогнули.

  Вдруг Милена так резко остановилась ,  вцепившись  Талии в руку, что та едва не споткнулась. Подруга вытянулась на цыпочки, вытянула руку и указала куда-то между торговцем пряниками и ярко раскрашенной каруселью, где звонко смеялись дети.

— Смотри, смотри! Вот он! — прошептала она так громко, что несколько прохожих обернулись.

Талия прищурилась, пытаясь понять, кого же Милена увидела на этот раз. Толпа пестрела цветами одежды, блестела лентами, мелькала лицами. И вдруг, среди всей этой суеты, движение карусели открыло небольшое пространство — и Талия тоже его заметила.

Недалеко от деревянного помоста стоял молодой жандарм в тёмно-синем мундире с серебряными пуговицами. Он держал фуражку подмышкой, беседуя с двумя мужчинами постарше. Солнечные блики скользили по его коротким светлым волосам, а профиль — строгий, красивый — выделялся среди лиц толпы.

— Это же Эрнест, — выдохнула Милена, едва не подпрыгнув. — Видишь? Он! Он самый!

Талия почувствовала лёгкое тепло, поднимающееся к щекам Милены — та аж вся засветилась, как праздничный фонарь.

Талия лениво проследила за направлением её взгляда. Возле ярко раскрашенной карусели, словно сошедшей со страницы детской книжки, стоял молодой мужчина в идеально сидящей тёмно-синей форме. Высокий, широкоплечий, уверенно держащийся — он выделялся из толпы так же естественно, как дуб среди молодых берёзок.

Солнечные лучи играли в его густых светло-коричневых кудрях, которые он, судя по взъерошенной макушке, безуспешно пытался пригладить. Время от времени он проводил рукой по волосам, только делая их ещё более непокорными.

— Ну как? — нетерпеливо спросила Милена, толкнув Талию локтём в бок. — Красавчик, правда?

— Ну и что с того? — Талия постаралась звучать равнодушно, хотя даже ей пришлось признать: парень был на редкость хорош собой. — Он что, твой новый ухажёр?

— Ой… нет, нет! — всполошилась Милена, замахав руками так, будто отгоняла назойливых птиц. — Эрнест абсолютно свободен. И я как раз подумала… тебе он очень подходит.

Она расплылась в хитрой улыбке.

— Давай я вас познакомлю!

 Милена  схватила её за руку и сделала шаг вперёд.

— Милена, ты с ума сошла? Мы же только пришли! — возмутилась Талия, пытаясь затормозить. — И вообще… откуда ты его так хорошо знаешь?

Милена остановилась ровно на секунду — ровно настолько, чтобы бросить на неё хитрый взгляд из-под пушистых ресниц.

— Знаешь, подруга… не важно, откуда знаю. Знаю — и всё! — заявила она с видом человека, который открыл в жизни великую истину.

— Милена, это нелепо, — поспешно добавила Талия, чувствуя, как её щёки предательски теплеют. От смущения? От неловкости? Или от того, что взгляд Эрнеста всё-таки был… заинтересовывающим?

Милена, конечно, заметила.

Она весело расхохоталась.

— Ох уж ты! Всё, пошли!

И не дожидаясь ответа, схватила Талию за руку и потащила вперёд, с такой силой, что отказать было невозможно.

Девушки протискивались через толпу: мимо продавца воздушных пирожков, мимо детей, покрытых блёстками из-за игры с феей-аниматором, мимо пёстрого водоворота людей.

— А ты слышала? — почти крикнула Милена, перекрывая шум ярмарки. — В город прибыли стражи Королевского отдела!

Она произнесла это так, будто сообщала новость о приезде звезды театра.

— Это почти одно и то же что инквизиторы, только зовутся красивее!

У Талии внутри что-то неприятно дёрнулось, будто ледяной палец скользнул по позвоночнику. Инквизиторы… стражи… и этот амулет…

Толпа вдруг показалась ей ещё теснее.

— И что? — спросила Талия, и голос её прозвучал чуть хрипло. — Разве они не всегда здесь? Отделение же есть…

— Да нет! — Милена всплеснула руками. — Этот новый, его специально прислали из столицы. Говорят, молодой… видный…

Её глаза мечтательно затуманились.
Она придвинулась ближе, будто делилась величайшей тайной.

— Я видела его, — продолжила она, — когда он въезжал в город. Издалека, конечно… но ох! Он был верхом, весь такой важный, строгий…

Милена, захваченная собственным восторгом, прижала ладони к груди.
Она даже чуть привстала на носочки, будто пытаясь снова увидеть тот миг.

— Зачем мне пекарь или лесник, когда можно уехать в столицу женой лейтенанта? — Она уже кружилась на месте, разметав косу. — Жить в огромном дворце, носить шёлка, принимать гостей…

Талия тихо фыркнула, но Милена не обратила внимания.

— Он же наверняка ищет себе достойную пару! — воскликнула она, сияя.

Толпа вокруг расступалась, огни гирлянд мерцали, музыка с площади смешивалась с детским смехом, а Талия чувствовала… странное:
будто эта мечтательная болтовня подруги касалась чего-то намного ближе и опаснее, чем просто новый лейтенант.
Талия смотрела на милую, немного ветреную Милену — живую, солнечную, мечтающую о своём принце-инквизиторе, о лейтенанте королевской гвардии. И внутри у неё всё сжималось в тугой узел, ледяной и тяжёлый.

Ещё совсем недавно жизнь казалась понятной и простой: обучение в академии, настойки, мази, травы, зелья — то, что она умела, любила и делала от души. Она была счастлива среди пузырьков и травяных книг.

Да, у неё теперь есть лицензия, позволяющая официально варить и продавать свои средства. На бумаге она всего лишь ремесленница.

Но её руны…
Её визитная карточка, её почерк — уникальный, сотканный из её собственной силы и древних символов — оказались на монстре. Искажённые, перевёрнутые, исковерканные… но она узнала их так же отчётливо, как узнают собственный голос.

И если руны здесь — значит, тот, кто их использовал… знает, как они устроены.
Знает её.

И если этот новоприбывший лейтенант… этот гордый, холодный страж из столицы… прибыл сюда не просто так?

Может быть, он ищет ведьму.
Может быть, он ищет именно её.

Талия украдкой посмотрела на смеющуюся Милену. Та кружилась на месте, мечтая вслух о дворцах, шёлках и блистающей жизни при дворе.

«Если бы ты знала, Мила… — горько подумала Талия. — Что такие, как он, несут таким, как я. Не свадьбу. Не счастье. Только холод, сталь и страх».

Её ладони вспотели.
Праздничная площадь вдруг стала тесной, шумной, опасной — как ловушка, захлопнувшаяся вокруг.
— Ну что ты, опять ушла в себя? — Милена в который раз дёрнула Талию за рукав, возвращая её из тёмных раздумий в шумный, яркий, пахнущий праздником мир.
Музыка, смех, запах выпечки и летних цветов накрыли её, будто тёплая волна.

— Смотри! — Милена вскинула руку. — Там пляски начинаются! Пойдём, может, и твой принц найдётся?

Она окинула Талию придирчивым взглядом, скривила губы.

— Хотя… тебе бы платье поновее да волосы уложить. А то всё в лесу да с травами! Так скоро и сама в куст превратишься…

Милена рассмеялась — легко, заливисто, как ручей, бегущий по камешкам.
Талия не удержалась и тоже засмеялась — и вместе со смехом Милены исчезли её тяжелые мысли, как туман под солнцем.

Праздничная площадь расплылась в огнях гирлянд, в звуках скрипок и бубнов.
Пары кружились, будто в вихре ярких лент.
Дети визжали возле карусели.
Воздух был наполнен сладостью мёда и свежей выпечки.

И Талия позволила Милене увлечь себя — туда, где звенела музыка, где люди хлопали в ладоши, где девушки в венках закручивали свои юбки, а молодые парни ловили их за руки.
Танцы, смех, музыка — всё это было щитом от гнетущих мыслей.
Талия старалась раствориться в вихре движений, в звонком смехе Милены, в шелесте юбок, кружащихся вокруг.
Праздник дышал, жил, рос, словно живая река света и звуков.

Когда на середине площади разожгли большой костёр — сухие ветви вспыхнули сразу, взметнув искры в тёмное небо — толпа взревела от восторга.
Молодые парни и девушки уже устремились к огню, с визгом и смехом прыгая через языки пламени.

— Пошли! — крикнула Милена, сияя, как сама заря, и как всегда потянула Талию за рукав. — Я первая, смотри!

Она отбежала назад, смешно размахивая руками, и со звонким «А-а-а!» перепрыгнула через костёр так легко, будто её подхватила невидимая птица.

— Ну давай, смелее! — выкрикивала она, подпрыгивая на месте.
Вокруг подхватили — крики, свист, хлопки в ладоши.
Толпа будто сама подталкивала Талию.

Талия смотрела на пламя — яркое, тёплое, живое — и на мгновение в груди что-то болезненно сжалось.

Надеюсь… этот костёр на площади никогда не станет тем, в котором сожгут меня.

Горечь кольнула, как ледяная игла.
Но Талия вздохнула, будто сбрасывая этот страх, и сделала шаг назад.
Разбежалась.

Прыгнула.
Пламя пронзило ночь, осветив её лицо — и в этот миг тревога, что жила тяжёлым камнем под сердцем, будто рассыпалась в прах.
Милена визгнула от восторга, кто-то хлопнул её по плечу, кто-то засмеялся — и Талия впервые за последние дни позволила себе улыбнуться от души.

Праздник длился до поздней ночи, музыка не смолкала, костёр потрескивал, и перепрыгнувший его страх больше не смог вернуться.



  глава 7.


Тёплый ветерок, игравший разноцветными лентами, развешанными между домами, донёс до Альдена Края смех, музыку и сладковатый запах пряностей.
Окна его комнатки выходили прямо на городскую площадь, где сегодня собрались все жители Кернеля, чтобы отмечать главный праздник лета.

Альден откинулся на спинку стула, выдохнул и поднялся.
Подошёл к окну, опёрся ладонью о подоконник.

— Как же давно я не отмечал праздник… — тихо проговорил он, почти удивляясь собственным словам. — Просто праздник. Без приказов, без тревог… с лёгким сердцем.

Внизу, на площади, жизнь кипела и переливалась сотней красок.
Музыка — задорные скрипки, звонкие бубенцы, деревянные дудочки — звали в пляс даже каменные стены.
Пары кружились так стремительно, что юбки  девушек вспыхивали, будто языки огня.
Дети носились между взрослыми, путаясь в лентах и венках.
Старики улыбались и хлопали в ладоши под музыку.
И повсюду — огни, свечи, гирлянды, аромат мёда, жареных яблок, корицы.

Лица у всех были сияющие, чистые, счастливые — как будто сама ночь позволила людям забыть обо всех заботах.
«Сейчас бы глоток пива… — пробормотал он себе под нос, глядя на яркие огни площади. — А нет… можно и кружечку».
Неделя была такой, что не то что кружечку — бочку можно было осушить.

Первый монстр, тот самый, которого он встретил в лесу вместе с травницей…
Сколько загадок он оставил. И чем больше Альден думал, тем холоднее становилось внутри.

Труп осматривали весь день.
Охотники изворачивались, проверяли каждый след, каждый клочок обгоревшей ткани.
Он сам пробовал проследить остаточную магию — ни искры, ни тени, пустота, будто монстра создали не магией.
Но такое невозможно.

— Тогда что ты за тварь? — шепнул он себе, глядя в темноту, будто там мог скрываться ответ.

К тому же, уже три жалобы:
— странный силуэт между еловыми стволами;
— серые глаза, светящиеся в ночи;
— хриплое дыхание, будто зверь раненный.

По описанию — всё та же тварь.

Но поиски каждый раз возвращали их к одному — к пустоте.
Следы обрываются.
Земля  или трава не тронуты.
Будто монстр хочет, чтобы его не нашли.

«Неужели он настолько умен? Или им кто-то управляет?» — мысли щекотали затылок, непривычные и неприятные.

Альден застыл — воспоминания, которые он столько лет пытался вытеснить, вдруг прорвали защиту и вернулись.
Лания… его младшая сестра.

Утро. Она провожает его на службу — тонкая, солнечная, с вечно растрёпанной косой.
— Ты обещаешь вернуться к началу праздника?
— Не знаю, Лания. Ты же знаешь, в праздники всегда много работы.
— Ну пожааалуйста… — она надула губы и отвернулась, уставившись в стену. — Я так хочу на ярмарку. Праздник Лета ведь! А ты меня одну не отпускаешь. И сам не идёшь.

Их родители были магами-огневиками — редчайший дар. Огневики управляли огнём и всеми сопутствующими стихиями, в то время как маг земли, например, владел лишь магией  земли . Сила в их роду всегда была велика, и ожидания — тоже.

Тогда Альден учился на последнем курсе Академии Стихий. Лания заканчивала обучение в магической школе и мечтала в следующем году поступить в Академию, чтобы когда-нибудь служить рядом с братом.

Но тот год перевернул всё. Сначала погибли родители. Потом тётушка забрала их к себе… а вскоре умерла и она. Они остались вдвоём, и Альден взял на себя заботу о сестре.

Он тогда подошёл, обнял Ланию за плечи и негромко сказал:
— Хорошо. Дождись меня. Мы вместе пойдём на праздник.
Лания подпрыгнула от радости, звонко чмокнула брата в щёку:
— Ты самый лучший!

…Альден со всей силы сжал кружку пива. Пена плеснулась через край.

Он вернулся всего на несколько минут позже обещанного. Но Лании уже не было — она ушла на праздник одна.
Он пошёл на площадь, искал её в толпе. Праздник закончился — а её всё ещё не было.

Неспособный успокоиться, Альден обошёл  весь город, заглядывал в каждую улочку, каждый тёмный проулок.
И в самом дальнем, заброшенном переулке нашёл…

Сначала не поверил. Не хотел верить.
Но это была она — вернее, то, что от неё осталось. Разорванное тело. Повсюду кровь. И следы — странные, чужие. Не человеческие. Не звериные.

Поиски существа, убившего Ланию, стали его одержимостью.

Вот почему его и перевели сюда — подальше от столицы, в тишину, «чтобы он восстановил силы и очистил мысли». Так они сказали.

Но мысли не очищались.
И силы — тоже.

Альден фыркнул и снова посмотрел вниз, на весёлую площадь.
Он  смотрел  и чувствовал… странную, почти забытую теплоту.
То, что раньше было привычным, теперь казалось роскошью.

Но вдруг его взгляд зацепился за одну фигуру.

За девушку в простом платье, с русыми волосами, в которых отражалось пламя большого костра.

Она,  разбежавшись , одним лёгким, ярким движением перепрыгнула через огонь — так же легко, как утренняя птица скользит над водой.

Толпа взревела от восторга, а девушка смеялась — светло, чисто, искренне.

Талия.

Талия смеялась, запрокинув голову, крепко удерживая руку подруги.
Её звонкий смех долетел даже сюда — в открытое окно, за которым стоял Альден.

В каждом её движении, в сиянии глаз, жила дикая, неукротимая радость — та, что не знает ни светских условностей, ни тяжести прошлого.

И Альден ощутил в груди… не боль, нет — а тоскливое, тихое щемление, будто что-то внутри сжалось.

Утрата.

Утрата самой способности вот так — легко, бездумно — отдаться моменту.

Он смотрел на неё, на это воплощение неудержимой жизни, и чувствовал себя древним, покрытым мхом валуном, в который без страха и перерыва бьёт молодой бурлящий поток.

Альден тяжело вздохнул.

Сладковатый, тёплый воздух праздника, ещё минуту назад кажущийся живым и зовущим, вдруг стал душным, словно давил на грудь.

Он задержал взгляд на Талии — в последний раз, прежде чем вернуться к своим мыслям и работе.
Она стояла чуть в стороне от танцующих, наблюдая, как Милена смеясь кружится с очередным партнёром, и на лице Талии играла мягкая, тёплая улыбка.

И вдруг из толпы вынырнул молодой человек — высокий, широкоплечий, в тёмно-синем мундире. Светлые кудри падали ему на лоб, а уверенная, почти мальчишеская улыбка освещала лицо. Он что-то сказал Талии — короткую фразу, скорее всего приглашение на танец.

Но, не дождавшись её ответа, позволил себе больше: легко, будто это самое естественное на свете, положил ладонь ей на талию и увлёк в круг танцующих.

Талия сперва смотрела на него в полном недоумении — ошеломлённая, растерянная.
А затем вдруг, словно поддаваясь какому-то невидимому порыву, весело рассмеялась и закружилась в танце.
Жандарм держал девушку за талию с воодушевлением и той самой нагловатой уверенность­ю завсегдатая подобных народных празднеств. Он широко улыбался, почти самодовольно, будто считал её своей добычей на этот вечер.

И Альден — неожиданно для самого себя — ощутил укол.
Совсем небольшой, едва уловимый… но достаточно резкий, чтобы он заметил: ему неприятно видеть чужую руку на её талии.

Ревность?
Нет.
Это невозможно. Он тут же отмёл глупую мысль, почти раздражённо.

Но в тот же миг ему почудилось, что девичий взгляд поднялся вверх — к его распахнутому окну. Будто бы на мгновение её глаза скользнули по толпе и зацепились именно за него, за его силуэт в полумраке комнаты.
Секунда — и всё исчезло. Наверняка просто игра света и теней. Да и его собственное, усталое воображение.

Альден резко отвернулся, шагнул от окна и опустил ставни.
Праздник лета остался там — снаружи, вместе со смехом, огнём костра и миражом чужого счастья.

А внутри его ждали стол, бумаги, пухлые папки с досье, рапорты, протоколы допросов.
Работа.


Глава 8

Праздник закончился далеко за полночь. Милена уже давно исчезла под руку с новым ухажёром, оставив Талию в обществе Эрнеста — молодого жандарма с добродушной улыбкой и чуть смущённым взглядом.

— Уже поздно, — сказала Талия, оглядывая пустеющую площадь. Яркие огни тускнели, музыка стихла, а последние торговцы собирали прилавки. — Мне пора.

Эрнест тоже огляделся и тихо вздохнул:

— Да… действительно, все расходятся. А жаль. Праздник слишком быстро пролетел.

Он на секунду замялся, потом решительно добавил:

— Можно я провожу тебя? Ты ведь живёшь на опушке леса? В такое время одной идти опасно.

Талия мягко улыбнулась. В его словах не было напыщенности — только искреннее желание помочь. Она кивнула, соглашаясь.

Бросив последний взгляд на засыпающий город, Талия и Эрнест неспешно направились к лесу. Над каменными крышами гасли последние фонари, ветер шевелил забытые ленты украшений, и тишина постепенно возвращалась в ночной город.

А впереди их ждала темнеющая тропа к дому Талии на опушке.

Ночной воздух был свежим и прохладным. Город остался позади — лишь редкие огни ещё тускло мерцали между крыш, когда Талия и Эрнест вышли на лесную тропу. Лес встречал их глубокими тенями и шёпотом листвы, будто просыпаясь после дневной жары.

Эрнест шёл рядом, неторопливо подстраиваясь под её шаг, и время от времени посматривал по сторонам с профессиональной внимательностью стражника.

— Никогда бы не подумал, что ты ходишь этой дорогой каждый вечер, — пробормотал он. — Тёмно здесь… даже немного жутко.

— Я привыкла, — улыбнулась Талия, придерживая подол. — Лес для меня как дом. Он… добрый. Когда не злится.

Эрнест хмыкнул, будто хотел пошутить, но передумал — густой мрак вокруг и правда не располагал к громким словам. Шагая рядом, он невольно чуть приблизился, будто опасаясь, что кто-нибудь невидимый наблюдает из глубины чащи.

— А всё же, — тихо сказал он, — хорошо, что я пошёл с тобой. Я бы не хотел, чтобы… ну, мало ли что.

Талия ничего не ответила. Слушала  покой вокруг. И всё равно где-то внутри, как тонкая струна, продолжала вибрировать тревога — рунные символы на монстре, странное совпадение, страхи, от которых не спрятаться даже среди веселых танцев.

Но сейчас рядом был живой, тёплый человек, и это немного согревало.

Тропа свернула, и между деревьями показался крохотный домик Талии — деревянный, с низкой крышей и маленькими окнами, в которых мягко теплился огонёк.

— Вот и пришли, — сказала она, останавливаясь у калитки.

Эрнест посмотрел на дом, потом на неё. На миг будто замешкался.

— Место… уютное, — произнёс он с той прямотой, которая могла быть только у людей, что редко лгут. — И… ты тоже. В смысле… — он смутился и провёл рукой по волосам. — Ладно. Главное, что добрались благополучно.

Талия тихо рассмеялась.

— Спасибо, что проводил. Это было мило.

Он потупился, но улыбнулся — искренне, по-мальчишески.

— Если хочешь… я могу провожать тебя и дальше. Ну… когда будет нужно.

Талия уже взялась за калитку, но задержала руку на холодном металле.

— Посмотрим, — мягко ответила она.

Они ещё мгновение стояли в полутьме, словно не решаясь первыми прервать тишину. Где-то вдалеке ухнула ночная птица.

— Спокойной ночи, Талия, — тихо сказал Эрнест.

— Спокойной ночи, — отозвалась она и, слегка кивнув, скрылась за калиткой.

Эрнест постоял ещё немного, глядя на едва мерцающий свет в окне, будто пытаясь запомнить его. Потом развернулся и пошёл обратно по тёмной тропе, а Талия смотрела ему вслед из-за слегка приоткрытой двери, не в силах понять — принесёт ли эта новая встреча облегчение… или новые тени.

Талия сидела на веранде своего маленького домика, вытянув ноги и лениво наблюдая, как Сиф  — носился по высокой траве. Он подпрыгивал, клацал зубами по воздуху, пытаясь поймать очередную бабочку, и казался воплощением счастья. Солнце мягко заливало дворик золотистым светом, а ветерок приносил запах леса и влажной земли.

— Надо собираться… — вздохнула Талия, облокотившись локтями на перила. — У торговца наверняка уже закончились все мои зелья после ярмарки.

Она поднялась, отряхнула юбку и вошла в дом. На столе рядами стояли разложенные пузырьки и баночки — аккуратные, подписанные ровным почерком. Настойки от простуды, мази от ушибов, крем для ожогов, несколько баночек редкого успокаивающего настоя, который особенно любили молодые мамы.

Талия быстро, но бережно уложила всё в корзину, застелив её мягкой тканью, чтобы изделия не побились. Она любила создавать — смешивать, варить, сушить травы, вкладывать частичку себя в каждую баночку. Но вот продавать… нет. Толкаться на рынке, ловить людей за рукав, убеждать, торговаться — всё это было тяжёлым, чужим. Аптекарь же продавал без лишних разговоров, а она получала свои честно заработанные монеты — пусть и не много. Ей этого хватало.

Выходя на крыльцо, Талия поставила корзинку на ступеньку и позвала:

— Сиф!

Пёс тотчас выскочил из кустов, весь в мелких семенах и прилипших листиках. Подбежал, радостно виляя хвостом, и ткнулся мордой в её ладонь.

— Я в город, а ты охраняй дом. Понял? — сказала она, улыбаясь.

Сиф гавкнул — коротко, уверенно, как будто принимал важный приказ. Потом взбежал на веранду, улёгся прямо у входа, вытянув лапы и подняв уши, будто уже высматривал невидимых врагов.

— Молодец, — Талия погладила его по голове, взяла корзину и вышла за калитку.

Тропа к городу вела между берёз и сосен, солнечные пятна плясали на земле. С каждым шагом по лесной дорожке Талия чувствовала, как внутри растёт тёплое рабочее настроение — лес дышал спокойно, ветер был мягким, и даже тревоги последних дней будто отступили в глубину сознания.

Она ускорила шаг, чувствуя себя чуть легче, чем накануне, и вскоре скрылась среди деревьев, а Сиф ещё долго смотрел ей вслед, не моргая, словно грозный  серый страж.

Площадь Кернеля встретила Талию какофонией утренних звуков — металлическим звоном весов, стуком бочек, топотом спешащих покупателей и неизменными, растягивающимися на всю площадь выкриками торговцев. Яркие ткани развевались на солнце, прилавки ломились от фруктов, пряностей и ремесленных товаров. Всё вокруг пестрело, шумело и жило своим беспокойным городским ритмом.

Талия шагала быстрее, стараясь не задерживаться взглядом на толпе. Лавка аптекаря была её единственным пунктом назначения — стояла она у самого основания большого фонтана, выложенного белым камнем. Фонтан тихо журчал, бросая на воду блики света, и был самым спокойным местом среди всей рыночной суматохи.

Мысли же её были далеко не спокойны.

Навязчивый образ того человека — чужака с мокрыми волосами, в развороченном монстром камзоле, обжигающего серого взгляда — упорно лез в память. Его раздражающая самоуверенность, то, как он смотрел… как будто видел больше, чем должен. Как будто чувствовал её.

Талия стиснула пальцами ручку корзины.

«Думай о делах, а не о глупостях», — одёрнула она себя.

— Доброе утро! — раздался знакомый приветливый голос.

Талия подняла глаза. У входа в лавку стоял аптекарь — невысокий, кругленький, с вечно выбившимися белёсыми волосами и неизменным фартуком в пятнах травяных настоев. Он уже распахнул дверь настежь, выпуская наружу аромат сушёной мяты и хмельного корня.

— Доброе утро, мастер Роланд, — улыбнулась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ах, вижу, пришла пополнить запасы? — аптекарь ободряюще похлопал по раме двери. — Всё верно, на ярмарке твою мазь от ожогов смели за пару часов! Да и настойку от мигрени расхватали.

Он перегнулся через корзину, заглянув внутрь с жадным, почти профессиональным интересом.

— Хм-м… свежие! Прекрасно. Проходи, проходи, сейчас пересчитаем, запишем, и я выдам тебе монеты за прошлую партию.

Талия шагнула внутрь лавки, где полки тянулись до самого потолка, заставленные банками, травами, порошками и стеклянными сосудами всех возможных форм.

Талия прижала получёный мешочек с монетками к груди, собираясь положить его в корзинку, когда позади вдруг услышала голос:

— Талия? Доброе утро.

Она обернулась — и увидела Эрнеста.

Он стоял немного в стороне, смущённо переминаясь с ноги на ногу, будто боялся потревожить её утренние мысли. Русые кудри выбивались из-под жандармской фуражки, придавая ему почти мальчишеский вид. В руках он держал льняной мешочек, от которого тянуло сладким, пряным ароматом мёда и корицы.

— Доброе, — улыбнулась Талия. — С раннего утра уже на посту?

— Сегодня нет, — так же мягко улыбнулся Эрнест. — Возвращаюсь домой с ночного дежурства.

Он поднял мешочек чуть выше, словно предлагая.

— И вот подумал… Позавтракаешь со мной? У меня тут свежие, ещё горячие пирожки с мёдом и корицей. Возьмём горячего чаю и сядем на аллее, в тени деревьев. Ну что? Согласна?

Талия посмотрела на него — внимательного, усталого, но по-домашнему тёплого — и, едва заметно замешкавшись, ответила:

— Я с удовольствием.

— Тогда пошли, — сказал Эрнест, открывая дверь и пропуская её вперёд.

— До свидания! — крикнула Талия аптекарю через плечо, прежде чем выйти на солнечную улицу рядом с Эрнестом.

Они сидели в тени деревьев на старой, чуть скрипучей скамейке, ели горячие пирожки, запивая душистым, крепким чаем. Воздух пах утренней травой и мёдом. Где-то неподалёку щебетали птицы, отбрасывая на аллею короткие тени, словно живые росчерки.

Эрнест оказался удивительно хорошим рассказчиком. Он оживлённо делился забавными случаями — как один рекрут уснул на посту стоя, как местный трактирщик пытался спрятать от жандармов своего гуся, уверяя, что это «редкая болотная птица».

Талия слушала и смеялась — легко, искренне, не пытаясь скрыть веселья. И каждый раз, встречаясь взглядом с Эрнестом, ловила в его глазах ту самую чистую открытость, в которой не было ни намёка на подвох.

С ним было легко.

Спокойно.

Безопасно.

Как в тени старого дуба в знойный полдень — когда жара отступает, и мир кажется простым.

Этот парень… был добр и надёжен, как сама земля под ногами. Неприметная сила, к которой почему-то хочется прислониться.

Эрнест смотрел на неё чуть дольше, чем требовал разговор, но без навязчивости — просто с тем тихим интересом, который греет лучше всякого солнца.

Разум Талии видел Эрнеста ясно, без тумана. Видел — и тянулся к нему, будто к единственной ровной тропе среди лесной чащи.

Но вот сердце… сердце упорно молчало.

Оно никогда не выбирало тихую гавань.

Не искало ровности и надёжности.

Его манило другое — пламя.

Яркое, дерзкое, опасно-тёплое, непредсказуемое, способное сжечь дотла и оставить от неё лишь пепел.

И именно к такому огню оно тянулось всегда.

Навязчивый образ всплыл в памяти, словно отблеск костра в тёмной воде: мокрый камзол, нагловатая улыбка, слишком уверенный взгляд, от которого хотелось одновременно отвернуться и подойти ближе.

Столичный щёголь… несносный.

Альден Крей.

«Почему ты всё ещё в моей голове?» — мелькнуло с раздражением.

Она даже злилась на себя за это. Ведь рядом сидел Эрнест — добрый, надёжный, искренний. С ним было спокойно. Правильно.

Но сердце глухо стучало где-то в глубине, не отвечая на эту правильность, и Талия чувствовала это слишком отчётливо.

— Спасибо за пирожки и чай, — мягко сказала Талия, бережно ставя кружку на скамью. — Но мне нужно идти. Хочу зайти к кузнице… мне нужны новые щипцы для печи.

Эрнест сразу поднял голову.

— Провожу? — спросил он так быстро, словно ждал этой возможности всё утро.

В его глазах вспыхнула надежда — теплая, простая, почти солнечная.

Талия улыбнулась, немного смущённо, но искренне.

— С удовольствием. С тобой дорога короче… и веселее.

Они поднялись и вышли с тихой, прохладной аллеи, где ветер шелестел в листве и пахло медовыми пирожками, обратно на большую площадь Кернеля. С первого же шага их накрыла волна шума и запахов.

Площадь гудела, словно улей.

Торговцы выкрикивали цены, перерывая друг друга; пёстрые ткани развевались на верёвках, фрукты сверкали, будто отполированные солнцем. Где-то впереди плеснул фонтан, и детская возня перекрыла звон медных колокольчиков у прилавка игрушечника.

Талия шагала рядом с Эрнестом, придерживая корзинку обеими руками, осторожно пробираясь между людьми. Эрнест держался чуть сзади, защищая её от случайных столкновений — так ненавязчиво, что она даже не сразу заметила.

— Пахнет… яблочным сидром, — сказал он, втягивая воздух.

— И корицей, — улыбнулась Талия. — Пекарь с утра жарит булочки. Он всегда так делает после праздников.

Они миновали последний ряд с фруктами, где медовые персики блестели, будто покрытые росой, и свернули за площадь. Шум постепенно утихал, будто кто-то закрывал за ними тяжёлую дверь.

Здесь начинались ремесленные улочки — узкие, мощёные тёплым, неровным камнем. Воздух стал гуще, пахнуло смолой, древесной стружкой, нагретым железом. Дома стояли ниже, но плотнее; окна были распахнуты, и отовсюду доносились звуки работы — стук молотков, стрекот пилы, тихое бормотание мастеров.

— Тут я уже бываю чаще, — сказала Талия, оглядывая знакомые фасады с простыми вывесками. — Ремесленники — самые надёжные люди в городе.

— После жандармов? — усмехнулся Эрнест.

— Иногда — вместо, — поддразнила она, и он засмеялся, чуть смутившись.

Эрнест шёл рядом, чуть наклонившись к Талии, будто оберегая её от каждой выбоины на неровной грунтовой дороге. Когда под ногами попадались камни или корни, он едва заметно поддерживал её за локоть — аккуратно, уважительно, словно боялся причинить неудобство одним лишним движением.

Он увлечённо рассказывал:

— …а когда я был в столице, капитан сказал, что мог бы ходатайствовать о переводе. Там, конечно, службы больше, ответственность выше… но и возможности другие. Я вот думаю — может, попробовать?

Талия слушала, кивала, спрашивала, но часть её мыслей разлеталась по облакам, как пушинки одуванчика. Она ловила себя на том, что сравнивает его спокойный размеренный шаг с той слегка хищной, уверенной походкой столичного гостя. Скромную холщовую рубаху — с податливой заморской тканью, которая так плавно подчеркивала сильные линии его плеч, и которую ей пришлось наспех зашивать.

«Почему нормальные, добрые парни кажутся такими… пресными?» — с досадой подумала она.

Эрнест был надёжным. Честным. Тёплым.

А эти… задиры, самоуверенные, с языком острым, как кинжал, с глазами, где всегда плещется буря… притягивают, как огонь мотылька. До боли, до обжига.

— …а потом нам показали зал со знаменами, представляешь? Настоящими, ещё столетней давности. — Эрнест улыбнулся и слегка повернул голову к Талии. — Ты слушаешь?

— Слушаю, — ответила она мягко.

Он удовлетворённо кивнул и продолжил рассказывать, а она снова отчасти утонула в своих мыслях.

Вскоре впереди показалась кузница — массивное, крепкое каменное строение, словно выросшее прямо из земли. Толстые стены, широкие ворота, а над крышей — высокая труба, из которой валил едкий, горький дым. Он смешивался с запахом раскалённого металла и угля, от чего воздух становился тяжелее и горячее.

Рядом теснился дом под темно-красной черепичной крышей, увитый диким виноградом; зелёные плети свисали почти до самых окон, трепеща в лёгком ветерке. Перед домом стояла старая, скрюченная яблоня — ветви её были тонки, как пальцы старушки, но на концах блестели мелкие красные яблоки.

— Мы пришли, — сказал Эрнест, чуть ускорив шаг, чтобы открыть ей дорогу ко входу.

Лёгкое — почти незаметное — разочарование скользнуло по лицу Эрнеста. Он попытался спрятать его за вежливой улыбкой, но глаза всё равно выдали.

— Удачи тебе, Талия… — тихо сказал он, по привычке проводя ладонью по ремню.

Он уже собрался уходить, но, сделав пару шагов, вдруг обернулся и, смутившись, добавил:

— А-а… я загляну как-нибудь к тебе на опушку? — он замялся, почесав затылок. — Моя бабушка пользуется травами. Продаёт их в своём магазинчике. Она всё просила меня купить… но всё руки не доходят. А у тебя они… свежие. И правильные. Ну… ты знаешь, когда собирать надо…

Его слова сбились, будто он оправдывался, и от этого стал ещё более трогательным.

— Хорошо, — улыбнулась Талия. — Буду рада видеть тебя.

И ещё раз спасибо за компанию… и за пирожки.

Эрнест покраснел до корней волос — как мальчишка, которого неожиданно похвалили. Он кивнул, почти отчеканил:

— Тогда… до встречи!

И зашагал прочь по улочке, но дважды — нет, даже трижды — оглянулся на неё через плечо.

Когда он скрылся за поворотом, Талия вздохнула, поправила корзинку на локте и уже было толкнула тяжёлую дубовую дверь кузницы…

…но та вдруг сама распахнулась изнутри.

Талия от неожиданности чуть не выронила корзинку.

На пороге, заслоняя собой весь проём, стоял он.

Альден Край.

Сердце Талии ёкнуло, будто наткнулось на ледяную иглу. На миг оно остановилось — и сразу ударило снова, так бешено, так сильно, что ей показалось: ещё немного — и оно вырвется из груди, обнажив все её тайны.

Альден стоял, как вырубленный из камня.

Лицо сосредоточенное, сосредоточеннее обычного; брови сведены к переносице, образуя резко очерченную вертикальную складку.

Губы — сжаты в тонкую, решительную линию, знакомую по каждому его приказу.

Он говорил через плечо, бросая короткие, обрывистые фразы кому-то, кто остался внутри. Голос — низкий, властный, проникающий под кожу, как всегда.

Отдельные слова вырывались из гула кузницы:

— …проверить ещё раз…

— …к полудню хочу отчёт…

— …и без самодеятельности…

Но в тот момент, когда он увидел Талию, всё это оборвалось.

Словно кто-то перерезал туго натянутую нить.

Он замолк резко, мгновенно — как нож вонзился в паутину разговора.

Серые глаза, ещё секунду назад холодные и сосредоточенные, впились в неё, будто он никак не ожидал увидеть её здесь.

Будто её появление нарушило тщательно выстроенный порядок его дня.

Воздух между ними дрогнул — или это ей показалось?

Талия ощущала себя так, будто стоит на грани двух миров: сзади — солнечная улица, запахи торговых рядов, спокойная уверенность Эрнеста; а перед ней — Альден, весь сотканный из огня и напряжения, от которого у неё подкашивались колени.

Оценивающий, почти пронзительный взгляд скользнул по ней сверху вниз.

Сначала по волосам — растрёпанным, непослушным, выбившимся из небрежного узла; потом по простому белому платью, щедро вышитому васильками.

И задержался… на мгновение слишком долгом… на её груди.

Талия вспыхнула — будто ей под платье насыпали горячих угольков.

Щёки залило жаром, дыхание сбилось. Она сама чувствовала, как сердце бешено трепещет, словно птица в ладонях.

Взгляд Альдена не был пошлым.

Он был внимательным.

Слишком внимательным.

В уголках его губ дрогнула едва заметная тень — не улыбка даже, а намёк, призрак саркастического узнавания.

Как будто он видел её насквозь.

Как будто она уже делала что-то неловкое — хотя ещё даже не открыла рот.

И внутри Талии тут же вспыхнуло в ответ что-то давно забытое, колючее —

возмущение, упрямство, протест.

Смешанные с опасным, липким… азартом?

Ты кто такой, что смотришь на меня так, будто имеешь право?

И почему я вдруг хочу шагнуть ближе, вместо того чтобы развернуться и уйти?

Мысли вспыхивали, путались, сгорали, оставляя только дрожь под кожей.

Альден чуть наклонил голову — едва заметно.

Будто отмечая её реакцию.

Будто это был не мимолётный взгляд, а тщательно рассчитанная проверка.

Он заговорил негромко, но так, что каждый звук будто бы касался её кожи:

— Похоже… ремесленники в этом городе пользуются необычайной популярностью. Вы сегодня прямо с рассвета успеваете побывать везде.

Слова звучали на удивление спокойно.

Но под спокойствием чувствовался скрытый ток — как в грозовом воздухе перед разрядом.

Талия едва заметно вскинула подбородок.

— Простите, что не доложила вам о своём маршруте, лейтенант, — произнесла она, не узнав собственный голос — слишком ровный, слишком колючий. — Следующий раз обязательно информирую.

На губах Альдена мелькнула та самая тень — в этот раз уже ближе к улыбке.

Но взгляд стал серьёзнее.

— Сделайте так, Талия.

Ваши маршруты, как оказалось, бывают… опаснее, чем вы думаете.

—  О  .. Я смотрю, вы сегодня без своего глупого пса? — протянул Альден тоном, от которого у Талии внутри всё мгновенно сжалось.

Он сделал шаг навстречу — мягкий, уверенный, хищный.

Как будто не подходил, а сокращал дистанцию, потому что так решил.

Его тень легла на неё — длинная, густая, словно отрезав солнечный свет.

По коже прошёл жар: от него исходило то особое человеческое тепло, которое чувствуется только вблизи.

И запах… тонкий, дорогой, опасно притягательный: кожа, чистое мыло, и что-то неуловимо мужское, что невозможно спутать ни с чем.

— Или вы сменили его на более… послушную замену? — он кивнул туда, куда ушёл Эрнест. — Да… так себе выбор.

Легкая усмешка. Полуулыбка, полуоскал.

— Хотя.. хоть разговаривает и не бросается на людей.

Он посмотрел на неё пристально, снизу вверх, изучающе.

— А вот с вашими данными можно было замахнуться куда повыше.

Плечо его чуть качнулось.

— Жандарм — слабовато.

Внутри Талии что-то взорвалось.

Кровь ударила в виски.

Что он себе позволяет?!

Она почувствовала, как жар обжигает скулы, пальцы сжались до боли.

— Да вы… вы… знаете, кто вы?! — выдохнула она, задыхаясь от возмущения, пытаясь найти слова, которые бы не сорвались в крик.

Альден остановился совсем близко.

Слишком близко.

Так, что её дыхание смешалось с его.

Он наклонил голову чуть-чуть, едва заметно, как будто слушал её сердцебиение.

И с тихой, почти ласковой жестокостью произнёс:

— Скажите. Мне даже интересно. Кто же я, по-вашему?

Словно бросил ей вызов.

Словно хотел услышать, как она взорвётся.

Словно наслаждался этим огнём в её глазах.

Между ними вытянулась пауза — короткая, но ощутимая, как натянутая струна. Губы Альдена искривились в хищной усмешке.

— А он хотя бы в курсе, — произнёс он лениво, почти шепнув, — что его спутница обладает опасной склонностью приглашать к себе домой вооружённых и промокших до нитки незнакомцев… и снимать с них штаны?

Он наклонился чуть ниже, и его тёплое ровное дыхание коснулось кожи на шее Талии. Она вздрогнула и невольно отступила на полшага. Он был так близко, что жар прилил к её щекам, расползаясь огнём. На одно короткое мгновение, столь яркое, что почти реальное, ей показалось, что он сейчас её поцелует. И внутри что-то затрепетало — то ли от негодования, то ли от… опасного, липкого предвкушения.

Хотя нет. С чего бы вдруг?

Отступив ещё немного, Талия почувствовала, как лопатками упирается в шершавый ствол яблони у входа в дом. Дерево стояло неподвижно и холодно, как единственный трезвый свидетель их странного столкновения.

Альден замер перед ней — высокий, тёмный, тень его закрывала свет.

Волна возмущения — горячая, сладкая и щекочущая нервы — накрыла Талию с головой. Она вскинула подбородок, смело встречая его насмешливый взгляд.

— К вашему сведению, господин столичный, — парировала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я не привожу кого попало домой. Но могу протянуть руку помощи нуждающимся. Даже если некоторые из них ведут себя как надутые индюки с дурным характером и… комплексом превосходства.

Она подчеркнула последнее слово, почти наслаждаясь тем, как оно прозвучало между ними.

— И ещё к вашему сведению, — добавила Талия, прищурившись, — Эрнест добрый, честный парень. В отличие от… некоторых столичных господ.

Её взгляд скользнул по нему сверху вниз: вызывающе, уверенно, чуть дерзко.

Альден медленно выдохнул, уголок его губ дрогнул — то ли от насмешки, то ли от раздражённого удовольствия.

— Высокомерный? — повторил он, чуть склонив голову набок, будто пробуя слово на вкус.

Альден покачал головой, медленно, почти лениво, и притворно вздохнул — театрально, будто её обвинение его смертельно утомило. Но в глазах в это время вспыхнул холодный, опасный огонь, совершенно не сочетающийся с его показной усталостью.

— Ммм… нет, Талия, — произнёс он тихо, шагнув ближе. — Это вы меня недооцениваете.

Он говорил мягко, но в каждом звуке сквозило напряжение — как сталь, спрятанная под бархатом.

— Высокомерие — это когда человек ставит себя выше других, — продолжил он почти наставительно, обводя её взглядом, от которого по коже пробежали мурашки. — А я… всего лишь называю вещи своими именами.

Его взгляд задержался на её губах.

— И, к слову, — тихо добавил он, — если бы вы действительно думали, что я «надутый индюк»… вы бы сейчас вот так близко ко мне не стояли.

Он наклонился ещё ниже, так близко, что его волосы едва коснулись её виска. Горячее дыхание скользнуло по её коже. Губы — всего в сантиметре от её уха.

— А вдруг… — его голос стал низким, вибрирующим, будто отзвуком далёкого грома, — я бы был вором?

Мурашки пробежали по спине талии, сердце словно споткнулось.

— Или убийцей?.. — шёпот стал глубже, мягче, но от этого только опаснее.

Он сделал короткую паузу, будто смакуя момент — и её реакцию.

— Или… — дыхание коснулось самой нежной точки под ухом, заставив её судорожно вдохнуть, — инквизитором?

Слово упало между ними тяжёлым, как раскалённый металл.

Альден чуть повернул голову, так что его губы почти коснулись её кожи, но всё же не коснулись. Он держал это расстояние намеренно, мучительно точно — играя с ним, как играют с натянутой струной.

— Скажи, Талия, — продолжил он тихо, — ты всё равно пустила бы меня в дом?

Он медленно выпрямился, но не отступил ни на шаг. Его глаза встретились с её — тёмные, глубокие, изучающие каждую дрожь ресниц.

— Вором? Убийцей? Инквизитором? — повторила Талия, совладав с дрожью и подняв на него взгляд.

Её голос звучал ровно, но внутри всё продолжало вибрировать от его близости.

— Вы не инквизитор, — твёрдо сказала она. — И если бы были хотя бы кем-то из перечисленного… вы бы не летели в озеро с грацией опрокинутого корыта. И моё чутьё меня ещё ни разу не подводило. Оно подсказывает, что под всей этой бархатной спесью и острым языком скрывается… просто болван, которому отчаянно нужна помощь.

Слова ударили точно — слишком метко.

Альден застыл.

Будто кто-то повернул рычаг и отключил движение.

Он стоял неподвижно, как статуя, выточенная из тёмного, ледяного гранита.

Его лицо в одно мгновение стало безупречно непроницаемым — ни тени эмоций, ни вспышки гнева, ни насмешки.

Только глаза.

Тёмные, глубокие, тяжёлые — теперь они смотрели на неё иначе.

Долго. Очень долго. Так, будто он не просто видел её — будто пытался разобрать её по слоям, по мыслям, по дыханию.

Талия почувствовала, как под этим взглядом что-то холодное и горячее одновременно разливается под кожей.

А ещё — поймала  себя на кромольной, постыдной мысли:

Почему же он… так привлекателен?

И почему самая опасная часть её души тянется именно к нему — к искре, к буре, к тому, что может сжечь всё дотла?

— Болван, — наконец произнёс он.

Словно пробуя это слово на вкус.

— Возможно… в этом вы правы.

Он выпрямился, будто став выше. Взгляд его стал ледяным, обрубленным, словно он одним движением перекрыл себе все чувства.

— Надеюсь, нам больше не придётся встретиться, Талия, — сказал Альден тихо, почти ровно, но в тоне мелькнуло что-то острое.

— Наслаждайтесь обществом провинциальных мужчин. А вот столичный болван вас оставляет.

Он развернулся резко, хищно, словно клинок выдернули из ножен одним резким рывком.

И зашагал прочь — широкими, уверенными шагами, не оглянувшись ни на секунду. Даже тогда, когда его тень последним штрихом скользнула по пыльной дороге и растворилась в солнечном блеске.

Талия смотрела ему вслед.

Гордый… — пронеслось у неё в голове, и это слово было почти ласковым.

Да, она его задела. Попала прямо в живое. И какая-то часть её радовалась — тёплая, задиристая, довольная. Она победила в этой словесной дуэли, вышла сухой, ровной, даже триумфальной.

Вот только…

Всю сладость триумфа неожиданно подпортил его уход.

Пустота, оставшаяся после него, была слишком ощутимой.

Словно из воздуха вынули жар, шум, бурю — и вокруг стало неправильно тихо.

Постояв ещё немного, Талия резко махнула головой, будто стряхивая наваждение, как надоедливую мошкару, что лезет в глаза.

Вдох — короткий.

Выдох — упрямый.

Она решительно толкнула дверь кузницы.

Тяжёлая створка скрипнула, впуская её внутрь — туда, где пахло огнём, металлом и реальностью, не похожей на вихрь, который только что устроил вокруг неё Альден Край.

В комнате было душно и сумрачно.

Сквозь полуприкрытые ставни пробивались тонкие полоски света, ложась на пол бледными, пыльными лезвиями. Воздух стоял тяжёлый, будто спаянный из угля, копоти и человеческой беды.

Кузнец сидел за массивным дубовым столом — тем самым, за которым он обычно чертил заказы и ел похлёбку после долгого рабочего дня.
Теперь же он сидел, уронив лохматую седую голову в огромные, шрамами и мозолями изрытые руки.
Его могучая спина, всегда прямая, как наковальня, была сгорблена. Казалось, на неё навалили невидимую глыбу, под которой даже такой человек, как он, не выдержал.

Рядом стояла его жена.

Высокая, когда-то статная, с мягкими правильными чертами лица — сейчас она казалась сломанной тростинкой.
Её лицо было опухшим от слёз, глаза — красными и воспалёнными, под ними пролегли глубокие тёмные круги.
В руках она бессмысленно мяла краешек передника, словно этот жест был единственным, что удерживал её от падения. Плечи её мелко, беспрестанно дрожали, будто от холода — хотя в комнате стояла жара.

Когда дверь за Талией закрылась, женщина вздрогнула.
Кузнец поднял голову — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Его серые, обычно спокойные и твёрдые глаза были мутными, полными тревоги.

— Талия… — выдавил он хрипло. — Ты вовремя. Нам… твоя помощь… нужна.

Его рука дрогнула на столешнице.
Жена всхлипнула и закрыла рот ладонью, будто боялась вырвавшегося звука.

Над всей комнатой, над этой тягучей тишиной, витало большое, тяжёлое несчастье.

Талия медленно вдохнула, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна тревоги.

Она подошла ближе к столу, поставила корзинку на край и наклонилась чуть вперёд.

— У вас… что-то случилось? — осторожно спросила она.

Женщина кузнеца судорожно вдохнула, губы дрогнули.

— Сын… — выдохнула она, и её голос сразу же сорвался на рыдания. — Наш мальчик… Тариэль…

Талия растерянно перевела взгляд на кузнеца.

Тот выпрямился, насколько позволяла накатившая на него тяжесть. Лицо его было серым, усталым, но голос прозвучал ровно, хоть и хрипло:

— Сын пропал. Третий день… как сквозь землю провалился. — Он сглотнул, пальцы его сжались в кулак так сильно, что побелели костяшки. — Жена места себе не находит… да и я… — Он осёкся, не в силах подобрать слова.

В его словах слышалась не просто тревога — боль отца, отчаянная, бездонная, и страх, который разъедает изнутри.

Талия почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Пропавший сын.
Третий день.

А за окном — Кернель, городок, в котором последнее время люди исчезали слишком часто. Слишком тихо. И главное — безвозвратно.

Она вспомнила старую Гарсию — главную местную сплетницу, но и вестника правды, когда дело касалось странностей. Та уже в который раз рассказывала по секрету жуткие истории: то пастух не вернулся с пастбища, то девчонка-прачка исчезла на дороге к реке, то ночью кто-то слышал крик из леса.

И раньше Талия считала её рассказы приукрашенными… но после встречи с тем существом в лесу ….

Нет.
Теперь эти «жуткости» больше не казались выдумками.

Жена кузнеца всхлипнула ещё раз, почти беззвучно.

— Он хороший мальчик… — прошептала она. — Никогда далеко не уходил… всегда к ужину возвращался… Мы думали — у друзей ночует… а они говорят — не видели…

Кузнец сжал кулаки так сильно, что суставы хрустнули.

Талия почувствовала, как внутри поднимается тревога, смешанная с тенью вины. Ведь её сила — то, что давало ей странное чутьё и умение видеть следы, которые обычным людям недоступны — могла помочь.

— Я… — тихо начала она. — Я попробую. Я постараюсь найти след. Скажите… где вы искали его ?

Кузнец тёр лоб широкой ладонью, будто пытаясь унять ноющую боль, и мрачно покачал головой.

— Искали мы его… везде, — проговорил он хрипло. — По всему городу. У знакомых расспрашивали. Никто не видел. Никто… — Он шумно втянул воздух, будто снова не верил собственным словам. — Сын в последнее время ходил в соседнюю деревню. Там он обучался морскому делу. У нас-то моря нет, а та деревня прямо на берегу стоит. Местный мореплаватель взял его в команду. Парень возвращался такой счастливый… — голос его дрогнул, — весь вечер говорил, как в первое плавание пойдёт.

Жена кузнеца тихо всхлипнула, закрывая рот ладонью.

— Мальчишке уже четырнадцать… почти взрослый, — продолжил он, с горькой гордостью. — Ушёл как обычно утром. И всё. Не вернулся.

Талия почувствовала, как внутри вспыхнула слабая надежда.

— А может… может, они в плавание ушли раньше? Вдруг что-то поменялось? — осторожно предположила она.

Кузнец резко покачал головой.

— Нет. Я был там, спрашивал. — Его голос стал твёрдым. — В плавание они только по осени пойдут. Товар готовят. Об этом весь посёлок знает.

Талия нахмурилась.

— А жандармерия? Разве они ничего не нашли?

Кузнец горько усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Жандармы… — повторил он с усталой злостью. — Сначала отмахивались: мол, молодой, загулял, вернётся. Потом жена моя, — он посмотрел на женщину, та снова вытерла глаза, — пришла к ним вся в слезах. Тогда только зашевелились. Но толку? Следов нет. Ни следа, ни зацепки… Ничего.

Он с силой ударил кулаком по столешнице. Дерево глухо дрогнуло.

— А потом… — голос его стал низким, настороженным. — Потом даже из Инквизиции люди пришли.

Талия удивлённо вскинула брови.

— Инквизиции? Но… при чём тут инквизиторы?

Кузнец пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень страха.

— Говорят, что в округе участились случаи пропажи людей. И что в этом… замешана ведьма.

Жена кузнеца тихо застонала, будто слово «ведьма» резануло её по живому.

А у Талии внутри что-то болезненно сжалось.

Ведьма.
Пропажи.
Инквизиция.

Всё это — слишком близко к тому, о чём она боялась думать вслух.


Глава 9


Альден шёл быстро, будто надеялся обогнать собственные мысли, но те упрямо липли к нему, как влажный туман, в котором утро так и не успело высохнуть.

Воздух после дождя был тяжёлым и влажным. Пропитан запахом мокрого камня, набухшей от влаги земли, бесконечных клумб, где цветы испускали терпкий, приторный аромат. Смешивался он и с конским навозом, и с дымом, ползущим из труб ремесленников — всё это стелилось над улицами липкой удушающей пеленой. Прошедший ранним утром дождик не принёс облегчения, только усилил духоту: казалось, сам город выдохнул жаркое, влажное, тягучее «уфф» и теперь снова плавится под солнцем.

Альден шагал уверенно, но внутри кипел.

Каждый шаг отдавался в висках, будто в такт повторяющемуся в голове образу: взметнувшиеся непослушные пряди волос… тонкая шея, едва тронутые испугом губы… и глаза — вызывающе зелёные, как весенние листья после грозы. Те самые глаза, что смотрели на него дерзко, слишком дерзко, слишком бесстрашно.

Талия.

Он выругался сквозь зубы, но тягучее наваждение не исчезло.

Эта женщина, эта… провинциальная травница с характером острее ножа — была как навязчивая мелодия, которую один раз услышал, а потом уже не выкинешь из головы. Ни щёлкнуть пальцами, ни встряхнуться — ничего не помогает.

Её дерзость…
Да, она была как глоток ледяной воды в жару — резкий, обжигающе холодный, такой, что можно горло застудить. Но всё равно тянет выпить ещё.

«Несносная…»

Он ускорил шаг, будто это могло вытолкнуть её из мыслей. Здание жандармерии уже вырастало впереди — угрюмое, строгое, тяжёлое, как и всё в этом городе.

Но стоило ему подняться по ступеням, как мысль пронзила, не спрашивая разрешения:

Почему она так действует на меня?

Альден нахмурился.
Он не знал ответа.
И это раздражало его сильнее всего.

У дверей кабинета, куда Альден направлялся, его встретил дежурный жандарм — коренастый мужчина с лицом, напоминающим добродушного бульдога, и улыбкой, которая неизменно выглядела чуть глуповатой. Особенно когда он пытался проявить услужливость.

— Господин Край! — выпалил он, чуть ли не кланяясь. — Я как раз вас искал. Срочное дело.

Альден остановился, подавив почти сорвавшийся вздох. Ему сейчас меньше всего хотелось выслушивать встревоженного бульдога с погонами.

— Говори, что случилось? — коротко бросил он.

Жандарм сглотнул, на мгновение потеряв уверенность.

— Там… это… — Он понизил голос. — Новая пропажа. Мальчишка. Пятнадцать лет. Только что сообщили. Родители подняли шум… да и обстоятельства… такие же, как в предыдущих случаях.

Брови Альдена едва заметно дрогнули.

— Где?

— В западном районе, у кромки леса . — Жандарм снова сглотнул. — И… у вас в кабинете человек из канцелярии инквизитора Вельмара. Он сказал, что будет ждать. И что разговор не терпит отлагательств.

Альден внутренне поморщился. Инквизиция. Как будто жары и так мало.

И на фоне этого — зелёные глаза одной   травницы, которая почему-то никак не уходила из его мыслей.

— Понял, — сказал он резко. — Иду.

Он толкнул тяжёлую дверь, и воздух внутри кабинета показался ещё плотнее, чем влажный зной за окном — предвещая, что этот день станет куда хуже, чем он рассчитывал.

За столом Альдена, на его собственном рабочем месте, сидел мужчина — видимо, тот самый, о ком говорил дежурный жандарм. Тёмный плащ, гладко зачёсанные волосы, бледное лицо с тонкими чертами и глазами, похожими на две выцветшие пуговицы. Когда Альден вошёл, незваный гость резко поднялся, издав голосом хрипловатое карканье:

— Добрый день, господин Альден Край.

Альден даже не попытался скрыть холод, проступивший в его взгляде.

— Чем обязан? — спросил он сухо, не отвечая на приветствие.

Он приблизился к столу и, видя, что инквизитор не собирается отступить от его места, добавил с подчеркнутой вежливостью:

— Извините, вы, видимо, ошиблись. Это моё рабочее место. Позвольте.

Он жестом указал в сторону, давая понять, что спорить здесь бессмысленно. На лице мужчины промелькнуло недовольство, почти оскорблённое, но всё же он отступил и обошёл стол, уступая место хозяину кабинета.

Альден спокойно сел, отодвинув от  себя папку с неразобранными рапортами, и указал на стул напротив:

— Присаживайтесь.

Инквизитор сел, скрестив руки на груди. Его плащ шуршал, словно сухие крылья какой-то ночной птицы.

— Я слушаю, — произнёс Альден. — Чем обязан вашему визиту?

Мужчина слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к эхам собственных мыслей.

— Я прибыл по поручению инквизитора Вельмара, — произнёс он медленно. — И речь пойдёт о пропавших людях… и о ведьме, которая, как мы подозреваем, связана с этим.

Последнее слово он произнёс почти с удовольствием, будто смакуя его.

— Но это ещё не всё, — инквизитор сложил руки на коленях и слегка подался вперёд. — Видите ли, к нам в Инквизицию поступило заявление от одной здешней семьи… весьма влиятельной семьи. Аристократы.

Он выдержал паузу, словно ожидая реакции. Альден же молча слушал, не выказав ни интереса, ни раздражения.

— Ну? — наконец продолжил гость. — Вам знакома фамилия Мальком?

— Допустим, — равнодушно ответил Альден.

— Так вот. Они утверждают, что у них произошло вопиющее колдовство. И требуют, чтобы к ним прислали инквизитора. Личного. Немедленно.

Альден нахмурился:

— И при чём здесь я?

Посланник слегка развёл руками и изобразил на лице выражение человека, которому всё это порядком надоело:

— Мы уже ходили. Осмотрели дом, опросили слуг — никаких следов колдовства. Ноль. Но они настаивают, чтобы к ним пришли именно вы.

Он усмехнулся и, как бы по-дружески, подмигнул:

— Это может быть весьма… прибыльно. И совсем не обязательно связано с реальной магией. Вы же знаете, как это бывает. Сходите, посмотрите, кого надо — выслушаете, кого надо — поймаете. И всё, дело закрыто.

Альден помрачнел, но промолчал.

Посланник продолжил, понизив голос:

— Ваш предшественник, что был тут проездом из столицы, тоже заглядывал к ним. И, знаете… уехал очень довольным.

«Доволен…» — мрачно подумал Альден.
Мысль о том, что его предшественник, известный циник и ленивец, сумел найти здесь отдушину для своего кошелька, вызвала у него лишь презрительную усмешку.
Конечно. Чего ещё ожидать от этого проходимца?

— Ладно, — произнёс Альден, поднимаясь из-за стола. — Где находится этот… дворец страданий?

— Сейчас, сейчас, я вам покажу! — оживился инквизитор, будто пёс, наконец-то увидевший палку. Он подскочил к столу Альдена и ткнул пальцем в карту, так что пергамент жалобно зашуршал. — Вот здесь.

Альден скользнул взглядом по месту.

— Хорошо. Зайду к ним попозже. У вас всё?

— Пока что да, сэр, — ответил гость, снова пытаясь придать себе важный вид.

— Тогда не смею вас задерживать, — холодно сказал Альден.

Он даже не сделал жеста рукой — просто смысл слов был настолько очевиден, что инквизитор мгновенно уловил его и поспешил прочь, стараясь не хлопнуть дверью.

Альден подошёл к узкому диванчику у стены и, даже не удосужившись снять сапоги, тяжело опустился на него. Лёг навзничь, сцепил руки за головой и уставился в потолок, словно надеясь там найти ответы.

Пропажи молодых людей… и ни единой зацепки.
Убитые горем родители, потерявшие способность спать и думать.
И как, чёрт возьми, им помочь?

«Да уж… тихая, спокойная провинциальная жизнь», — мрачно хмыкнул Альден, закрывая глаза.

И сверху всего этого — Малькольмы. Что им понадобилось? Что они затевают? Явно ведь дело не в колдовстве… слишком тонко, слишком избирательно, чтобы быть обычной истерикой богатых людей.

Он вспомнил историю рода Малькольмов.
Родословная, купленная когда-то их дедом за огромную сумму; пара удачных браков с разорившимися, но титулованными аристократами… и вот результат: одно из самых влиятельных семейств в этой глуши. Влияние, как обычно, держалось не на крови, не на чести, а на золоте и удаче.

«Ладно… схожу к ним», — со вздохом решил Альден.
— А потом займусь пропажей мальчишек.

Только вот… с чего начать?

Он не знал. И именно это раздражало сильнее всего.


Глава 10



Дорога к поместью Малькольмов пролегала через богатую часть Кернела.
Альден шагал по мощёным улицам, мимо аккуратных каменных особняков с черепичными крышами. За высокими коваными оградами раскидывались ухоженные сады: ровно подстриженные кусты, замысловатые клумбы, сияющие от заботы фонтанчики. Чем дальше он продвигался, тем богаче и надменнее становились дома — словно сами стены пытались подчеркнуть, что здесь живут люди, привыкшие к деньгам и власти.

И вот наконец — цель.

Поместье Малькольмов.

Не дворец, конечно… но весьма солидное строение, будто специально выстроенное, чтобы производить впечатление. Белый камень фасада сиял под солнцем; у входа высились колонны, торжественные и абсолютно неуместные — как бантик на свинье.
Мраморные ступени вели к большой кованой двери. По центру двери блестел бронзовый молоток в виде львиной головы — массивной, хищной, нарочито величественной.

Альден остановился на миг, оглядел поместье с холодной насмешкой и подумал:

«Ну здравствуйте, любители роскоши… посмотрим, что у вас за беда такая, что даже жулики в мантиях инквизиции вам не угодили.»

Стоило Альдену лишь коснуться бронзового молотка, как тяжёлая дверь бесшумно распахнулась сама. На пороге возник дворецкий — высокий, вытянутый, до смешного худой, словно его выстругали из сухой щепы. Лицо — серое, каменное, без единой эмоции, будто его и правда высекли из гранита.

На нём висела ливрея цвета мутного болота, сшитая явно на человека на два размера крупнее. Ткань безжизненно болталась на костлявом теле, создавая впечатление, что дворецкий то ли тает, то ли вот-вот исчезнет в складках своего же костюма.

— Господин Альден Край? — произнёс он тонким, но уверенным голосом и склонил голову. — Хозяева ожидают вас в гостиной. Позвольте проводить?

Он отступил ровно на шаг в сторону, жестом предлагая войти.
Альден переступил порог, и дверь тут же мягко, но настойчиво захлопнулась за его спиной.

Дворецкий неожиданно резво — почти трусцой — обогнал Альдена, будто костлявый паучок, спешащий указать путь, и, выпрямившись, указал рукой вглубь коридора:

— Прошу следовать за мной, господин.

Альден последовал за дворецким. Они пересекли широкий холл, а тяжёлые сапоги Альдена гулко отдавались по холодному мрамору, будто в доме эхом вторил каждый шаг незваного гостя.

Стены холла были уставлены портретами предков Малькольмов — огромными, в тяжёлых золочёных рамах, настолько броских, что казались больше трофеями тщеславия, чем памятью о ком-то.

Альден скользил взглядом по лицам. Мужчины — один к одному: обвисшие щёки, двойные подбородки, маленькие, заплывшие глазки, будто они всю жизнь щурились на яства, стоящие перед ними на столе. Женщины — в пышных, тугих платьях, с одинаковым выражением надутой важности и пустого самодовольства.

Все они смотрели на проходящего Альдена так, словно он вторгся в их священное собрание… и каждый из них был по-своему глуповат.

Вот оно, усмехнулся про себя Альден. Генеалогическое древо. Сплошной ствол обжорства, ветви лени и плоды высокомерия. Ни ума, ни хоть крупицы привлекательности — только жир, шелк и самодовольство.

Он прошёл дальше, чувствуя, как десятки плохо написанных глаз провожают его до самой гостиной.

Гостиная, куда привёл его дворецкий, выглядела… странно — мягко говоря.
Вернее, она выглядела так, будто кто-то взял весь рынок текстиля, встряхнул как мешок с картошкой и высыпал содержимое прямо сюда.

Обивка мебели — алого цвета, кричаще яркая и лоснящаяся.
Ковры — зелёные с золотыми завитками, словно их ткали для театральной постановки «Лесные боги против казны».
Шторы — фиолетовые, тяжёлые, мрачные, будто их сняли из траурного зала.
На стенах висели картины, написанные в разных стилях: здесь — какой-то туманный пейзаж, там — портрет мужчины с щеками, напоминающими тесто, а рядом — натюрморт, похожий на блюдо, которое кто-то раздавил ногой.

Всё вместе не составляло ни вкуса, ни стиля… лишь пёструю, режущую глаз свалку богатства.

И среди всего этого великолепного хаоса копошились обитатели дома.

Хозяйка — мадемуазель Малькольм, грузная женщина в платье цвета спелой сливы, аж трещащем на швах. Она нервно перешагивала от стены к стене, словно стараясь выглянуть из собственного великолепия.
Её муж — массивный мужчина с круглым лицом и усами, похожими на две привядшие гусеницы. Он сидел в кресле, которое опасно скрипело под его весом, и старался выглядеть оскорблённо важным.
Дочь — бледная, тонкая, с подчеркнуто трагическим видом. На ней было розовое платье, усыпанное стразами, которые обильно и бессмысленно блестели при каждом её движении.

Альден замер на пороге, охватывая взглядом комнату и её странных обитателей.

«Да уж», подумал он.
«Колдовство тут действительно есть. По крайней мере, дурной вкус — точно сверхъестественного происхождения.»

— Ооо, господин инквизитор! Наконец-то! — заголосила мадам Малькольм, едва увидев Альдена.
Она взмахнула пухлой рукой, как птица, пытающаяся взлететь, и протянула ему ладонь в перчатке, украшенной жемчужинами.

Альден слегка склонил голову и едва коснулся кончиками губ её холодных, влажных пальцев.
«Хорошо хоть не потребовала упасть перед ней на колени», — мрачно отметил он про себя.

— Мы в отчаянии! — продолжала она, театрально возвышаясь на носках. — Совершенном отчаянии! Это… это ужас, кошмар! Наш бедный сын Риан… наш ангел… наш свет!

Она схватилась за грудь так, будто собиралась упасть в обморок, но, заметив, что на ковре именно там лежит пятно непонятного происхождения, передумала.

Альден же позволил ей причитать, а сам оглядел комнату внимательнее.

На массивном диване поодаль сидели двое её младших сыновей — близнецы, судя по одинаково круглолицым лицам и выражению вечной обиды на мир. По виду — лет по шестнадцать, по весу — около центнера каждый.
Оба смотрели на Альдена с одинаковым выражением туповатого недоумения.

На другом диване, подбитом подушками, лежал ещё один мужчина — толстый настолько, что диван жалобно скрипел под ним. Его щеки напоминали две подтаявшие булочки, а маленькие тёмные глазки-пуговки блестели от слёз.
Он держался за живот, корчась от боли и старательно постанывая, время от времени поглядывая, видел ли кто его мучения.

Рядом с ним стояла девушка — полная противоположность остальным: высокая, тонкая, почти хрупкая, с гладкими тёмными волосами, собранными в изящный узел. На ней было дорогое платье сливочного цвета, расшитое золотым узором, который подчёркивал её статную фигуру.

И что удивительно — она совсем не выглядела испуганной.
Она стояла у окна, слегка прислонившись к раме, и наблюдала за происходящим… с выражением сдерживаемой, едва заметной насмешки.
Даже уголки её губ иногда предательски подрагивали, будто она из последних сил удерживалась, чтобы не рассмеяться над всем этим спектаклем.

Альден, не упустив детали, отметил:

«Одна нормальная душа в этом цирке. Хотя бы визуально.»

— Так что же произошло? — спросил Альден, переводя взгляд с хозяйки дома на её разморенное потомство.

— Колдовство! — трагически выкрикнула мадам Малькольм, взмахнув кружевным платочком. — Видите ли… три дня назад у нашего дорогого Риана была свадьба с Анитой. — Она указала на девушку у окна. — И в ту же ночь случилась беда! Риана скрутила ужасная боль… И он, знаете… — её голос понизился до заговорщицкого шёпота, — до сих пор не смог… ну… исполнить супружеский долг.

Она испытующе посмотрела на Аниту. Альден тоже перевёл взгляд на девушку.

Вот она.  Удачная дорогая покупка для любимого сыночка, — подумал он.
Только вот изведённой она не выглядела. Наоборот — казалась почти… довольной происходящим.

— И всё же, при чём тут я? — продолжил Альден, вновь обращаясь к хозяйке. — — Зачем вам понадобился инквизитор? Пока что я не вижу здесь и следа колдовства.

— Как это — не видите?! — почти вскричала мадам Малькольм, вскидывая руки к потолку. — Мой муж хотел вас встретить, но… не смог! Он, бедняжка, так переживает за сына, что слёг! А у младшего — вообще аппетит пропал!* Ничего не ест уже второй день!*

Альден скептически перевёл взгляд на двух «измученных» братьев, развалившихся на диване.
И как раз в этот момент один из них запихал себе в рот эклер целиком — так быстро, что лишь немного крема осталось размазанным в уголке губ.

Да уж… — подумал Альден, наблюдая за этим. — Совсем, значит, пропал аппетит.

— Мы прекрасно знаем, чьих рук это дело! — продолжила мадам Малькольм, размахивая руками так, словно отгоняла невидимых демонов. — Наша служанка! Она застилала постель сына перед брачной ночью. Точно что-то подложила! Или нашептала! Или… ну, я не знаю, что делают ведьмы в таких случаях, но — что-то сделала!
Мы мерзавку поймали и заперли в чулане. Сейчас она там и ждёт вашего суда.

— Тааак… — протянул Альден. — Приведите-ка девушку сюда.

Мадам Малькольм щёлкнула пальцами, как дрессировщик на арене. Один из слуг поклонился и исчез за дверью. Спустя пару минут его вернули вместе с девчонкой — совсем юной, лет пятнадцати, бледной, дрожащей, оглядывающейся по сторонам, как загнанный зверёк.

— Вот она! Ведьма! — торжественно провозгласила мадам.

— Нет, нет! — запричитала девушка, и по лицу её покатились слёзы. — Я ни при чём! Я вообще никакая не ведьма! Я только дала настойку, которую хозяйка велела передать сыну… и всё, клянусь! Пожалуйста, верьте мне!

Она умоляюще смотрела на Альдена, будто он был последней надеждой.

— Что за настойка? — довольно громко и строго спросил он.

Мадам Малькольм вскинула подбородок:

— Мне её приготовила травница. Ну… чтобы всё прошло гладко, и сын мой… без каких-либо… затруднений смог со своей женой… ну вы понимаете.

Альден медленно, очень медленно повернул к ней голову.

— А что, без настойки думаете, не справился бы с поставленной задачей? — усмехнулся он.

Младшие сыновья хрюкнули, подавляя смех. Девушка-невеста у окна резко отвернулась, чтобы не выдать улыбку. Мадам Малькольм тут же поджала губы и вспыхнула, превратившись в подобие раздувшегося помидора.

Альден вспомнил наставления местного инквизитора — те самые, что тот произнёс в его кабинете, засыпав бумагами стол:

«Дело пустячное. Выслушать, арестовать кого надо — и всё. Люди хотят видеть порядок, вот и обеспечьте его».

Только вот всё происходящее перед ним никак не походило на «пустячное дело». Альден внимательно посмотрел на девушку. Маленькая, перепуганная, исхудавшая — и чем же она так насолила этим жирным павлинам, что те решили избавиться от неё подобным способом? Вариантов немного, и все — неприятные.

Но и идти против влиятельного семейства он не мог. Не сейчас. Не в его положении. После смерти сестры его одержимость расследованием едва не стоила ему должности; скандал в столице ещё свеж, и именно чтобы утих шум, его и отправили в эту глушь.

И что мне делать? — подумал он, тяжело выдохнув.

Он снова посмотрел на девушку — бледную, дрожащую, с высохшими от страха слезами на щеках.

— Ну что ж, — произнёс он ровно. — Я арестую вашу… ведьму. И она будет предана суду.

По комнате пробежал удовлетворённый шорох. Мадам Малькольм даже всплеснула руками, готовая упасть в обморок от собственного драматизма.

Альден же шагнул к девушке, и уже ей, негромко, без всякой строгости, добавил:

— Вы, сударыня, пойдёте со мной.

Губы девочки побледнели, она казалась готовой рухнуть в обморок, но отступить не смела. Она дрожала так, что казалось — вот-вот рассыплется, как стекло.

Альден подошёл ещё ближе, взял её аккуратно под локоть и, чуть наклонившись, шепнул:

— Не бойтесь. Просто идите со мной.

Она едва заметно кивнула.

Мадам Малькольм удовлетворённо наблюдала — уверенная, что справедливость восторжествовала.


— Я знала! — радостно воскликнула  она, хлопнув в ладони. — Знала, что вы человек чести и не оставите нас в бедственном положении! Спасибо вам! Теперь-то уж точно мой Риан поправится!

Альден посмотрел на неё с удивлением.
Откуда такая уверенность?

— Как откуда? — с готовностью продолжила она, принимая его  вопрос за приглашение говорить дальше. — Самая лучшая травница уже готовит снадобье. Возможно, оно уже готово! Ведьма арестована, мешать выздоровлению больше некому.

Альден проследил за направлением её руки — к дверному проёму в соседнюю комнату.

Дверь была распахнута настежь.

Там, за широким дубовым столом, стояла девушка, спиной к ним, что-то помешивая в глиняной кружке. Волосы собраны в небрежный пучок; несколько светлых прядей упали на шею и щёку. Нежно-зелёное платье мягко ложилось по фигуре, подчёркивая тонкую талию.

Талия.

Имя вспыхнуло в голове — и вместе с ним в груди что-то болезненно дёрнулось.
Не может быть. Мало ли таких девушек в округе…

Но девушка, закончив мешать, взяла кружку и повернулась, намереваясь пройти в гостиную.

Их взгляды встретились.

В её изумрудных глазах сначала вспыхнуло удивление. Затем — знакомое колючее раздражение. И… что-то ещё? На мгновение — растерянность?

Талия вздрогнула так резко, что из кружки выплеснулось несколько капель, упав на дорогой ковёр.

Альден едва удержался, чтобы не расплыться в улыбке.

Вот так встреча.

— А-а-а… — произнёс он с ледяной вежливостью, чуть наклонив голову. — Здравствуйте, госпожа Талия.

Ну вот, подумал он. Ад становится куда интереснее.

— Судя по всему, — продолжил он вслух, — наши пути снова пересеклись. Вы уже осмотрели пациента?

— Господин Край, — тихо и спокойно ответила травница, делая лёгкий, почти насмешливый полупоклон. — Какая… неожиданная встреча. В таком роскошном месте. — Она скосила глаза в сторону Рианна. — Осмотрела. И остаюсь при своём мнении.

— Интересно, — протянул Альден, — при каком же?

— Не слушайте её, ваше превосходительство! — вскинулась мадам Малькольм, не дав Талии ответить. — Она лишь травница. Её задача — вылечить моего сына, а не ставить ему диагнозы.

Талия опустила глаза, сдерживая что-то — раздражение, смех или усталость — и прошла мимо Альдена. Её плечо почти коснулось его руки. Она остановилась возле Рианна и протянула ему кружку с тёплым снадобьем.

— Вот. Выпейте. Уверена, вам полегчает.

Риан застонал, принимая кружку дрожащими пальцами.

— И к тому же… — Талия выпрямилась, повернув голову к мадам Малькольм. Её голос стал неожиданно твёрдым. — Ваша невестка имеет полное право покинуть этот дом и больше не считаться супругой вашего сына. Ведь между ними до сих пор ничего не было.

Талия перевела взгляд на Альдена — прямо, открыто, почти вызывающе:

— Так ведь, господин инквизитор?

Альден готов был расхохотаться, но удержал себя — губы предательски дёрнулись, выдавая усилие.

— Возможно, вы и правы, госпожа Талия, — произнёс он с подчеркнутой серьёзностью. — Но, судя по всему, жених просто болен. Возможно, ваше снадобье его вылечит, и у них будет счастливая семья.

— Нет! — почти выкрикнула невеста.

Все обернулись. Анита подняла подбородок, лицо её приняло выражение хрупкой скорби, будто она в любую секунду могла разрыдаться.

— Я уверена, дело не в этом, — продолжила она дрожащим голосом. — Он просто… не любит меня. — Она приложила ладонь к груди, театрально выдохнула. — И это достаточный повод, чтобы наш союз был расторгнут. Поэтому при вас, господин инквизитор, — вы свидетель, — я ухожу. Оставляю семью Малькольмов… — она бросила трагический взгляд на тётушку, — …с болью в сердце и с позором на своём имени.

— Поправляйся, любимый Риан, — добавила она тоненько. — Всего тебе хорошего.

Риан в ответ лишь застонал ещё громче, будто ему стало хуже от одного её «любимый».

Мадам Малькольм медленно повернулась к Альдену — в глазах смесь ужаса, неверия и отчаянной попытки понять, как так вышло и кто виноват.

Альден вздохнул. Похоже, я влип.

— Раз так, — сказал он вслух, — то да. Я подтверждаю, что решение принято вами добровольно, и препятствий для расторжения союза нет.

Он едва заметил боковым зрением, как Талия и Анита обменялись быстрыми, довольными улыбками.

Что-то здесь определённо не так, подумал Альден. Очень не так.

Альден наблюдал, как Талия поит Риана своим снадобьем. Она действовала уверенно, мягко, почти заботливо — и в то же время слишком спокойно для человека, оказавшегося в доме, полном обвинений и истерики.

Талия покрывает.

Мысль вспыхнула внезапно — и осела в нём тяжёлой, холодной уверенностью.

Он видел. Видел, как её взгляд на долю секунды скользнул к Аните, той, что всё время стояла у окна, изредка прикусывая губу, будто сдерживая смешок. Видел, как невеста едва заметно кивнула. Движение было почти невидимым — слишком быстрым для рассеянного зрителя, слишком тонким для ослеплённой эмоциями Малькольм.

Но не для него.

Талия знает, что здесь происходит.
И по какой-то причине защищает невесту.

— Глоток ещё, — тихо сказала она, придерживая Риана за плечо.

Альден задумчиво прищурился.

Связаны?
Друзья? Сообщницы?
Может быть, Анита наняла её заранее? Снадобье ли это — или спектакль?

Талия была слишком хороша в этом своём бесстрашии. В этой дерзости, что так не сочеталась с тем, как дрожали руки у заплаканной служанки. В её голосе не было ни грамма сомнения, ни искры нерешительности.

Слишком спокойна.
Слишком уверена.
Слишком умна, чтобы верить в то, что несёт эта семейка.

И одновременно — опасна.
Очень опасна.

Она лжёт.
Лжёт в глаза инквизитору.
Не моргая.

— Всё, — произнесла Талия Риану. — Через полчаса станет легче.

Альден не сводил с неё взгляда.

Почему?

Зачем ты врёшь, Талия?
Во имя справедливости? Сострадания? Или у тебя свои причины?

Его интуиция — та самая, что спасала его не раз, что шептала в ухо, когда другие слепли от очевидного, — сейчас буквально кричала.

Талия.

Талия, будь внимателен.

И Альден знал: это не просто предупреждение.
Это — начало чего-то куда большего.

— Госпожа Талия, — произнёс Альден нарочно громко, так чтобы каждый в комнате повернул голову в их сторону, — позвольте уточнить некоторые детали вашего осмотра… наедине.

Он почти подчеркнул последнее слово — мягко, без угрозы, но так, чтобы мадам Малькольм мгновенно всполошилась.

— О-о да, конечно! — затараторила она. — Вот эта комнатка подойдёт… она маленькая, но…

— Подойдёт, — холодно оборвал её Альден.

Он легко, но уверенно подхватил Талию под локоть.

Она вздрогнула — совсем чуть-чуть — и на мгновение подняла на него взгляд. В её изумрудных глазах мелькнуло непрошеное смущение, тонкое как румянец, вспыхнувший на её скулах.

Боится? Или просто удивлена?

Альден лишь едва заметно наклонил голову, указывая ей глазами на дверь.

Талия молча кивнула.

Они пересекли комнату под пристальными взглядами семейства. Тяжёлые шаги Альдена гулко отдавались в мраморе, а лёгкий шелест её платья тянулся за ними, как вторая тень.

Он вошёл первым и придержал дверь, оставив её приоткрытой — настолько, чтобы видеть гостиную, но быть уверенным, что ни один звук от них наружу не просочится.

— Так будет… правильнее, — сказал он негромко, будто объясняясь, но в действительности — оберегая их обоих.

Комната и правда была крошечной: рабочий стол, узкое окно, стопка полотенец на полке — какой-то переходной закуток между холлом и гостевой частью дома.

Талия встала посреди помещения, сложив руки на груди, будто защищаясь от холода или от самого инквизитора. Она не смотрела на него, рассматривала свои ладони.

— Что вы хотите уточнить, господин Край? — её голос был ровным, но слишком спокойно поставленным. Значит — волнуется.

Альден прислонился к столу, взглянув на неё внимательно.
Так, как смотрит человек, который видит больше, чем хотел бы.

— Хм. Для начала, — сказал он негромко, — что вы скрываете.

Он сделал небольшую паузу и добавил чуть мягче, почти шёпотом:

— И ради кого.

Талия подняла на него глаза.

— Знаете… — начала Талия, и в её голосе прозвучало ледяное спокойствие. — Такое бывает при сильном расстройстве желудка. От обилия нездоровой пищи начинаются колики.

Она смотрела прямо ему в глаза, словно бросала вызов.

— Поэтому я и сказала, что придерживаюсь своей позиции, господин инквизитор. Господин Риан страдает от последствий… неумеренности в еде. Вот так.

На губах её мелькнула едкая усмешка.

Альден шагнул ближе, резко сократив расстояние между ними до минимума. Травница не отступила — лишь глаза её сузились, выразив недовольство.

— А почему же он тогда испражняется кровью? — прошипел он. — Неумеренность в еде не даёт такого эффекта. Разве только если это не яд.

Он заметил, как лицо девушки побледнело, но она не дрогнула. Не девчонка — а крепкий орешек, подумал Альден.

Запах её волос буквально кружил ему голову, вызывая совсем не рабочие мысли. А близость, в которой они оказались, заставляла кровь идти по жилам быстрее. Но сейчас это было совершенно неуместно.

— Кто? Кто его травит? Ты ведь знаешь, — Альден говорил ровно, почти мягко, но взгляд оставался стальным.

Талия отвела глаза и промолчала.

Альден отошёл к двери и бросил быстрый взгляд в гостиную. Его взгляд сразу нашёл Аниту: она всё так же стояла у окна, но теперь заметно нервничала. Сдавали её только руки — она теребила перчатки, сжимала их, переворачивала в пальцах.

Всё ясно.
Невеста травила своего новоиспечённого муженька, лишь бы избежать брачного ложа.
А травница её прикрывает.

Как быть? Подыграть им?..

— Невеста? — произнёс он, повернувшись к Талии. — Она же единственная, кому выгодно отсутствие брачной ночи.

Талия прикусила губу. Мгновение боролась с собой. Плечи её чуть поникли, но взгляд остался твёрдым.

— Не знаю, о чём вы, — солгала она. — Возможно, у него… геморрой обострился. Или трещина от… напряжения.

Альден не удержался — рассмеялся беззвучно, но так, что в смехе слышалось явное презрение. Талия вздрогнула.

— Ты играешь с огнём, Талия, — предупредил он сквозь зубы. — Если он реально помрёт от кровотечения…

— Да не помрёт он! Доза не та, — отрезала она, не отводя взгляда.

— Что? — Альден замер, глядя прямо ей в лицо.

— Нууу… — она тяжело выдохнула. — Весовая категория его сыграла ему на руку. Чтобы яд подействовал, он должен был выпить больше. Его жир его же и спас. Но можете быть уверены — невеста тут ни при чём.

Это прозвучало как последнее слово.

Талия резко развернулась и, больше не говоря ни слова, вышла из комнаты, направляясь к центральному выходу из поместья.

Альден остался один.
Он выпрямился, медленно выдохнул, стер с лица эмоции и вернулся в гостиную.

— После консультации с травницей я пришёл к выводу, — произнёс Альден, отчётливо глядя на Риана, — что больному необходимо строго придерживаться её назначений.
Он повернулся к Аните.
— Ваша невестка, по закону и по её собственному желанию, может беспрепятственно покинуть вашу семью. И вы не вправе будете требовать от неё чего-либо в дальнейшем.

Мадам Малькольм охнула, прижав ладонь к губам.

Анита, выдержав паузу и состроив выражение трагической скорби, подошла к больному. Чмокнула его в щёку — коротко, натянуто. Альден ясно видел, сколько усилий ей стоило прикоснуться к нему.

Затем Анита выпрямилась, прошла мимо Альдена и, чуть пригнув голову, произнесла:

— Спасибо вам, господин инквизитор.
Она обернулась к мадам Малькольм:
— Прощайте… матушка.

И покинула гостиную.

Альден посмотрел ей вслед, затем вновь обратился к хозяйке дома:

— Что касается вашей ведьмы… — он специально сделал паузу. — Я забираю её в жандармерию. Там с ней поговорят специалисты.
Он наклонился к Риану:
— И не забывайте пить настойку, что приготовила травница. Скоро поправитесь.

Затем подошёл к девушке-горничной, лёгким движением взял её под руку.

— Пойдёмте, милочка, — сказал он, выводя её из комнаты.

— Спасибо вам, господин инквизитор! Вы спасли нашу семью! — залепетала мадам Малькольм.
И, будто случайно, сунула Альдену в карман небольшой мешочек с монетами.

— Всего вам хорошего, — спокойно ответил он.

А затем, наконец, вместе с девушкой покинул дом семейства Малькольмов.


Глава 11.

Покинув поместье Малькольмов, Талия быстрым шагом направилась по широкой тропе к своему дому — на тихую, спокойную опушку, где шум деревьев всегда убаюкивал и приводил мысли в порядок.

«Вот это ситуация…» — бурчала она про себя, отмахиваясь от низких веток.
«И этот напыщенный городской щёголь ещё там объявился! Надеюсь, он поверил. Последнее, что мне нужно — это инквизитор у моего порога…»

Она шла, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. Ей почти не верилось, что удалось выйти из этой стуации сухой, да ещё и живой. И всё же в груди неприятно кололо: в какой-то степени, как ни крути, она была причастна ко всему этому хаосу.

Но откуда ей было знать?

Пять дней назад в её дверь постучали.
Когда она открыла, на пороге стояла незнакомая девушка — заплаканная, дрожащая, будто от сильного холода или страха. Это была Анита.

Слова лились из неё ручьём. Она рассказала свою невесёлую историю: она влюблена в местного парня — сына цирюльника. И он любит её. Они мечтали пожениться, даже выбирали, как Анита сказала, «домик у реки».

Но однажды к ним в дом неожиданно нагрянули сваты — и вовсе не от цирюльника, а от богатейшего семейства. За Аниту заплатили много золота. Решено было всё без неё. И уже завтра, сказала она, за ней приедут.

Талию тогда до глубины души возмутила сама мысль: продавать девушку, как мешок муки. Она пожалела Аниту — слишком уж искренне та плакала — и, пусть и с сомнениями, дала ей то, о чём та просила.

Зелье.
Небольшой пузырёк, от которого у новоявленного жениха временно… «не будет работать его орган». Не насовсем — всего на пару дней. Но достаточно для того, чтобы брачная ночь не состоялась, а значит, союз можно было бы расторгнуть без позора.

Анита, всхлипывая, благодарила Талию и унеслась в сумерки, прижимая пузырёк к груди.

Но всё бы ещё как-то улеглось… если бы тем же вечером, когда впервые приходила Анита, к домику Талии не заявилась сама мадам Малькольм — вся важная, надменная, широкая в плечах и в уверенности, что мир обязан кланяться её богатству.

Она вошла без стука, как к себе домой, оглядела Талину хижину с видом, будто зашла в конюшню, и, не утруждая себя приветствием, бухнула на стол огромный мешочек с монетами.

— Завтра у моего сына свадьба, — объявила она торжественно. — Мне нужно зелье, чтобы его… орган работал безупречно. Никаких осечек. Вы понимаете.

Талия тогда едва не поперхнулась.
Контраст был слишком уж… резким.
Днём испуганная невеста просит зелье, чтобы ничего не получилось,
а вечером мать жениха — чтобы всё получилось идеально.

Но откуда было знать Талии, что оба эти зелья выпьет один и тот же бедолага?

Она дала мадам Малькольм ровно то, что та просила.
Зелье было сильным — одним из сильнейших в её арсенале, созданное исключительно по требованию богатых клиентов, которые мечтали хвастаться «мужской силой» перед полудюжиной родственников.

А теперь…

Теперь два совершенно противоположных снадобья, попав в одно и то же — к тому же довольно крупное — тело, столкнулись внутри, как два озверевших зверя в тесной клетке. Их взаимодействие оказалось непредсказуемым: вместо усиления — боль, колики, спазмы, кровь…
Но яд?
Нет. Яда Талия точно не давала.

Скорее всего, он образовался сам, уже в организме, когда ингредиенты двух зелий вступили в реакцию. Такое случается редко… но случается.

Талия тяжело выдохнула.
И впервые за день подумала:
А инквизитор ведь… прав.

Если бы Риан не был таким крупным, таким… упитанным — кто знает, чем бы всё закончилось? Возможно, его молодая жена уже сегодня была бы вдовой.

У Талии похолодели пальцы.

— Ух… — она провела ладонью по лицу. — Хоть что-то хорошее. Хоть это помогло избежать смерти.

Она ускорила шаг к дому — к тихой опушке, где всегда можно было спрятаться от лишних мыслей.

Только вот от мыслей об одном высокомерном инквизиторе…
спрятаться почему-то не получалось.

Последующие дни прошли в тишине и подозрительном спокойствии.
Талия каждый вечер, закрывая ставни, ловила себя на том, что прислушивается — не скрипут ли по тропе тяжёлые сапоги инквизиции, не хрустнула ли ветка под чужой ногой.

Но никто не появлялся.
Ни суровые жандармы, ни сам надменный инквизитор с ледяными глазами.

«Видимо, обошлось…» — думала она с осторожной надеждой, разливая очередную настойку по стеклянным баночкам.
Но каждая капля напоминала о том, как легко всё могло пойти иначе.

Уже прошло много времени с последнего визита к аптекарю.
— Наверное, мои настойки давно разобрали, — вздохнула она, застёгивая крышку на очередном пузырьке. — Завтра схожу в город. И к Милене загляну… давненько мы не виделись.

Так она и поступила.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, Талия вышла к крыльцу, аккуратно держа корзинку. Внутри — баночки со свежими настойками, мази, крошечные мешочки с порошками. Всё разложено методично, по отдельным отделениям.

Утро было тихим, туманным, лес ещё сонно покачивал ветвями.

Дорога до города прошла на удивление спокойно.
Ни сплетниц, ни стражников, ни случайных встреч — будто сам лес решил дать ей пару дней передышки.

Аптекарь, увидев её в дверях своей лавки, просиял.

— Госпожа Талия! Да вы меня спасли! — он даже вышел из-за прилавка, чтобы пожать ей руку. — Всё разобрали подчистую. Люди каждый день спрашивали, не появилось ли чего новенького.

Он говорил искренне, почти с облегчением — и это приятно грело душу.

Обменяв настойки на увесистый мешочек монет, Талия спрятала его в карман своего платья и поблагодарила аптекаря.

Но задерживаться не стала.

— Ну что ж… — тихо произнесла она, выходя на улицу. — К Милене.

С этими словами Талия направилась дальше по булыжной дороге, ведущей к домику подруги — яркому, солнечному, всегда пахнущему выпечкой и сушёными травами.

Милена распахнула дверь, прежде чем Талия успела постучать.
— Тааалия! — радостно протянула она и буквально втянула подругу внутрь. — Как хорошо, что ты пришла! Я уже собиралась к тебе самой сбегать, да всё никак время не находила.

— Вот как? — Талия улыбнулась, снимая накидку. — И чем же ты была так занята?

— Ох! — Милена всплеснула руками и закатила глаза. — Два ухажёра — это не так уж и легко, как тебе может показаться. А выбрать среди них… ну никак!

Она повела Талию в кухню — уютную, тёплую, пахнущую корицей и тёплым тестом. На столе уже стояли булочки, чайник тихо шумел на плите.

Талия прыснула от смеха:
— Тогда заведёшь третьего — и выбирать не придётся.

— Ха-а-а! — Милена звонко рассмеялась. — А знаешь, подруга… у меня была такая мысль. Помнишь, я тебе рассказывала о столичном инквизиторе?

Она наклонилась ближе, словно собиралась делиться тайной века.
— Так вот. Я решила с ним познакомиться.

Талия фыркнула в кружку с чаем, едва не подавившись.
— Ты? С инквизитором? Каждый раз ты меня удивляешь. И как ты это себе представляешь?

— Исполнила! — гордо сказала Милена, выпрямившись. — Каждый день, как дура, принаряжаюсь, заплетаю волосы, надеваю лучшее платье — и гуляю возле жандармерии. Там ведь находится его участок.

Она драматично вздохнула:
— И вот однажды, наконец, выхожу я к воротам… и вижу. Он идёт. Красавчик — ну просто заглядение. Высокий, строгий, губы такие… ну ты знаешь…

Талия только закатила глаза.
— И?

Милена вспыхнула, как мак:
— И я такая… подхожу. Миленько улыбаюсь. Дрожу вся — но держу себя в руках. Протягиваю ему корзинку — говорю, что испекла пирожки, может, угостится?

— Ну? — Талия наклонилась ближе, предвкушая развязку.

Милена трагически приложила ладонь ко лбу.
— И он меня поблагодарил… взял пару пирожков… и ушёл! Даже не спросил, как меня зовут!

Талия рассмеялась так искренне, что пришлось упереться ладонью в стол.
Милена же только нахмурилась, надуло губы.

— Но это ещё не всё, — обиженно протянула она. — Он… он кинул мне монетку в корзинку. КАК торговке!

Она возмущённо всплеснула руками.
— Монетку! Мне! В корзину с пирожками!

Талия вновь не сдержала смеха.
— Милена, ну зачем он тебе вообще сдался?

— Эээ, нет, подруга, — Милена вскинула палец. — Я решила. Он будет моим.

Она мечтательно закатила глаза, будто видела перед собой уже не кухню, а собственную свадьбу.
— Может, он просто не понял, кто я. Может, он был занят. Может… — она игриво покачала плечами. — Инквизиторы ведь суровые, но под суровостью всегда сердце…

Талия слушала, улыбалась — но где-то в груди неприятно кольнуло.
Как будто холодный палец легонько коснулся сердца.
Почему — она и сама не понимала.

Солнце уже коснулось верхушек домов, окрашивая улицы мягким золотистым светом, когда Талия наконец заметила, как тени начинают удлиняться. Неспокойное чувство, которое последние дни жило где-то между лопаток, снова шевельнулось.

— Пожалуй, мне пора домой, — сказала она, поднимаясь со стула. — В лесу в темноте… последнее время как-то неуютно. Как будто там кто-то есть.

Милена отмахнулась, но в её глазах мелькнуло понимание.

— Ты права, — вздохнула она. — Сейчас вообще небезопасно. Слышала, на ярмарке опять кого-то пугали — будто ведьмы вышли на охоту. Но ничего, инквизиция до них доберётся.

Талия лишь кивнула, стараясь сохранить спокойное выражение лица.

— Надеюсь…

— Пошли, — сказала Милена, хватая корзинку и весело подмигнув. — Я тебя провожу! Ну… почти. Только до окраины. Иначе вдруг ещё решат, что я тоже в лес собралась жить, ха-ха!

Обе девушки рассмеялись. Выйдя из дома Милены, они зашли на оживлённую городскую улицу, где сновали люди, пахло свежеиспечённым хлебом и жареным миндалём, а воздух звенел от разговоров и звука колёс телег.

Милена, как всегда, шла легко, будто скользила. Она успевала и болтать, и хохотать, и строить глазки каждому симпатичному прохожему. Один молодой ремесленник, увидев её улыбку, едва не уронил свёрток с инструментами. Девушки прыснули со смеху.

— Ты просто бедствие для мужских сердец, — сказала Талия, качая головой.

— Возможно, — фыркнула Милена, расправляя плечи. — Но так скучно быть скромной! Вот скажи, зачем, если можно быть… такой? — она грациозно покрутилась, ловя взгляд ещё одного мужчины.

Талия снова засмеялась, но на секунду её улыбка стала чуть натянутой. Рядом с Миленой она чувствовала себя маленькой тенью — и всё же искренне любила подругу за её открытость и бесшабашность.

Когда они вышли к окраине, городские звуки остались позади, а впереди раскинулась темнеющая кромка леса. Воздух стал прохладнее, на тропу легли первые вечерние тени.

— Дальше я сама, — сказала Талия, останавливаясь. — Спасибо, что провела.

Милена вздохнула и неожиданно крепко обняла её.

— Ты только будь осторожна, ладно? Если что — сразу ко мне. Ты же знаешь.

— Знаю. И ты тоже себя береги, — ответила Талия, сжимая подругу в ответ.

Они отстранились друг от друга. Милена улыбалась — ярко, открыто, но в глазах всё же мелькнула тревога.

— До завтра! — сказала она, помахав рукой.

— До завтра.

Талия повернулась к лесу и шагнула под сень деревьев. Корни и ветви шумели, словно перешёптывались между собой. И где-то там, в глубине, снова прошла лёгкая дрожь — будто за ней наблюдали.

Талия поспешно переставляла ноги, почти неслышно ступая по мягкой подстилке из хвои, когда с правой стороны тропы донеслось резкое шур-шур-шур, будто кто-то ломился сквозь густой кустарник. Она остановилась так резко, что корзинка в её руках слегка качнулась, звякнув стеклянными баночками.

Сердце стукнуло о рёбра — глухо, ощутимо.

Взгляд её мгновенно метнулся в сторону шума. Между переплетённых ветвей, чуть в стороне от тропы, в сгущающихся сумерках маячила человеческая фигура. Высокая. Плотная. И определённо не лесной дух — шаги тяжёлые, земные.

Силуэт боролся с колючими ветками, которые цепляли его плащ, как живые.

— Да чтоб вас! — резко, низко и очень знакомо выругался мужчина, дёрнув ткань ещё сильнее.

Талия моргнула. Неверие подступило почти смехом.

Не может быть.

Но стоило ему произнести ещё пару ругательств, чуть тише, сквозь зубы — и сомнений не осталось.

Альден Край.

Инквизитор собственной персоной. В лесу. На её тропинке. Вечером.

У Талии внутри что-то странно дёрнулось — смесь удивления, раздражения… и, к её смущению, лёгкой радости. В груди даже стало теплее. Она нахмурилась, как будто могла остановить это ощущение одним усилием воли.

Ну и зачем он здесь? Неужели снова считает, что я в чём-то замешана? Или…

Альден между тем продолжал сражаться с упорным кустарником. Его мантия — длинная, тяжёлая, явно не предназначенная для леса — намертво зацепилась за колючие ветви. Он наклонился, пытаясь освободить подол, но только вляпался глубже. Ветки скрипели, цеплялись, а он только сильнее дёргал ткань, забыв о своём привычном достоинстве.

— Проклятый… лесной… чертополох! — пробормотал он, зацепившись рукавом и вновь ругнувшись, уже куда менее официально, чем положено инквизитору его ранга.

Талия едва удержалась от смешка, прикрыв рот ладонью.

Он, похоже, полностью уверен, что один в лесу — иначе вряд ли позволил бы себе такой набор выражений.

Она тихо шагнула вперёд, оказавшись чуть ближе, чем ему бы понравилось, если бы он знал.

— Кажется, вы снова попали в беду, господин инквизитор, — сказала она мягко, но с лёгкой насмешкой.

Альден вздрогнул так резко, будто его ударили магическим разрядом. Обернулся — глаза мгновенно сузились, затем округлились.

— Талия?..

Он выглядел так, будто не верил своим глазам — и как будто не уверен, рад он её видеть или нет.

— Что вы здесь делаете одна? — хмуро спросил он, хотя сам стоял по колено в кустах, исколотый ветвями и запутавшийся в плаще.

Талия скрестила руки на груди.

— Живу здесь. А вот что вы тут делаете — вот это хороший вопрос.

Он хотел что-то ответить, но очередная ветка больно хлестнула его по руке, и выражение его лица стало почти комичным.

Талия вздохнула, не выдержав:

— Стойте спакойно. Я помогу, пока вы не объявили войну всему лесу.

Её слова мелькнули в воздухе — мягкие, тёплые, но и с тем оттенком иронии, которого она не могла удержать.

Она подошла ближе. Несколькими быстрыми, почти грациозными движениями Талия раздвинула колючие ветви. Казалось, её пальцы лишь едва касались веток, а те сами послушно отпускали плотную ткань плаща. Альден даже моргнул — ему на секунду показалось, что куст подчинился ей так, как будто знал её.


Солнце окончательно скрылось за верхушками сосен. Лес погрузился в густеющую синеву, и с разных сторон донеслись ночные звуки — стрекотание запоздалого кузнечика, шорохи, треск веточки под чьими-то лёгкими лапками. Воздух стал холоднее и плотнее.

— Спасибо, — коротко сказал Альден, поправляя плащ.

Талия фыркнула, криво улыбнувшись:

— Неужели вы умеете говорить «спасибо»?

— Не начинайте, несносная девица, — резко бросил он.

— Несносная? Девица? — подняла бровь Талия. — Может, вам ещё и поклониться?

— Вам бы иногда головой думать, — продолжил он, будто не слышал её. — Или вам думать нечем, и вы вытворяете всё, что вам взбредёт?

Она замерла, глаза опасно сузились.

— Сейчас вы о чём? — холодно спросила Талия. — О том, что я вытащила вас из куста?

Альден тяжело выдохнул, будто собираясь с терпением.

— Я о том, что произошло в особняке Малькольмов.

— А что там произошло? — переспросила она, хотя знала, куда он клонит.

— Не играйте со мной, милочка, — голос его стал низким, почти угрожающим. — Я знаю, что вы напоили сына мадам Малькольм чем-то, от чего он скрутился в три погибели.

Слова его ударили жёстко, как пощёчина.

В Талии внутри что-то взорвалось — горячо, резко. Волна возмущения прокатилась по груди и ушла в кончики пальцев. Её только что вытащили из кустов? Нет. Она вытащила его. Она спасла его плащ, а может, и гордость — и вот благодарность?

Её глаза метнули в него взгляд, острый, как игла ядовитого шипа.

Ах вот так… допрос прямо посреди леса?

Она выпрямилась, слегка вскинув подбородок.

— Значит, я виновата, что ваш толстячок перепил сразу два зелья, которые вообще-то предназначались разным людям? — отчеканила она. — Интересно, вы бы платили мне за расследование, если бы я вам всё рассказала? Или сразу повели бы в жандармерию?

Альден молчал, но губы сжались в узкую линию.

Талия шагнула ближе, почти вплотную, и её голос стал тише — но значительнее.

— Я не давала ядов. Не убиваю людей. И уж точно не участвую в этих  семейных трагикомедиях.

Она ткнула пальцем ему в грудь — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы он почувствовал.

— И если вы пришли сюда, в мой лес, чтобы угрожать — разворачивайтесь и уходите.

Между ними повисло напряжение — плотное, как ночной воздух.

Альден смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, будто боролся не только с раздражением, но и… с чем-то другим.

— Так всё-таки я прав, что вы замешаны? — наконец произнёс он, не сводя с неё взгляда.

Талия снова тяжело вздохнула — будто с неё требовали объяснений за чужие глупости.

— Нет, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я тут ни при чём.

Альден шагнул ближе, но уже без той резкой напористости, что была минутами ранее. Теперь его голос звучал иначе — спокойнее, глубже, почти… человечески.

— Расскажите всё, что знаете, — сказал он. — Я обещаю выслушать. И… постараюсь понять ваши мотивы.

Талия вскинула брови.

— Мои мотивы? — она закатила глаза и уставилась на ночное небо. — О боги… за что мне всё это? Это что — ваша месть? Наказание в виде постоянных стычек с Альденом Краем?

Он не ответил, но угол его губ чуть дрогнул — будто он сдерживал улыбку.

— Ладно, — сказала она. — Хорошо. Расскажу.

— Тогда я вас провожу, — предложил он. — А вы расскажете.

Она коротко кивнула. Спорить смысла не было.

Они пошли по лесной тропинке — неторопливо, почти синхронно. Ночь вокруг сгущалась, и шаги их звучали мягко по сухой листве.

Талия начала рассказывать — спокойно, без лжи, без лишних эмоций, будто перечисляла рецепты зелий:

Как к ней пожаловалась убитая горем невеста Анита. Как просила зелье — не опасное, а всего лишь временно… лишающее способности «исполнить долг». Как Талия, пожалев девушку, согласилась.

Как спустя несколько часов объявилась мадам Малькольм — высокая, важная, как павлин в жемчугах, — и попросила противоположное зелье, причём за весьма внушительный мешочек золота. И как Талия, ни о чём не подозревая, дала и её снадобье.

— Ну вот, — закончила она. — Никто не делал ничего ужасного. Никто никого не пытался убить. Простое стечение обстоятельств. Смешное, если бы не ваше присутствие, — она бросила на него недовольный взгляд. — Никто в этом не виноват.

— Да уж… — протянул Альден, качнув головой. — Вы, женщины, порой самые опасные враги.

Талия тут же фыркнула, а он продолжил, словно размышляя вслух:

—  Хитрость, терпение, притворство. А мужчина… со своей грубой силой… не сравнится с вашим коварством.

— Коварством? — переспросила Талия, возмущённо вскинув подбородок. — Это вы сейчас меня обвиняете или всех женщин сразу?

— Всех, — честно признался он. — Но вас в особенности.

Талия остановилась и уставилась на него так, что если бы взгляд мог обжечь, Альден уже бы дымился.

— А вы, господин инквизитор, — произнесла она, — порой самый… наглый, самоуверенный и безмозглый мужчина из всех, кого я встречала.

Альден приподнял бровь.

— Всех? — уточнил он.

— Всех, — отрезала она.

Они стояли напротив друг друга, в темноте леса, опасно близко. Между ними снова пробежало то самое чувство — искристое, горячее, неприятное и притягательное одновременно.

Талия первой отвернулась.

— Ладно, — сказала она, шагая дальше. — Мне домой.

—  Я провожу, — ответил он спокойно.
Они шли дальше по ночной тропинке, каждый утонув в своих мыслях. Лес вокруг темнел, дышал холодом и влажной землёй, в ветвях перекликались ночные птицы. Шаги мягко шуршали по листве.

Тишину первой нарушила Талия.

— Не такие уж мы и коварные, — сказала она, чуть пожав плечами. — Мужчины куда опаснее. У них сила. Физическая, политическая. Власть. Возможность просто брать то, что хочется. Как, например, в том союзе Аниты и Рианна.

Она кивнула в сторону города, давно скрытого за чёрной стеной деревьев.

— В том союзе, дорогая травница, — ответил Альден с усмешкой, — у мужчины точно нет силы. Ни физической, ни мужской. И последнее… благодаря вам.

Он передёрнул плечами, будто по нему пробежала дрожь.

— Даже представить такую ситуацию жутко.

— Не бойтесь, господин инквизитор, — фыркнула Талия. — Вам это не грозит…

Она запнулась, едва слышно добавив:

— Наверное.

Но Альден услышал.

— Ну спасибо, дорогая Талия, — заметил он с притворной обидой. — Хоть на этом жизненном этапе буду осторожнее с настойками.

Она вздохнула и покачала головой.

— А что, по-вашему, оставалось делать бедной девушке? — сказала она серьёзнее. — Представьте себя на её месте. Стали бы вы… ну… находиться в интимной близости с таким супругом?

Вопрос был таким внезапным и нелепым, что Альден не выдержал.

Он расхохотался.

Смех его прозвенел в ночи, громко, звонко, непривычно тепло. Лес отозвался эхом.

— Знаете, — сказал он, вытирая угол глаза. — Я всё же предпочитаю женщин. Так что нет, я бы не стал выходить за Рианна замуж. И уж тем более… — он дёрнул бровью, — спать с ним.

Талия не удержалась — тоже рассмеялась, прикрыв рот ладонью. В голове её вспыхнула картинка — как Альден в свадебной фате тащит Рианна к брачному ложу. Она чуть не споткнулась от смеха.

Смех их слился, переплетаясь и расходясь кольцами в темноте леса.

Когда они выдохлись и тишина вернулась, между ними установилась новая, странная, едва ощутимая близость.

Уже совсем не враждебная.

Что-то мягкое, тёплое, упрямо живущее между словами.

Талия глубже вдохнула ночной воздух и, чтобы скрыть лёгкое смущение, ускорила шаг.

Они шли по ночной лесной тропинке молча, шаг за шагом углубляясь в темноту, что дремала между стволами. Лес был тих — тише обычного, будто сам слушал их разговор. Луна пряталась за тучами, и редкие бледные проблески света то и дело скользили по их лицам.

Тишину нарушила Талия. Она шла чуть впереди, юбка шуршала по влажной траве, и голос её прозвучал неожиданно спокойно:

— Не такие уж мы и коварные, — произнесла она, будто продолжая беседу, начавшуюся недавно. — Мужчины куда опаснее. У них сила — физическая, политическая… власть. Возможность просто взять то, что захочется. Как, например, в союзе Аниты и Рианна.

Она кивнула в сторону, где за густыми массивами деревьев давно скрылись огни города.

— В том союзе, дорогая травница, — ответил Альден после короткой паузы, — у мужчины уж точно не было силы. Ни физической, ни мужской. И последнее — благодаря вам. — Он передёрнул плечами, будто от внезапного холода. — Даже представить такую ситуацию жутко.

— Не бойтесь, господин инквизитор, — тихо сказала Талия. — Вам это не грозит… наверное.

Последнее слово сорвалось у неё почти неслышно, но Альден уловил его, как ловил всегда всё, что могло ускользнуть.

— Ну спасибо, дорогая Талия. Хотя бы на этом. Впредь буду осторожнее с настойками.
Он усмехнулся, но взгляд его был внимательным, цепким.
— Но скажите, что, по-вашему, оставалось делать бедной девушке? Представьте себя на её месте. Хотели бы вы… находиться в интимной близости с таким супругом?

Вопрос был настолько внезапным и нелепым, что Альден громко рассмеялся. Смех его разлетелся между тёмных стволов, поднял где-то над кронами сонных птиц.

— Знаете, — выговорил он сквозь смех, — я как-то всё же женщин предпочитаю. Так что не стал бы ни жениться, ни… спать с ним.

Талия тоже рассмеялась, представив себе эту несуразную картину. Смех их звучал в лесу живо и тепло, точно два огонька, пробивающихся сквозь ночь.

Но веселье погасло так же быстро, как вспыхнуло.

— Но это уже серьёзно, — сказал Альден, и в голосе его появилась тяжесть. — Не повод для убийства.

Талия остановилась и тоже перестала улыбаться.
Она повернулась к нему, глаза её блеснули от отблеска тусклого света.

— Никто его не убивал, — спокойно ответила она. — И даже не пытался. Он просто выпил две настойки. По отдельности они безвредны, но соединение даёт… такой результат. Я, увидев мадам Малькольм и Аниту, сразу поняла, в чём дело.

— Противоядие? — уточнил Альден.

— Приготовить было несложно. — Она кивнула. — Уверена, он уже бегает по девицам-служанкам. Неспроста же они хотели избавиться от той бедной служанки.

— И это вам известно? — спросил он, прищурившись.

Талия пожала плечами, будто речь шла о чём-то совершенно естественном.

— Да. Не знаю, как это происходит… Люди сами делятся со мной секретами. Даже если я не спрашиваю.

Альден всмотрелся в неё долгим внимательным взглядом.
В свете луны её лицо казалось почти неземным — слишком спокойным, слишком открытым и одновременно совершенно непостижимым.

— Опасная вы женщина, Талия, — произнёс он тихо.

— Нет, — покачала она головой. — Я просто хочу жить в тишине. Подальше от глаз…

Она замолчала.

— Чьих глаз? — мягко спросил Альден.

Но Талия не ответила. Лишь ускорила шаг, будто ветер подтолкнул её вперёд. Лёгкая прядь волос сорвалась с её плеча и скрыла выражение лица.

И Альден, глядя ей вслед, подумал:
Что ты скрываешь, красавица травница? От кого прячешься, живя на своей тихой опушке?


глава 12.


Тропа вывела их к её домику лишь через несколько минут. Маленький, уютный, окутанный запахом трав, он выглядел как пристанище, которое может одновременно укрыть… и спрятать.

С заднего двора доносился громкий, надтреснутый лай Сифа. Казалось, пёс не просто предупреждает — он пытается отпугнуть кого-то, кто осмелился приблизиться. Временами лай срывался на низкий, угрожающий рык, такой, от которого по спине пробегал холодок.

— Что там происходит? — спросил Альден, нахмурившись и вслушиваясь в ночной шум.

— Не знаю… — ответила Талия. Но по её голосу было понятно: она взволнована куда больше, чем пытается показать.

Альден распахнул калитку и быстрым шагом направился вокруг дома, в сторону заднего двора. Талия без колебаний пошла вслед.

— Иди в дом, — сказал он резко, не оглядываясь. — Я проверю.

— Извини, но я никуда не пойду. И… не надо командовать тут, господин инквизитор из столицы, — почти шёпотом, но упрямо произнесла Талия.

Альден остановился. Резко.
Повернулся к ней, и мгновение повисла напряжённая тишина — даже пёс будто затаил дыхание перед новым взрывом лая.

— Я не приказываю, — тихо сказал он. — Я прошу. Пёс лает не просто так. Он лает на кого-то, кто его пугает. Пожалуйста… иди в дом.

— Нет, — твёрдо заявила она. — Если там опасность — я не спрячусь.

Альден выдохнул, коротко, обречённо.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Тогда держись позади меня. Понятно?

Талия молча кивнула.

Они двинулись дальше быстрым шагом, обходя дом с правой стороны. Трава шуршала под ногами, ветер с леса принёс запах сырой земли и чего-то металлического — запах, от которого Альден насторожился ещё сильнее.

Лай Сифа становился всё громче. Он яростно метался за сараем, и было слышно, как когтями вырывает землю из-под корней старой яблони — будто пытаясь добраться до кого-то, кто прячется в темноте.

Альден поднял руку, останавливая Талию.

— Тихо. — Его голос стал коротким, собранным, как у охотника, почуявшего добычу.

Он сделал ещё шаг вперёд.

И в следующую секунду ночная тишина разорвалась новым, хриплым рыком Сифа — таким, каким пёс никогда не встречает просто зверя.

Так рычат… на человека.

Или на то, что притворяется человеком.

Сиф опяь залаял так резко и пронзительно, что этот лай словно рассёк ночной воздух.

— Сиф! — окликнула Талия, когда они с Альденом приближались к сараю. — Иди ко мне, милый.

Пёс не двинулся. Он стоял, вытянув шею вперёд, шерсть на загривке поднята, а глухой рык вибрировал где-то глубоко в груди. На мгновение он бросил взгляд на Талию — и тут же вновь вскинул морду  ограде, будто предупреждая невидимого врага.

Альден подошёл первым, рука автоматически легла на рукоять клинка.
Он быстро оглядел двор — пусто. Ни теней, ни шорохов. Только напряжённая тишина и дыхание ночного леса.

— Он кого-то видел, — тихо сказал он, прислушиваясь. — Или чуял.

Талия подошла следом, присела рядом с псом и обняла его, прижимая к себе, словно пытаясь укротить дрожь, что пробивала сильное звериное тело.

— Успокойся… Сиф, что тут было? Кого ты видел? — шептала она, проводя ладонью по его голове. — Всё хорошо… я здесь…

Сиф вдруг резко замолчал.

И глядя прямо в глаза пса, Талия почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

В янтарных, обычно звериных глазах, на секунду вспыхнул другой взгляд — человеческий. Осознанный. Скорбный. Такой, каким смотрел на неё Стиф в своё последнее человеческое утро.

На дне глаз блеснула влага. Настоящая. Слеза.

— Стиф…? — едва слышно прошептала Талия, голос её дрогнул.

Мир будто качнулся. На миг она уже протягивала руки — не к псу, а к тому, кем он был.

Но мгновение рассыпалось.

Глаза Сифа снова стали глазами зверя. Он резко вырвался из её рук, обнажил клыки и с громким, яростным лаем метнулся к ограде, будто там, за чёрной линией деревьев, кто-то стоял и наблюдал.

Альден шагнул вперёд, заслоняя Талию собой.

— Он кого-то точно видит, — сказал он хрипло. — Или чувствует. И это не человек.

Ветки на самом краю леса — те, что были неподвижны всю ночь — вдруг едва заметно дрогнули, словно что-то отступило в глубину тьмы.

Сиф взвыл.

— Я осмотрюсь за забором, — коротко бросил Альден и одним мощным движением перемахнул через невысокую изгородь.

Сиф тут же метнулся следом, почти повторив прыжок человека — слишком ловко для обычного пса. Талия задержала дыхание, секунду колебалась… и тоже перебралась через ограду.

Она догнала Альдена почти бегом.
— Я иду с вами, — сказала она, голос звучал тихо, но решительно.

Альден хотел возразить — мышцы на его лице дернулись, — но потом только выдохнул.
— Ладно. Но держись рядом.

Они двигались за Сифом, который уверенно вел их через ночной лес. С каждым шагом становилось яснее: пёс не просто чуял след — он знал, куда идти.

Лес стоял тёмный, насторожённый, словно сам затаил дыхание.

Вскоре ветви расступились, и они вышли на небольшую лужайку, залитую холодным лунным светом.

И там… они увидели его.

Существо стояло на краю света, полускрытое тенью, будто сделанное из нескольких животных сразу. Грубые лапы с вытянутыми когтями, спина, изломанная как у хищного зверя, шерсть клочьями и странные, почти человеческие плечи. Мордой оно напоминало волка, но удлинённые кости черепа делали его похожим на что-то древнее и совсем не земное.

И на его шее…

Светился амулет.
Тяжёлый, металлический, украшенный резьбой, от которой у Талии кольнула грудь — древний символ, пахнущий Олимпом.

Существо зарычало — низко, глухо, так, что воздух вокруг будто сжался.

Сиф бросился вперёд, но остановился, ощетинившись и рыча, защищая Талию.

Альден закинул руку за спину, выхватывая арбалет.
Одним движением вставил стрелу — рука твёрдая, взгляд холодный.
— Держись позади.

Монстр медленно надвигался, шаг за шагом, и земля под ним едва слышно вибрировала.

— Стой! — сказала Талия, подняв руку.
Альден замер, скосив на неё взгляд.
— Не стреляйте. Посмотрите… у него амулет. Это может быть человек, превращённый…

— Я вижу, — глухо ответил Альден. — И именно поэтому мне он нужен живым.

Он наклонил арбалет.
— Стрела с сонным зельем. Он уснёт. Если не погибнет от своей же ярости раньше.

Существо зарычало так, что воздух содрогнулся…

Прыжок.
Выстрел.

Стрела со свистом рассекла лунный свет и впилась существу в грудь. Монстр взвыв, рухнул на траву, разметав когтистые лапы, — будто кто-то одним ударом выключил его.

Лужайку накрыла тишина.

— Он… умер? — прошептала Талия, чувствуя, как дрожь пробегает по её рукам.

Альден прислушался, всматриваясь в тяжёлые, неравномерные вздохи чудовища.
— Нет. — Наконец он выдохнул. — Спит. Наконец-то.

Сиф подбежал к монстру, нюхая его. Но теперь пёс не лаял — он скулил. Тихо, жалобно, будто узнавал запах или чувствовал чью-то потерянную человеческую суть.

Талия, преодолевая страх, подошла ближе.
— Если это человек… — шептала она. — Если он… один из тех, кто пропал…

Она протянула руку — осторожно, почти боясь прикоснуться к чужой судьбе, превращённой в кошмар.

Её пальцы почти коснулись мокрой шерсти…

И в этот момент амулет на шее существа слегка дрогнул, будто от её близости в нём что-то проснулось.

Альден склонился над существом и, не давая себе даже секунды на сомнение, резким движением сорвал с его шеи амулет.

Как только холодный металл коснулся его ладони, амулет вспыхнул нездоровым болотным светом — вязким, потусторонним, будто из трясины тянулись руки.

— Чёрт… — выдохнул Альден и немедленно спрятал блестящий предмет в маленькую жестяную коробочку, вытащенную из заплечного мешка.

Едва крышка щёлкнула, лапа монстра дёрнулась — судорожно, отчаянно, словно он хотел вернуть себе амулет, как смертельно важную часть тела.
Но было уже поздно.

И почти сразу всё началось.

Существо выгнулось дугой — настолько, что казалось, сейчас сломается пополам.
Воздух над ним задрожал, как над раскалённым камнем.

— О боги… — прошептала Талия, инстинктивно схватив за предплечье  Альдена.

Шерсть на теле монстра начала исчезать — клочьями, будто сгорала, не оставляя ни пепла.
Когти втягивались в пальцы, сами пальцы выгибались, скрючивались, затем медленно обретали человеческие очертания.

Длинная звериная морда хрустела, укорачивалась — мышцы под кожей дергались и переформировались заново.
Спина, искривлённая тяжёлой хищной дугой, постепенно выпрямлялась.

Существо билось в слабых судорогах — не как зверь, а как человек, которого выпустили из слишком тесной клетки.

И наконец…

Перед ними, на влажной от росы траве, освещённой лунным холодным светом, лежал юноша.
Их собственное дыхание, казалось, стало громче ночи.

Талия наклонилась ближе, вглядываясь в худое лицо, заляпанное землёй и кровью.
И вдруг побледнела.

— Эт… это же… сын кузнеца… пропавший… — голос её сорвался.

Альден опустился на колени рядом, проверил пульс, затем поднёс руку к его губам.
Юноша был жив. Слабо, но дышал.

— Ему невероятно повезло, — тихо произнёс инквизитор. — Очень слаб, но живой.

— Отнесём его ко мне, — быстро сказала Талия. — Я смогу его подлатать.

Альден кивнул.
Без лишних слов поднял парня, легко закинул его на плечо — так, словно тот почти ничего не весил — и направился обратно к дому травницы.

Сиф шёл рядом, не отрывая настороженного взгляда от леса.
Талия торопливо шагала рядом с Альденом, чувствуя, как внутри нарастает холодное, липкое понимание: это не ведьма , ведьма тут ни причём.

Зайдя в домик, Талия коротким кивком указала на дверь в смежную комнату:

— Положи его там, на кровать.

Она даже не дождалась, пока Альден выполнит просьбу: стремительно метнулась к полкам, где на узких деревянных досках стояли настойки, мази, порошки — всё, что удавалось приготовить за многие годы уединения. Пальцы дрожали, и она злилась на себя за это дрожание. Только не сейчас… только бы успеть.

Выбрав нужную настойку — густую, тёмно-янтарную — и баночку с заживляющей мазью, Талия поставила на печь небольшой ковш с водой и сразу же направилась в комнату.

Парень лежал на кровати, как выброшенная из жизни тень. Лицо — смертельно белое, губы синие, дыхание почти неуловимо. Казалось, сама тишина уже подбирала его к себе.

Талия замерла на секунду у края кровати, чувствуя, как внутри всё неприятно сжимается.
Нет. Я не дам тебе уйти. Не так. Не здесь.

Она склонилась над ним, коснувшись его лба тыльной стороной ладони — холод. Слишком холод.

— Держись, — прошептала она, уже раскручивая пробку на флаконе. — Я справлюсь. Я должна.

Приподняв голову парня, Талия медленно вливала зелье ему в рот, стараясь не пролить ни капли. Он едва глотал. Из груди по-прежнему сочилась кровь — тонкая, тёмная струйка из раны, куда попала стрела Альдена. Саму стрелу он уже вынул, но кровь никак не желала останавливаться.

— Ничего… — тихо пробормотала Талия, будто убеждая сразу и его, и себя. — Ты поправишься. Главное — ты в безопасности. Мы тебе поможем.

Альден стоял у окна, не двигаясь. Тень от его фигуры ложилась на пол, пока он наблюдал за тем, как Талия хлопочет над незнакомым парнем, будто над родным братом.

Вдруг тело юноши выгнулось дугой — его охватили судороги.

— Нет… нет, нет! — выдохнула Талия, почти всхлипывая. Она взглянула на Альдена, потом обратно на парня — и в её лице появилось твёрдое, почти отчаянное решение.

Она протянула руки над его грудью и закрыла глаза.

Мгновение — и из её ладоней вырвался яркий белый свет. Не ослепляющий, а плотный, густой, туманный — словно пар от ледяного источника. Он опускался на парня мягкими волнами, проникая в кожу, в кровь, в саму суть его тела. Комната наполнилась тихим звоном — будто пели тончайшие стеклянные нити.

Прошло всего несколько минут, хотя Альдену показалось, что время остановилось.

Когда свет погас, Талия медленно опустила руки, еле стоя на ногах. Парень лежал уже спокойно: губы порозовели, дыхание стало глубоким и ровным. Он спал — крепко, мирно, будто его и не касалась чужая стрела.

Ранка же на груди… её просто не было. Даже шрама.

Альден смотрел, не мигая, глаза расширены — то ли от ужаса, то ли от восхищения.

Ведьма. Она ведьма? — металось в его голове, одно и то же, снова и снова.
И всё же — странное, непривычное чувство шевельнулось в груди. Благодарность? Вина? Страх?

Он не знал.

Знал только одно: перед ним стояла не простая женщина.

Талия ещё раз провела ладонью над грудью юноши, убедилась, что дыхание ровное, и мягко поправила одеяло. Только после этого она поднялась, выдохнула — устало, но с облегчением — и повернулась к Альдену. Он стоял у окна, словно вросший в пол, не сводя с неё тяжёлого взгляда.

Жестом она указала ему выйти.

— Пусть отдыхает… — едва слышно произнесла она, закрывая дверь за Альденом.

В главной комнате было тихо. Сиф уже свернулся клубочком у дверей, лишь иногда шевелил ушами. Всё остальное — тишина. Плотная, напряжённая, как нить перед разрывом.

— Присаживайтесь, господин инквизитор, — ровно сказала Талия, проходя мимо него. — Я напою вас чаем.

Альден не шелохнулся. Только следил за ней — слишком пристально, слишком внимательно. Взгляд не человека, который наблюдает, а того, кто оценивает.

— Талия, — произнёс он наконец. Голос низкий, холодный, словно металл в ножнах. — Кто вы?
Пауза.
— Вы ведьма?

Талия слегка повела плечами, но не обернулась. Она стояла у печи, вытаскивая тяжёлый кипящий чайник. Пар окутал её лицо, спрятал эмоции за прозрачной дымкой. Хорошо — пусть не видит.

Что сказать?

Она слышала, как Сиф тихо сопит, как потрескивают в печи угли, как Альден медленно выдыхает, будто ему требуется усилие оставаться спокойным.

Мне пришлось воспользоваться силой, — думала Талия, наливая кипяток в глиняный заварник.
Он бы умер. Я не могла этого допустить. Но теперь… теперь он считает меня ведьмой. И что будет дальше — он решит сам.

Она молча продолжала заваривать чай; будто не услышала вопроса.

Альден сделал шаг вперёд.

— Вы… намеренно избегаете ответа? — тихо спросил он. Голос уже не такой холодный, но всё ещё напряжённый, как тетива лука.

Но Талия лишь взяла две кружки, поставила их на стол и, не поднимая глаз, сказала:

— Чай сейчас настоится.

— Талия, — голос Альдена стал твёрже. — Я видел, как вы вылечили этого парня.
Травница — ваше прикрытие. Кто вы? Почему живёте здесь, в лесу, в уединении?

Он сделал шаг. Она слышала его шаги, хотя не оборачивалась.

— Я заметил руны на амулетах, — продолжил он. — И в этот раз, и в прошлый. Руны одни и те же. И они ваши.

Талия молчала, что-то переставляя на столе, будто занята, будто вопрос её не касается. Но руки дрожали всего на мгновение — Альден это заметил.

— Ответьте мне, — уже громче сказал он. — Не молчите.

Он подошёл ближе. Почти вплотную. Её спина напряглась, она словно оцепенела, но стояла прямо.

— Что мне вам сказать? — тихо, почти шёпотом, произнесла Талия. — Что я ведьма?
Она коротко усмехнулась.
— Нет. Я не ведьма.

Она повернула голову чуть в сторону, но не полностью.

— А руны… вы невнимательны. Да, они мои. Но на амулетах они изображены в перевёрнутом виде. Амулеты не моих рук дело.

— Тогда расскажите мне всё, — настойчиво сказал он. — Доверьтесь.

Теперь она резко повернулась лицом к нему. Взгляд её был острым, как клинок.

— Довериться? Вам? Инквизитору? Охотнику на ведьм?
Вы правда считаете, что я не знаю, как работает инквизиция?

Её голос сорвался на горький смешок.

— Вам не важно, кто перед вами — ведьма или нет.
Вы найдёте повод обвинить. И отправите на костёр.
И спите спокойно, потому что «так надо».

Она стояла перед ним прямо, с гордо поднятым подбородком — маленькая, тонкая, но сейчас не уступающая ему ни силой, ни уверенностью.

— Но я не ведьма, — тихо добавила она.
Пауза. Тяжёлая. Он видел, что она что-то скрывает.
— Я… — Талия осеклась, отвела взгляд. Голос дрогнул. — Я не могу сказать.

Альден шагнул ближе — но не угрожающе. Он заговорил мягче, чем сам ожидал:

— Почему?

Талия стояла, опустив руки, и впервые в её глазах мелькнуло не упрямство — страх. Настоящий.

— Расскажите мне всё. Я помогу вам. Мне нужна только правда, — твёрдо произнёс Альден.

Талия тихо усмехнулась — горько, будто он предложил что-то невозможное.

— Правда… Ну что ж. Наверное, настало время.
И мне самой пора принять всё, что случилось.

Она отошла к окну. Лунный свет выхватывал её профиль — хрупкий, но решительный.
Альден стоял неподвижно, будто боялся спугнуть её признание.

Талия вдохнула глубоко.

— Я не ведьма, — начала она. — Я… нимфа.

Он не дрогнул, но брови чуть заметно поднялись.
Она продолжила:

— Знаю. Поверить в это куда сложнее, чем назвать меня ведьмой. Но это правда.
В день своей свадьбы с Паном… — голос её дрогнул. — Мне удалось украсть амулет у Гермеса. И сбежать с Олимпа.

Альден ощутил холодок вдоль спины.
Но молчал. Слушал.

— Зевс был в гневе. Я ослушалась его приказа стать женой Пану.
А Пан… — она отвела взгляд. — Пан в бешенстве. Его невеста сбежала прямо во время бракосочетания. На глазах у всех богов.

Она невесело усмехнулась, будто сама не верила в собственную дерзость.

— Я использовала амулет Гермеса — и попала сюда. В ваш мир.
Но расплата была жестокой: я потеряла память. Забыла, кто я. Откуда.
Моя сила… уснула.

Она провела рукой по стеклу, будто пытаясь стереть воспоминания.

— Десять лет назад память вернулась. Внезапно. Слишком резко.
С тех пор я знаю: кто-то меня нашёл. Или очень близко.
Мои руны известны только на Олимпе.
Но на тех амулетах они перевёрнуты…

Талия медленно обернулась.

Альден шагнул ближе. Он слушал… и верил.
Он верил не словам — ей.
Всё внутри него давно говорило, что Талия не ведьма.
Но и не обычная женщина.

Теперь всё встало на место.

— Вы в опасности, — тихо сказал он. — И гораздо большей, чем я думал.

Его взгляд смягчился.
Он подошёл совсем близко — чтобы она не отвела взгляд.

— И я не позволю им вас забрать.
Талия развернулась от окна — плавно, словно отблеск света на воде.
И сразу — наткнулась на Альдена.
Он стоял так близко, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений.
Лунный отблеск скользнул по его лицу, и он встретил её взгляд — прямой, глубокий, обжигающий.

Мгновение висело между ними, тонкое, хрупкое.
Такое, от которого перехватывает дыхание.

И внезапно, без предупреждения, он шагнул вперёд,
обнял её — крепко, будто боялся упустить,
и накрыл её губы своими.

Поцелуй был порывистым, горячим.
Талия почувствовала, как мир дрогнул под ногами, как сердце забилось в горле,
как будто воспоминания, страхи, ночь — всё исчезло, остался только он.

Но лишь она попыталась ответить —
Альден резко отпрянул с глухим «Ох!»
и… ругательством, отнюдь не благочестивым.

— Опять этот чёртов пёс! — выдохнул он, отступая.

Талия моргнула и только теперь заметила:
позади него стоял Сиф, сурово, как страж.

— Чтоб тебя… — простонал инквизитор, шипя от боли и пытаясь отцепить Сифа. — Я же тебя…
Сиф, не выпуская добычу, зарычал обречённо-осуждающе, как будто защищал честь своей хозяйки.

Талия рассмеялась — искренне, звонко, до слёз.

— Это уже традиция, — сказала она, прикрыв рот ладонью. — Один раз вы ко мне приходите — я зашиваю ваши штаны. Второй… снова штаны.
Она указала на разорванное место. — Снимайте. Привыкла уже чинить.

Альден, морщась от боли, схватил Сифа под живот и буквально вынес наружу, усадив на крыльцо.
Засов щёлкнул.

Он повернулся к Талии — всё ещё шипя и пытаясь осознать, как объяснить, почему его снова искусал её пёс.

Талия стояла у стола, смеясь так тепло, что у Альдена сжалось сердце.

— Не провоцируйте меня, мисс нимфа… — пробурчал он, делая шаг к ней.

— Снимайте, снимайте, — отмахнулась она. — Не бойтесь, приставать не буду.

Но он уже не слышал.

Он подошёл почти вплотную — быстро, решительно,
как человек, который принял решение и не хочет больше тратить ни секунды.

Талия успела только вдохнуть.

Его рука легла ей на талию, мягко, но властно,
и его губы накрыли её снова —
на этот раз не порывисто, а глубоко, медленно,
с тем жаром, который невозможно скрыть,
который невозможно остановить.

Он поцеловал её так, словно боялся, что этот момент у него отнимут.
Словно хотел доказать — ей, себе, всему миру — что он выбирает именно её.

И Талия… не отстранилась.


глава 13

Вечер дышал тяжёлым, стоячим зноем — густым, как разогретое масло.
За  окном жандармерии не шелохнулся ни один лист, воздух будто застыл,
а над столом, покрытым картой окрестностей Кернела, висела лампа, отбрасывая жёлтый свет.

Альден стоял, опершись руками о край стола,
внимательно разглядывая карту.
Капитан жандармерии Осман нервно переступал с ноги на ногу рядом.

— Смотрите, господин Край, — начал он, поводя пальцем по карте.
— Вот — красные отметки.
Места, где этих несчастных видели в последний раз.

Альден сузил глаза. Пятен было много — слишком много.
Лес словно дышал ими, как гниющая рана.

— А теперь смотрите сюда, — продолжил Осман, беря линейку и соединив точки.
— Одной линией… потом другой… И что выходит?

Альден молчал, но он уже видел.

Получался круг. Почти идеальный.

— Я думаю, ведьма прячется где-то в центре, — сказал капитан с торжеством человека, убедившего сам себя в собственной догадке.

Альден нахмурился.

— И знаете, о чём я подумал? — продолжил Осман, глядя на него испытующе.
— Как раз в центре живёт одна травница. Талия. Так, кажется, её зовут?
Предлагаю её арестовать. Наши дознаватели поговорят с ней. Если невиновна — отпустим.

Он говорил легко. Слишком легко.
Словно речь шла о том, чтобы задержать вора на рынке, а не о живом человеке.

— Со столицы, кстати, пришло письмо, — добавил Осман, постукивая пальцем по конверту.
— Требуют ускорить поиски ведьмы. Сами понимаете — давление сверху.
Так что… как вы на это смотрите?

Альден выпрямился.
Лампа качнулась, и тень резко легла на его лицо.

Он едва удержался, чтобы не рявкнуть.
Кровь закипала — от злости, от страха за Талию.

— Что? — тихо произнёс он.
Слишком тихо.

Капитан сглотнул.

— Я говорю… можно бы…

— Даже не вздумайте подходить к этой женщине, — резко сказал Альден, и в его голосе впервые за всю службу Осман услышал ледяную сталь.
— Она не ведьма.
— Но…
— Я ясно выразился?

Осман вытянулся, как солдат перед генералом.

— Да, сэр, — ответил капитан, но по его лицу было видно: решение ему не по душе.

Альден сменил тему:
— Вы осматривали местность?

— Конечно, — кивнул Осман. — Там мы нашли одну из пропавших. Девушку-служанку. Она вышла на ярмарку и не вернулась.

— Живой? — спросил Альден, не отрывая взгляда от карты.

Капитан тихо вздохнул:

— Нет…

— Как она выглядела? Есть ли что-то общее между пропавшими?

Осман оживился:

— Да. Среди женщин пропали четыре. Одну нашли… но все они примерно одного возраста — двадцать пять, двадцать восемь. Светловолосые. Зелёные глаза.

Альден нахмурился.
Описание Талии.

— Их принимают за неё, — сказал он негромко. — Результаты осмотра? Кого-то ещё нашли?

— Нет, только её. У реки. Дальше — к горам — мы не пошли.

— Хорошо, — произнёс Альден. — Я пойду туда сам.

— Один? — удивился Осман. — Это опасно.

Альден чуть усмехнулся:

— Тогда дайте своих людей.

— Не могу… ну разве что двоих.

— Подойдёт. — Альден отодвинул карту. — Я жду их во дворе.

Во дворе жандармерии стояла особая тишина — тягучая, вязкая, как влажный туман перед грозой. Лошади сопели у стойл, где-то лязгнула цепь, кто-то хлопнул дверью, но всё это звучало глухо, будто за толстым стеклом.
Альден стоял посреди двора, опершись плечом о холодный каменный столб, и ждал двух жандармов, которых ему выделил Осман. Ждал — но думал совсем о другом.

Мысли не слушались его. Они снова и снова возвращали к той ночи в домике травницы.

К тому, как Сиф залаял в темноте.
К тому, как он и Талия увидели чудовище.
К тому, как она склонилась над еле живым парнем, дрожащими руками вливая зелье.
К тому белому туману, что исходил из её ладоней — не колдовство ведьмы, а нечто… другое. Чистое. Старшее, древнее.
И к поцелую.
К тому мгновению, которое разорвало всё внутри — привычную твёрдость, правила, свой же собственный холод.
Её дыхание, её губы, её испуганный и одновременно смелый взгляд, и — как гром среди ясного неба — Сиф, ухвативший его за зад так уверенно, что романтика вмиг сменилась ругательствами.
Альден даже сейчас, вспомнив, поморщился… и улыбнулся. Едва заметно. Почти неуловимо.
Но улыбка быстро исчезла.
Прошло несколько дней. Несколько длинных, гулких, бесконечных дней, в которых он ни разу не смог прийти к ней.
То пропажа новой девушки, то отчёты в столицу, то ночные обходы, то совещания.
Каждая ночь — без сна.
Каждый день — с ощущением, будто он оставил что-то важнейшее в её маленьком домике на опушке леса.

И теперь… теперь в его груди жила тихая болезненная тяжесть. Будто он её подвёл. Она скоре всего  уже решила, что он просто исчез.

«Работа…» — горько подумал он, стискивая кулак.
Но разве эта причина?

Скрипнула дверь казармы, вырвав его из мыслей.
К нему подходили двое жандармов.
Первый — низкий, коренастый, с седыми прядями в бороде. Лет пятьдесят, может чуть меньше, но выглядел так, будто уже лет двадцать как устал от жизни. На лице у него застыло мрачное выражение обречённости, будто он заранее знал, что в этой вылазке будут неприятности — и много.
Второй — совсем другой: молодой, подтянутый, с блеском в глазах и нервным возбуждением, словно его позвали не в тёмный опасный лес, а на представление странствующего цирка. Он шагал легко, даже слишком, словно не понимал серьёзности дела.
Альден вздохнул.
Вот же повезло… — промелькнуло у него.
Но вслух, разумеется, не сказал ничего.

— Господин Край! — Первый отдал честь. — Мы готовы.

Альден выпрямился. Лицо вновь стало привычно спокойным, закрытым.
Ему, как всегда, достаточно было одного рывка — и его чувства исчезали под бронёй.
Но под этой бронёй всё равно жило тёплое воспоминание: её смех.
Её взгляд.
Тот самый миг перед тем, как он снова коснулся её губ.
— Выдвигаемся, — коротко сказал он. — Без лишнего шума. Лес сегодня не такой тихий, как кажется.
Он шагнул вперёд, и двое жандармов последовали за ним.
Но на краю двора, прежде чем перейти в сумрак улицы, он всё же оглянулся в сторону дороги, ведущей к домику Талии.
 Надеясь…веря…Что где-то там она сейчас тоже думает о нём.

Лес встретил их стеной бархатной черноты, прошитой серебряными нитями лунного света.
Кроны сходились так плотно, будто пытались удержать тьму под собой, не выпуская наружу.
Воздух был влажным, тяжёлым, будто его можно было отчерпнуть ладонью. Он обволакивал, скользил по коже, как холодная пелена, и нес в себе тревогу, которую невозможно было объяснить словами.
— Я дорогу помню, господин Край, — уверенно произнёс старший жандарм и зашагал вперёд. — Я тут каждую тропинку ногами исходил.
Врёшь уже сейчас… нехороший знак, — подумал Альден, но промолчал.
Шли они минут двадцать.
Три факела освещали путь — слишком ярко для осторожного передвижения, но жандармы настояли. «В лесу темно», — сказали. И теперь каждый шаг отдавался по деревьям вспышкой света, будто они кричали всем окрестным тварям: «Мы здесь! Приходите!»
И в какой-то момент Альден остановился.
Слишком знакомая поваленная ель у тропы.
Слишком узнаваемый силуэт камня у корней.
— Мы здесь уже были, — сказал он мрачно.
— Не-не, это просто похоже… — начал старший жандарм, но его уверенность слетела, стоило ему повернуть голову и посмотреть по сторонам.
Он почесал затылок. Потом оглянулся ещё раз. Потом две секунды молчал, как будто пытался вспомнить, что ел на ужин.
— Кажется… да… мы тут уже были, — признался он наконец, с тем видом, будто сообщил о конце света.
Альден провёл ладонью по лицу.
— Замечательно, — процедил он. — Ещё немного, и мы разобьём лагерь прямо под этой чёртовой елкой.
Старший жандарм щёлкнул пальцами:
— Так вот почему ничего не было слышно! Это круг! Ведьмино место! Они кружат путников, чтоб запутать!
Альден прищурился.
— Это вы нас запутали, а не ведьма.
Но не успел он сказать больше, как лес вдруг стих.
Совсем.
Словно кто-то повернул выключатель звука.
Ни шелеста листвы. Ни шороха.Ни ветра.
И в этой тишине впереди, за дальней линией деревьев, что-то тихо, очень тихо хрустнуло.
Альден поднял руку, требуя тишины.
Жандармы замерли.
И ночь задержала дыхание.
— Затушите факелы, — резко сказал Альден. — Мы для монстра как сигнальная ракета: “Иди, съешь нас” или “Беги, мы пришли”.
Жандармы переглянулись, но факелы потушили. Тьма тут же сомкнулась, плотная, вязкая, как смола. Остался только слабый холодный пучок света — кристалл в руке Альдена. Он светил узко, будто сам боялся потревожить тьму лишним сиянием.

Они двинулись дальше по едва заметной тропинке, заросшей папоротником и засыпанной прогнившими листьями. Кажется, здесь никто не ходил годами. Или же ходил кто-то, кому удобства не требовались.

Чем дальше они шли в сторону источника треска и шороха, тем сильнее становился запах. Звериный. Мускусный. Жёсткий.
Сломанные ветки на уровне человеческого роста — не просто ломанные, вывернутые.
Папоротник примят — как будто по нему прошёл не человек, а что-то тяжёлое, массивное.

Жандармы, шедшие впереди, то и дело спотыкались о корни или натыкались на низкие ветви, чертыхаясь сквозь зубы. Альден слышал их недовольные вздохи — он и сам понимал, что ночная вылазка была не лучшим решением. Утро… утром бы лучше. Утром хотя бы видно, кто тебя собирается сожрать.

Мысль эта только-только успела оформиться в голове, как тишину ночи разорвал сдавленный вскрик и треск кустов.

Старший жандарм исчез из света кристалла — вернее, рухнул вниз, громко,  всем своим весом.

— Да чтоб оно… проклятый корень! — раздалось ворчливое. — Я во что-то… мокрое упал. Что это?!

— О, да это монстр тут помочился, — хохотнул молодой. — А ты вляпался!

— Тише! — рявкнул Альден, уже шагая к ним.

Он наклонил кристалл ближе, освещая землю вокруг упавшего жандарма.

Мокрое сияло в слабом голубоватом свете.
Жидкость густая.Тёмная.Липкая.
Старший жандарм поднял руку — вся ладонь блестела алым.
Альден присел, провёл светом вдоль травы… лужи тянулись полосой в сторону кустов.
Не просто лужи — след волочения.
Он наклонился ближе, понюхал.
И тихо сказал:
— Это кровь.
Кровь была свежей.И тот, кто её пролил — или тот, кто её пустил, — мог быть всё ещё рядом.
Лес вокруг будто тоже понял это — и замолчал ещё глубже, чем прежде.
Позади хрустнула ветка — молодой жандарм чуть отступил назад. Старший замер с рукой в воздухе, забыв даже выругаться.
Альден медленно поднялся на ноги.
— Всем молчать. И идти за мной.Тихо.
Следы крови, тёмные и густые,  тянулись по листве, уходя в бурелом. Альден, не говоря ни слова, двинулся по ним. Жандармы — бледные, взвинченные — следовали за ним, стараясь ступать тише, но сухие ветви всё равно трещали под их сапогами, будто предупреждая: не заходите дальше.
Кровавый след вывел их к небольшой пещере у самого подножия горы. От её чёрного каменного зёва веяло холодом и сыростью.
— Сюда, — едва слышно произнёс Альден.
Он вошёл первым, не оглядываясь. Жандармы, дрожащие, с вытянутыми лицами, шагнули следом, вздрагивая от каждого эха, которое рождалось даже их собственным дыханием.
Узкий проход вёл глубже, пока внезапно не расширился, открывая перед ними низкий зал. Здесь царил тяжёлый дух застоя — неподвижное тёмное озерцо лежало посредине, вода в нём была густой, почти вязкой, и пахла гнилью, тиной и чем-то ещё… чем-то неправильным.
В этот момент из тьмы, где стены терялись в непроглядной черноте, донёсся звук.
Низкое, сиплое рычание, полное боли, бешенства и нечеловеческой ярости.
Старший жандарм дернулся назад так резко, будто только что коснулся огня.
— К-к чёрту всё это! — выдохнул он, уже пытаясь пробиться обратно через проход.
Молодой застыл, будто пригвождённый. Убежать хотелось так же сильно, как и остаться — а оставаться было страшнее.
Альден обернулся к нему. Его взгляд был холодным, прямым — взглядом человека, который сам боится, но выбора не имеет.
— Идём. Или ты тоже намерен бежать?
Молодой сглотнул, мотнул головой и сделал шаг вперёд. Потом второй. И, будто присягая самому себе, пошёл за Альденом глубже в пещеру.
Перед ними снова раздалось хриплое дыхание.
Что-то большое там, во тьме, двигалось.
И они шли навстречу этому.
 Протиснувшись через узкий каменный коридор, сырой и холодный, словно вырубленный самими тенями, они вышли в очередное расширение пещеры — в небольшой карман, где воздух стоял тяжёлый, застоявшийся.

И там, в самом центре, оно.

Чудовище было живым кошмаром, созданием, которое не должно было родиться ни в одном мире.
Его тело когда-то, несомненно, было человеческим — широкие плечи, руки, сохранившие подобие кистей, хоть теперь и изувеченные, вытянутые, с когтями, похожими на сломанные обожжённые кости. Кожа местами отслоилась, местами плотно прилегала, словно пергамент, и была испещрена тёмными жилами, пульсирующими, будто под ними текла не кровь, а густая тень.
Ноги напоминали звериные — мощные, с сильными суставами, изогнутыми неестественно назад. На спине вздыбливались клочья шерсти, перемешанные с обожжённой кожей, как будто внутри плоти жили сразу два существа, не поделившие тело.
А голова…Голова была самым страшным: вытянутая пасть, разорванная в стороны, зияла рядами кривых, разной длины зубов; глаза — два мутных, молочных шара — вращались в безумии, не фокусируясь ни на чём. Изо рта вырывалось сиплое, рваное дыхание, будто чудовище задыхалось под собственным весом боли.
Молодой жандарм лишь охнул — тихо, почти жалобно — и мгновенно рухнул на землю, словно нити, что держали его, внезапно перерезали. Обморок.
Альден, не веря своим глазам, опустился рядом, схватил его за плечо и встряхнул. Ноль реакции — лишь тяжёлое, прерывистое дыхание.
— Чёрт… — выругался Альден сквозь зубы. — И зачем я вообще их взял…
Но выбора не было. Надо действовать.
Лунный свет просачивался вниз бледным лучом, едва-едва разгоняя тьму. В серебристом отсвете Альден заметил, что в углу что-то лежит — крупное, тёмное, неподвижное. Но разглядеть отсюда было невозможно.
Альден опустился ниже, пригнувшись, осторожно ступая по влажным камням. Чудовище металось в центре, будто не могло понять, что происходит, будто терзалось внутри собственной трансформации.
И тогда он заметил это — металлический блеск на шее твари. Амулет. Такой же, как на тех несчастных, что были найдены раньше.
Ещё один превращённый.Ещё одна жертва. Альден стиснул зубы.
Чудовище снова завыло — протяжно, так, что звук дрожал в воздухе, словно ржавый металл по стеклу. Его спина была повернута к Альдену.
Шанс. Сейчас или никогда.
Мысль вспыхнула, как искра, и в следующую же долю секунды Альден рванулся вперёд.
Правая рука метнулась к ремешку, на котором висел амулет — холодный, пульсирующий, будто живой. Пальцы сомкнулись на нём, и в голове осталась только одна команда:Сорвать. Разорвать связь. Освободить.
Чудовище взревело — не от боли, а от бешенства, от чистой, кипящей ярости. Оно рванулось, развернулось с нечеловеческой скоростью, и…
Удар.
Когтистая лапа, быстрая как молния, со свистом прошлась по левому плечу Альдена.
Боль взорвалась белым ослепляющим светом, выжгла грудь, скрутила дыхание.
Словно несколько раскалённых ножей одновременно вошли под кожу, разрывая, выворачивая плоть.
Тёплая, густая кровь брызнула в стороны.
Запах меди хлестнул в нос.
Ноги подогнулись.
Но пальцы он не разжал.
Слабость сдавила мышцы, окутала липкой ватой, тело дрогнуло, но Альден, стиснув зубы, дёрнул ремешок.
Ничего. Он почти рухнул, мир поплыл перед глазами. Но должен. Должен закончить.
Вторая попытка — последняя.
Собрав всё, что осталось, он рванул ещё раз.

Чудовище как раз дернулось, и это движение сыграло ему на руку — ремешок выгнулся, замок хрустнул, разлетаясь. Альден потерял равновесие и свалился к ногам твари, сжатый в пальцах амулет пульсировал, будто сердце ещё билось в нём.
Чудовище подняло лапу, занося её над ним — огромную, зубчатую, готовую раздавить его в кашу.
Ещё мгновение — и тьма накрыла бы его окончательно. Но лапа дрогнула. Чудовище захрипело.
И монстр обрушился на каменный пол рядом с ним, словно мешок костей.
Альден успел только выдохнуть — коротко, рвано — прежде чем сознание потонуло в густой темноте.
В пещере стояла тишина,   густая, напряжённая, будто сама скала затаила дыхание. Лёгкий плеск в мёртвом озерце отдавался эхом, и этот слабый звук только подчёркивал глухую неподвижность вокруг.
Альден застонал,  вынырнув из глубины тёмного обморока. Сознание вернулось рывком — вместе с ним вернулась и боль. Острая, рвущая, разносящаяся по телу тяжёлыми пульсарами, будто в плечо вбивали раскалённые клинья. Он попытался вдохнуть — и воздух стал тягучим, пахнущим кровью и сыростью. Левая рука дрожала, кровь из раны стекала по предплечью, горячими струйками и  капала на камень.
Но работа не была закончена.
Альден, стиснув зубы так, что  они скрипнули, поднялся. Ноги дрожали, будто были сделаны из мокрой глины. Но он не позволил себе рухнуть. Не сейчас. Ещё нет.
— Не время… раз… слабляться, — выдавил он шепотом, переведя дыхание.
Он сделал шаг, второй — мир перед глазами плыл, но он удержался. Человек, который ещё недавно был чудовищем, лежал неподвижно. Альден опустился на колено, провёл пальцами к его шее, чувствуя под кожей едва уловимые удары.
— Живой… — пробормотал он.
Это было хотя бы чем-то. Маленькой победой посреди ада.
Он поднялся снова — шатко, но решительно. Вокруг по-прежнему ни следа жандармов. Альден скривился:
— Да где эти болваны… — прошипел он сквозь зубы.
Он направился к дальнему углу, откуда ещё при входе уловил мрачный силуэт. Здесь лунный свет не касался пола — тьма была плотнее, тяжелее. Он достал из внутреннего кармана маленький кристалл. Тусклый голубоватый свет разлился по стенам, и в тот же миг сердце Альдена рванулось к горлу.
Он остановился.
— Чёрт…
В углу лежало два женских тела.
Бледные, неестественно скрюченные . Платья разорваны, будто их тащили через колючие заросли, кругом тёмные пятна, засохшая кровь .
Запах ударил в лицо — тяжёлый, сладко-гнилостный, от которого подступала тошнота. Альден прикрыл нос рукавом. Свет кристалла скользнул по их лицам — молодые. Светловолосые. Зелёные глаза — потухшие, неподвижные.
Он сглотнул. Грудь сжалась.
— Их приволокли… — прошептал он. — Но зачем? Зачем сюда?
Он медленно опустился на корточки, осматривая положение тел. Судя по следам, кровь пролилась не здесь.
Это место — лишь тайник.
Прятали?Для чего… или для кого? Холод прошёл по спине, куда острее, чем боль от раны.
За его спиной что-то едва слышно шевельнулось.
Альден обернулся, всматриваясь в темноту пещеры. Боль в плече снова полоснула, будто кто-то провернул в ране нож. Он тихо выругался — но в этот момент из темноты донёсся взволнованный голос:
— Господин Край!
Два силуэта двигались в его сторону, неловко переступая через камни. Молодой жандарм, бледный, трясущийся. И старший — ссутулившийся, тяжело дышащий.

Неужели решили прийти на помощь? — усмехнулся про себя Альден.
С Талией я справлялся с монстрами вдвое быстрее и куда менее болезненно. А с этими болванами…
Жандармы подошли к лежащему на полу человеку — тому самому, кого Альден спас, сорвав проклятый амулет. С тревогой стали осматриваться.
— Я здесь, — хрипло бросил Альден, выходя из темноты. Его качнуло. Он упёрся ладонью в скалу, но устоял.
Молодой жандарм ахнул, увидев, как сильно залита кровью рука инквизитора.
— Парень был заколдован, — выговорил Альден, подойдя ближе. — Он жив. Нужно немедленно отнести его в лазарет.
Он указал в сторону тёмного угла, где лежали два женских тела.
— Девушек… тоже вынесите. Надо отдать родным для погребения.
Жандармы переглянулись и поспешно закивали. Молодой побледнел ещё сильнее, но принялся помогать старшему поднять потерявшего сознание парня.
— А вы, господин Край? — спросил он, увидев, как Альден едва стоит на ногах.
— Я?.. — Альден попытался усмехнуться, но получилось только болезненно выдохнуть. — Я немного передохну… и догоню.
Он указал в сторону выхода:
— Несите его. Потом вернётесь с людьми за девушками. И… поставьте дозор у входа.
Это место… — он оглянулся на тёмный свод пещеры, — слишком важно.
Монстр приносил сюда тела. Значит… кто-то должен был забирать их.
Эти слова заставили жандармов замереть. Но Альден уже отвернулся.

Старший, кряхтя, перекинул парня через плечо. Молодой подхватил ноги. Оба один за другим поспешили к выходу из пещеры, то и дело оглядываясь, будто боялись, что чудовище очнётся.
Когда шаги их стихли, Альден вышел наружу. Вдохнул влажный, сырой воздух ночного леса. Опустился на колени, а затем сел, прислонившись спиной к холодной от ночного ветра скале.
Небо уже бледнело на востоке — рассвет поднимался медленно, наливая лес серебром. Туман полз между деревьями, тонкой вуалью стелился по траве.
Альден прикрыл глаза. Сил больше не было — ни стоять, ни думать, ни даже злиться.
Мир медленно расплылся…И провалился в мягкую, бесцветную пустоту.
Он потерял сознание.

Глава 14

Солнце ещё только начинало подниматься, едва касаясь верхушек крыш мягким золотом, а Талия уже уверенной, лёгкой походкой шла по улице к аптекарской лавке. Воздух был свеж, пах утренней росой и травами, а туман лениво рассеивался между домами.

Хозяин лавки как раз снимал деревянные ставни с окон, когда заметил её.

— Доброе утро, госпожа Талия, — оживился он. — Вы, как солнышко: едва рассвет — а вы уже здесь, и всё вокруг будто светлее становится.

Талия мягко улыбнулась.

— Доброго утра. Я принесла настойки, о которых вы говорили… и вот ещё травы.

Она протянула корзинку. Аптекарь заглянул внутрь и довольно присвистнул.

— О-о, свежий сбор? Да вы меня сегодня радуете, госпожа Талия.

Он вдруг спохватился.

— Ну что же я держу вас на улице! Пойдёмте, пойдёмте. Я как раз заварил утренний ромашковый чай.

— С большим удовольствием выпью чашечку, — ответила она, кивнув.

Они вошли внутрь. В лавке пахло сушёными корнями, лавандой и свежей выпечкой — ароматом домашнего тепла. Талия устроилась за маленьким круглым столиком у окна, куда падал мягкий утренний свет. Хозяин зашуршал рядом, торопливо ставя на стол чашки, чайник и миску с медовыми пряниками.

— Угощайтесь, — сказал он, усаживаясь напротив. — Пряники испекла моя жена. Она знает, что я люблю по утрам пить чай прямо тут, в лавке.

Они пили чай, разговаривали — в основном, конечно, говорил он, а Талия слушала, кивая в нужных местах. Она любила такие минуты: спокойные, тихие, в которых не было ни опасности, ни тайн, ни тяжёлых дум.

— Знаете, — неожиданно сказал аптекарь, наклоняясь вперёд, — жандармы-таки постарались. Нашли пропавшего сына кузнеца.

Талия подняла взгляд, замерла на секунду.

— Правда? — едва слышно произнесла она.

— Ох да! Родители так были рады — не передать! Кузнец даже десяток клинков для жандармов выковал бесплатно.

Он продолжал что-то рассказывать дальше, но Талия уже не слушала. Внутри у неё тревожно дрогнуло — резкой острой нотой.

Талия опустила взгляд на чашку. В груди вдруг стало тесно.

Почему он не пришёл? Почему не дал весточку?

Она тихо выдохнула, возвращая себе спокойствие.

— Госпожа Талия, всё ли с вами в порядке? — обеспокоенно спросил аптекарь.

Талия мягко улыбнулась.

— Да… всё хорошо. Просто утро выдалось задумчивым.

Но сердце её стучало совсем иначе.

Зазвенел колокольчик над дверью — мягко, но отчётливо, как первый удар струны на рассвете. Хозяин лавки, до этого оживлённо болтавший с Талией, мгновенно расправил плечи и, приглаживая ладонью фартук, пошёл встречать раннего гостя.

Талия, сидевшая к двери спиной, повернула голову. Утренний свет, падавший из окна, ложился ей на плечи мягким золотым свечением — словно выделяя её из полутени лавки.

— Эрнест, дорогой мой племянничек! — радостно воскликнул аптекарь. — Я так рад тебя видеть. Со службы или уже на службу?

— Доброе утро, дядюшка, — раздался молодой, уверенный голос. — Со службы. Решил заглянуть. У тебя ведь по утрам лучший ромашковый чай во всей округе.

Он говорил легко, непринуждённо, пока взгляд не скользнул в сторону столика у окна. Он заметил Талию — и на лице его произошло почти неуловимое, но заметное для внимательного глаза изменение. Как будто в его взгляде появился свет — живой, тёплый, идущий из самой глубины.

— Талия! — искренне, почти восторженно воскликнул он. — Рад тебя видеть.

Она улыбнулась ответно — мягко, тепло:

— Доброе утро, Эрнест. И я рада тебя видеть.

Он подошёл, присел напротив неё, подвинул себе пустую кружку и плеснул немного чая из общего чайника. Но пить не стал — просто держал кружку в ладонях, словно собираясь с мыслями.

Аптекарь понимающе улыбнулся — как человек, который многое замечает, но не вмешивается:

— Ну что ж, поговорите, а я займусь делом.

Он удалился вглубь лавки, зашуршав пузырьками и баночками.

Талия же смотрела на Эрнеста пристальнее, чем обычно. Что-то в нём было… иным. Не внешне — тот же светловолосый, открытый, чуть взъерошенный парень с добрыми глазами. Но взгляд…

Он всегда смотрел на неё с мягким восхищением — с тех пор, как Мелена познакомила их на летнем празднике. Иногда они встречались случайно, иногда гуляли по городу, и Талия привыкла к этому искреннему, тёплому, «мальчишескому» взгляду. Он был простым, понятным. Честным.

Но сейчас…

Она уловила перемену сразу, хотя и не смогла объяснить. Его глаза сияли тем же счастливым светом — но это сияние было как-то… глубже. Тише. Спокойнее. Будто он что-то понял о себе. Или о ней.

Губы Эрнеста дрогнули в едва заметной улыбке — не прежней смущённой, а уверенной, зрелой.

Почему же она не могла отвести от него взгляд?

Почему в груди странно ёкнуло, словно кто-то тихонько задул на угольки старого, забытого чувства?

Почему именно сегодня его присутствие ощущалось иначе — как будто важнее?

Она нахмурилась слегка, пытаясь разобраться, но не находя ответа. Внутри будто заворочалась тревога — не опасная, а настойчивая, словно шёпот интуиции.

Что с ним произошло за ночь?
И почему она ощущает это так остро?

Эрнест наклонился чуть вперёд, заглядывая ей в глаза:

— Ты сегодня какая-то задумчивая, Талия… Всё в порядке?

И от этого искреннего вопроса — от тона, от взгляда, от того, как его голос мягко прозвучал в утренней тишине — её сердце вдруг забилось чуть быстрее.

— Да, со мной всё хорошо, — тихо ответила Талия, рассматривая Эрнеста. — А вот ты… как?

— Замечательно! — Эрнест оживился, наклонившись ближе. — Мне не терпится рассказать тебе! Представляешь, я встретил одного парня. Незнакомец. Прибыл к нам недавно… и он ищет свою невесту.

Талия напряглась — едва заметно, но внутри как будто потянулся холодный ток.

— Девушку обманули и похитили, — продолжил Эрнест. — А он… он так в неё влюблён, что прошёл через миры, чтобы найти её. Так и сказал.

Он улыбался, как человек, делящийся красивой, трогательной историей. Но Талия смотрела глубже — и видела, что за этой улыбкой что-то дрожит. Нервность? Чужая энергия?

— И я решил помочь ему, — добавил Эрнест. — Разве я не жандарм? Разве у меня нет девушки, которую я люблю?

Последние слова повисли в воздухе. Талия почувствовала, как внутри всё сжалось. Она молчала, не зная — ответить ли, или промолчать.

Напряжение будто разрослось в узкий промежуток между ними.

Эрнест вдруг провёл рукой по вороту мундира.

— Что-то тут душновато, — пробормотал он, расстёгивая несколько верхних пуговиц.

И в тот миг Талия увидела.

Тонкую цепочку.

Тусклый металлический отблеск.

Амулет.

Такой же…
Такой же, как на тех превращённых парнях.

Холод мгновенно прошёл по её коже.

— Что это? — спросила она, протягивая руку к амулету. Голос её сорвался, стал резче, чем она собиралась.

Эрнест улыбнулся, будто это не имело никакого значения.

— А, это? Незнакомец дал. Сказал, что амулет приведёт меня к его невесте.
— И если приведёт, что тогда? — тихо, но жёстко.

— Ничего. Просто отведу её к нему, — искренне ответил он. — Куда? — спросила Талия уже почти шёпотом.

— Он сказал — амулет подскажет. — Он пожал плечами. — Я же просто хочу помочь.

Талия резко подняла голову:

— И ты вот так легко решил помочь? Надев на себя непонятно что? Надев этот амулет?

Она намеренно повысила голос.

Аптекарь немедленно выглянул из-за стеллажа с коробками сухих трав. Он внимательно посмотрел на Талию, на Эрнеста — и подошёл ближе.

— Что за амулет? — спросил он низким, настороженным голосом.

Талия больше не скрывала:

— Такой же, как был на тех превращённых парнях.

Аптекарь побледнел. Не раздумывая, шагнул вперёд, руку протянул решительно:

— А ну-ка, дай сюда.

Но Эрнест вскочил так резко, что стул упал, ударившись о пол. Его рука схватила дядюшку за запястье, сжала со звериной силой.

— Не трогай, — выдохнул он — и в голосе впервые прозвучала ярость. Глухая. Нечеловеческая.

Он поднял голову — и Талия увидела в его взгляде что-то страшное: хищную вспышку, тёмный огонь, который точно не был его собственным.

И в этот миг она поняла — амулет держит его. Управляет им.
И каждую секунду захватывает всё сильнее.

Она действовала мгновенно.

Пока аптекарь, скрипя зубами, удерживал внезапно взбешённого Эрнеста, Талия шагнула вперёд, потянулась — и резким движением рванула цепочку.

Амулет сорвался.

Эрнест взвыл — не от боли, а как зверь, которому вырвали что-то жизненно важное.

Но Талия уже неслась к подсобке. Сердце билось в горле, она едва держала дыхание.

Захлопнув за собой дверь, она задвинула щеколду, опёрлась на неё спиной. В полутьме пахло сушёными травами и старым деревом.

— Немного… немного потерпи… — нервно прошептала она сама себе, лихорадочно оглядываясь.

Первое, что попалось под руку, — кусок плотной ткани. Она схватила его, завернула амулет в несколько слоёв, будто боялась, что он прожжёт её пальцы.

Из-за двери доносились звуки борьбы — аптекарь, тяжело дыша, удерживал Эрнеста, который всё ещё рвался вперёд, словно пытаясь прорваться к ней.

— Талия… — донёсся его голос, и он был чужой, низкий, ломкий. — Верни… его…

Она крепче сжала свёрток, чувствуя, как амулет будто вибрирует внутри ткани, как живой.

Сколько времени Талия просидела в тесной тёмной подсобке, она не знала.
Минуты растворились, будто их смыло чем-то вязким и тяжёлым…
Казалось, прошла вечность.
Она сидела, обхватив руками свёрток с амулетом, слушая собственное дыхание, которое то учащалось, то стихало.
Здесь, в густой темноте, каждый шорох казался громом, а тишина — чудовищем, застывшим рядом.

Вдруг в дверь тихо, но настойчиво постучали.

— Талия… открывай, — прозвучал знакомый голос аптекаря.

Пальцы дрогнули.
Она поднялась, отодвинула щеколду — и едва распахнула дверь, как яркий свет ударил ей в глаза. Талия резко зажмурилась, поморщившись, будто после долгой ночи внезапно взглянула на солнце.

— Где Эрнест? — голос сорвался слабым шёпотом. — С ним… всё в порядке?

Аптекарь кивнул, вытирая пот со лба. На лице его лежала испарина тревоги, но в глазах блестело облегчение.

— Да. Не переживай, милая. С ним всё будет хорошо.
Он только что пришёл в себя… и уже плачет. — Аптекарь тяжело вздохнул. — Ты спасла ему не только жизнь, Талия… но и душу.

Он опустил взгляд, голос его стал тише:

— Все, кого нам удавалось вырвать из этого колдовства, живут теперь как в аду.
Они помнят. Всё.
Каждый крик, каждую каплю крови, каждый свой жест, сделанный чужой волей, но их руками…
Это разрывает их души на части.

Талия внимательно слушала, и в её взгляде появилась печальная мягкость — та, что бывает у человека, уже знающего боль другого.

— Я могу им помочь, — тихо сказала она.

Аптекарь удивлённо вскинул брови.

— Помочь? Но как?

Талия едва заметно улыбнулась — не от радости, а от твёрдости решения.

— Настойки стирающие память действительно существуют… но я не буду стирать их прошлое.
Я постараюсь убрать только те моменты, когда они были монстрами.
Только ту тьму, что была не их выбором.

Она подняла глаза на аптекаря:

— Они не виноваты в том, что творили.
И уже искупили чужую вину тем, как живут после.
Они не должны носить этот груз всю жизнь.

Аптекарь смотрел на неё долго, и в его взгляде появилось почтение — такое редкое, настоящее.

— Ты… удивительная, Талия, — сказал он наконец.

Но Талия лишь крепче прижала к груди завернутый амулет, чувствуя, как под тканью будто бьётся слабая мрачная пульсация.
Талия спрятала свёрток с амулетом глубже в карман платья — ткань будто сама тянулась прочь от чужой тёмной энергии — и направилась в небольшую служебную комнату за аптекой. За многие годы знакомства она ни разу не была здесь: хозяин строго следил за тем, чтобы рабочие и личные пространства не смешивались.

Теперь же дверь была распахнута.

Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной.
На полу лежал ковёр — мягкий, с замысловатыми восточными узорами, будто сплетёнными из света и тени. В большое окно щедро лился дневной свет, рассеиваясь в тонких полупрозрачных занавесках. Перед широким диваном, обтянутым коричневой кожей, стоял низкий столик, на котором кто-то оставил недопитую кружку травяного чая.

На диване сидел Эрнест.
Он ссутулился, уткнув лицо в ладони; плечи мелко дрожали. Казалось, что вся уверенность, вся юношеская бравада, всё солнце, которое всегда светилось в его улыбке, исчезло.

— Эрнест… — мягко позвала Талия, подходя ближе.

Он поднял на неё глаза.
Красные. Уставшие.
То ли от слёз, то ли от боли, оставшейся после разрыва связи с амулетом — а возможно, и от обоих.

— Да, — хрипло ответил он. — Я… в порядке.
Потом задержал взгляд на её лице и тихо добавил:
— Прости меня, Талия. Я ведь… чуть тебя... — слова застряли, сорвались, и он снова закрыл лицо руками, будто боялся увидеть её реакцию.

Талия тихо села рядом и обняла его за плечи, осторожно, как раненого.

— Всё позади, — прошептала она. — Ты ничего не знал. И ты сам справился, когда понял, что что-то не так. Этого достаточно.

Эрнест глубоко вздохнул, будто пытаясь выдохнуть последнюю тяжесть.

— Спасибо.
Невероятно… так вот как происходят превращения. И… они касаются только парней. — Он покачал головой. — Тот незнакомец, что дал мне амулет, он действительно говорил, что ищет свою невесту.
Но теперь… если он прибегает к таким методам… — Эрнест нахмурился. — Я уже не уверен, хочет ли она, чтобы её нашли. Может, её похитили. А может… она сама сбежала.

— Ты запомнил его? Как он выглядел?
— Нет. — Он с силой потер виски. — Пытаюсь — и пустота. Это ненормально, Талия. Такое ощущение, что он будто… вырезан из моей памяти.

— Магия, — тихо сказала она. — Или защита. Или он сам — не тот, кем кажется.

Эрнест посмотрел на неё с растущей надеждой. Он хотел понять. Хотел искупить. Хотел снова стать собой.

Талия улыбнулась чуть теплее.

— У меня дома есть настойка из плодов дерева Лиорель. Достаточно добавить пару капель в любой напиток — и человек вспомнит всё. Даже то, что было запечатано магией.

Глаза Эрнеста вспыхнули, как у того самого молодого жандарма, каким он был ещё утром.

— Это… это то, что нам нужно! Если память вернётся — мы сможем понять, кто стоит за этим. У нас появится след! Возможность помочь Инквизиции. И… — он опустил голос — успокоить мою душу.

— Я принесу настойку в следующий раз.

— Нет, — мягко, но решительно сказал Эрнест, выпрямляясь. — Я провожу тебя. И выпью настойку у тебя дома. Если ты не против.

Талия кивнула.

— Хорошо. Подожди меня здесь. Мне нужно кое-что узнать.

— Конечно. — Он слабо усмехнулся. — Тем более что дядюшка с палкой сторожит меня, как мальчишку.
Дожил… служитель порядка, а меня отлупили, как мальчишку.

Талия рассмеялась — тихо, искренне.

— Иногда это полезно. Помогает привести мысли в порядок.

Эрнест выдохнул, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

— Я буду ждать, Талия. Возвращайся скорее.

Она посмотрела на него с теплом.
Подошла ближе.
Наклонилась.
Мягко коснулась его щеки поцелуем.

— Я скоро, — прошептала она.

И вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.

Наказав аптекарю присмотреть за племянником, Талия направилась к жандармерии — вернее, к Альдену. Мелена говорила, что его кабинет находится именно там.
«Отдам ему амулет», — убеждала она себя. Но где-то под этим предлогом пульсировало другое желание — увидеть его.

Последняя их встреча… их поцелуй. Такой нежный, такой горячий, будто запечатанный в самой её памяти светом. И после этого — тишина. Ни письма, ни намёка, ни случайного визита. Конечно, Талия пыталась объяснить это его службой, опасной, беспокойной. Но мысли упорно возвращались: а что если… это было лишь мимолётное влечение?
Поймали монстра, расколдовали парня — эмоции вспыхнули, как искра. Случайность и ничего больше.
А теперь он просто забыл обо мне…

Эти сомнения ей не нравились. Они грызли её изнутри, туманили разум. «Увижу его — и всё станет ясно», — решила Талия, ускоряя шаг.

Вскоре она вышла на городскую площадь. Каменные стены жандармерии поднимались над улицей суровыми, строгими линиями.
— Ну что, вперёд, — тихо сказала себе Талия и толкнула тяжёлую дверь.
Первое, что почувствовала он зайдя вовнутрь — запах: смесь чернил, старой древесины и металлического холодка оружия.
Коридор был узкий, освещён тусклыми лампами под потолком. На стенах — карты, распоряжения, списки патрулей. Всё тут дышало дисциплиной и тревогой.

Дежурный сидел за небольшим деревянным столом у самого входа. Он поднял глаза, чуть удивлённо разглядывая девушку в простом дорожном плаще.

— Слушаю вас, леди. У вас что-то случилось?

Талия помедлила всего миг — и шагнула ближе.

— Мне нужно увидеть лейтенанта королевской гвардии, инквизитора Альдена Края. У меня для него важные новости.

Дежурный нахмурился.

— Знаете… его сейчас нет. Можете рассказать мне — я передам.

— Нет, — мягко, но твёрдо сказала Талия. — Это касается только его.
Можно я подожду?

Жандарм оглянулся куда-то в глубину коридора, затем покачал головой:

— Боюсь, придётся ждать долго. Он вчера ушёл с отрядом. Полицейские нашли ведьму, — шепнул он, наклонившись ближе, — и пока не вернулся. Парни, что прибежали, были в ужасе. Ему направили подкрепление… но где они и когда вернутся — никто не знает.
Можете прийти завтра.

Сердце Талии болезненно сжалось. Ведьма? Опасность? Значит, он снова в бою…
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я вернусь завтра. До свидания.

Она уже почти вышла, когда жандарм окликнул:

— Постойте! А что ему передать? Кто вы? Имя?

Талия остановилась, но оборачиваться не стала.

— Не стоит. Я сама приду завтра.

На улице  уже вечерело. Город погрузился в мягкий, золотисто-розовый свет заката. Солнце медленно опускалось к крышам, и его блики ложились на каменные мостовые, будто оставляя на них следы огня. Небо переливалось — от пурпура к янтарю, от золота к фиолетовой дымке.

Ветер принёс запах выпечки из вечерних лавок, далёких костров и прохладной реки.

А Талия шла, едва замечая красоту вокруг. Мысли её всё ещё были там — в лесах, где, возможно, сейчас находится Альден.

Через какое-то время она добралась до аптеки — за Эрнестом.


 Глава15

Войдя внутрь, Талия увидела аптекаря и Эрнеста, сидящих за маленьким столиком у окна. Перед ними дымились кружки с чаем, на блюдце лежали надкушенные пряники. Они о чём-то негромко разговаривали — спокойно, почти буднично, так, будто прошедшие события были лишь дурным сном, не стоящим воспоминаний.

Звон колокольчика над дверью заставил их обернуться.

Увидев Талию, Эрнест тут же поднялся. На его лице появилась искренняя, светлая улыбка — без прежней натянутости, без того странного блеска в глазах, который так тревожил её утром. Он подошёл к ней уверенно, но чуть смущённо.

— Спасибо тебе, — сказал он негромко. — Сегодня ты спасла меня. Не только от… — он запнулся, — от амулета. От чего-то куда более страшного.

Талия ответила ему тёплой улыбкой.

— Я рада, что ты пришёл в себя и больше не чувствуешь его влияния.

Эрнест кивнул, словно проверяя это ощущение внутри себя, и выдохнул:

— Тогда пойдём. Мне не терпится выпить твоё зелье. Я хочу найти того, кто дал мне этот амулет. Хочу понять, кто за всем этим стоит.

— Конечно, — ответила Талия. — Именно за этим я и вернулась… за тобой.

Аптекарь, провожая их взглядом, что-то пробормотал напутственно и перекрестил их , этот жест, больше  был похож на привычку, чем на суеверие. Они попрощались — и вышли наружу.


Поздний вечер мягко окутывал Кернель. После жаркого дня воздух стал легче, прохладнее. Лёгкий ветерок скользил по коже, принося запахи камня, воды и далёких садов. На небе одна за другой зажигались первые звёзды, робкие, но чистые, будто город позволил им наконец выглянуть.

Каменная мостовая тихо отдавала шаги. Они шли к выходу из города, не спеша, плечом к плечу, но не касаясь друг друга.

Молчание между ними не было неловким — скорее наполненным. Каждый думал о своём.
Эрнест — о странном незнакомце, о пустоте в памяти и о том, что правда может оказаться страшнее неведения.
Талия — о зелье Лиореля, о том, что оно откроет, и о том, как опасно становится всё вокруг.

Город оставался позади, а впереди была ночь — тёплая, звёздная и полная ответов, к которым они ещё не были готовы.

Вскоре они подошли к домику Талии.

Ночь уже полностью вступила в свои права, накрыв землю плотным тёмным покрывалом, в котором утонули дневные звуки. Лес замер — ни стрёкота, ни шелеста, лишь редкий вздох ветра между кронами. Домик стоял на небольшой поляне, залитый холодным лунным светом, и казался непривычно чужим, словно смотрел на неё не как на хозяйку, а как на гостью.

Обычно в окне всегда горела лампада — тёплая точка жизни среди ночи. Сейчас же окна были тёмными.

«Забыла», — мелькнуло у неё.
И от этой мысли почему-то стало не по себе.

Сифа тоже не было видно.
Наверное, где-нибудь в стоге сена… и совсем за меня не переживает, — с горькой усмешкой подумала Талия.

Они поднялись по деревянным ступенькам на террасу. Доски тихо скрипнули под ногами. Дверь поддалась легко — и они вошли внутрь.

В доме их встретила кромешная тьма.

— Я сейчас… — начала Талия. — Зажгу лампу.

Она сделала шаг вперёд — и вдруг почувствовала, как чья-то рука мягко, но уверенно сжала её ладонь.

— Талия, — произнёс Эрнест.

Его голос был низким, серьёзным, лишённым привычной лёгкости. От этого звука у неё перехватило дыхание, словно ночь сжалась вокруг них плотнее.

— С того дня, как я познакомился с тобой, — продолжил он, не отпуская её руки, — ты не выходишь у меня из головы. Я думаю о тебе постоянно. О том, как ты смотришь, как улыбаешься… о том, какая ты на самом деле.

Он сделал паузу, словно собираясь с духом.

— Ты мне очень дорога. И я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Тишина в доме стала почти оглушающей.

— Что?.. — выдохнула Талия, не сразу понимая смысл услышанного.

— Ответь мне «да», пожалуйста, — сказал Эрнест. В его голосе прозвучала надежда, такая открытая и уязвимая, что у неё сжалось сердце.

Мысли спутались.
Она не могла — просто не могла — оттолкнуть его грубо. Он был добр, искренен, рядом с ним было спокойно. Разум холодно подсказывал: это надёжно, это правильно, это безопасно.

Но сердце упрямо билось в другом ритме.
И в этом ритме звучало одно имя.

Альден.

— Я… — Талия сглотнула. — Я не знаю, что тебе сказать, Эрнест. Это… слишком неожиданно. Мне нужно время. Мне нужно подумать.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я буду ждать.

Эрнест шагнул ближе. В темноте она почувствовала его дыхание, тепло его тела. Он осторожно притянул её к себе и наклонился.

Его губы коснулись её губ — мягко, почти робко, словно вопрос, на который он ещё не получил ответа.

Талия замерла.

— Ну надо же, — раздался насмешливый голос из темноты. — Смотрю, вы, госпожа травница, что ни ночь — так с новым мужчиной в доме.

Эрнест резко отстранился.

Талия побледнела.

О нет…
Только не он. Только не сейчас.

Она узнала этот голос мгновенно. В груди вспыхнула злость — на себя, на Эрнеста, на нелепость самой ситуации.

Резким движением Талия отошла к столу, зажгла лампу и повернулась к источнику голоса.

Свет дрогнул — и она замерла.

У противоположной стены, полулежа на полу, находился Альден.

Его камзол был пропитан кровью, ткань потемнела и липла к телу. Левая рука висела неестественно, словно больше не принадлежала ему. Под ним расплывалась тёмная лужица, медленно впитываясь в доски пола.

— Что с вами?! — вырвалось у неё.

Она метнулась к нему, уже протягивая руку, чтобы осмотреть рану, но Альден резко перехватил её запястье. Сила в его пальцах ещё была — холодная, упрямая.

— Не трогайте, — хрипло сказал он. — Не переживайте… всё в порядке.

Он с трудом перевёл взгляд на Эрнеста.

— Ваш… жених, — слово он выговорил с особым, почти ядовитым нажимом, — поможет мне добраться до жандармерии. Там есть врачи. Они разберутся.

Эрнест замялся, но всё же кивнул и шагнул ближе, собираясь помочь Альдену подняться.

— Да, Эрнест, — резко сказала Талия. — Помогите ему добраться до кровати.

Она повернулась к Альдену, и в её голосе больше не было ни мягкости, ни сомнения.

— И никуда вы, господин Альден Край, не пойдёте, пока я вас не осмотрю. Вы не будете истекать кровью на моём полу и изображать из себя героя.

Он усмехнулся — едва заметно.

— Вы собираетесь отдавать приказы… моим подчинённым?

— Да, — твёрдо ответила Талия. — Буду.

Альден крякнул, попытался выпрямиться.

— Я… — начал он.

Но договорить не успел.

Колени подкосились, тело обмякло — и он рухнул на пол, потеряв сознание.

— Не стой как истукан! — крикнула Талия Эрнесту. — Неси его в комнату, на кровать! Быстро!

Она уже бежала к печи, на ходу срывая крышку с кувшина.

Вода зашумела, огонь вспыхнул ярче.

Работы впереди было много.

Талия дрожащими пальцами перебирала баночки с мазями и настойками. Стекло тихо позвякивало, словно выдавая её состояние.

Успокойся… дыши. Не сейчас. Не разваливайся, — упрямо твердила она себе.

— Я положил его на кровать, — раздался за спиной голос Эрнеста. — Он всё ещё без сознания.

Талия кивнула, не оборачиваясь, но почувствовала, как взгляд Эрнеста впился ей в спину. Она знала этот взгляд — внимательный, цепкий.

— А что он делал у тебя в доме? — спросил он после короткой паузы.

Она закатила глаза, медленно выдыхая.

Только этого мне сейчас не хватало…

— Я не знаю, Эрнест, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как он здесь оказался и что с ним случилось — не знаю. Знаю одно: ему нужна помощь. И этим я сейчас и занимаюсь.

Она резко развернулась, сунула ему в руки несколько баночек и связку чистых бинтов.

— Отнеси это в комнату. Быстро. Я сейчас подойду.

Эрнест машинально принял всё, но на мгновение замешкался, словно хотел сказать ещё что-то. Потом кивнул и пошёл в сторону спальни.

Талия подошла к печи, сняла ковш с тёплой водой. Пар коснулся её лица, и она на секунду закрыла глаза.

Сжав ковш крепче, она последовала за Эрнестом — туда, где на её кровати лежал человек, которого она меньше всего ожидала увидеть этой ночью.
— Его нужно раздеть, — сказала Талия, не поднимая взгляда.

— Совсем? — переспросил Эрнест, ошарашенно глядя на неё.

— Камзол с него сними. А лучше разрежь, — твёрдо ответила она. — С таким плечом мы его иначе не снимем.

Эрнест помедлил секунду, затем вытащил нож. Лезвие тихо скользнуло по ткани. Разрез — и тяжёлая, пропитанная кровью материя поддалась. Он осторожно освободил руку, стараясь не причинить лишней боли. Следом ушла рубаха.

Талия присела рядом с кроватью — и на миг застыла.

Плечо было изуродовано: глубокие рваные раны, разорванная плоть, тёмная, уже подсыхающая кровь. Казалось, сама сила удара всё ещё жила в этих ранах.

— Это что за зверь… — выдохнул Эрнест, побледнев.

— Боюсь, это был не зверь, — тихо ответила Талия.

Она принялась промывать рану, мягко касаясь кожи тканью, пропитанной настойкой. Альден был без сознания, но время от времени глухо стонал, будто боль находила его даже сквозь забытьё.

— Он потерял слишком много крови, — сказала Талия. — Ему сейчас нельзя никуда идти.

Она подняла глаза на Эрнеста.

— Помоги мне. Нужно снять с него штаны и сапоги.

Эрнест нахмурился.

— Талия… это как-то… — он запнулся. — В доме девушки — полностью голый мужчина…

Она усмехнулась, устало, без тени кокетства.

— Не переживай.

— Ты… — Эрнест покачал головой, явно не одобряя, но всё же сдался. — Хорошо.

Он снял сапоги, аккуратно поставил их у кровати, затем, стараясь не смотреть, стянул штаны и прикрыл Альдена одеялом.

— Забери его одежду с собой, — сказала Талия. — Ты знаешь, где он живёт?

Эрнест кивнул.

— Возьмёшь там чистую и принесёшь через два-три дня. Раньше он всё равно не встанет.

Эрнест замялся. Его взгляд задержался на Талии — слишком долго.

— Я… может, мне остаться? — неуверенно начал он.

— Нет, — резко ответила она, уже поднимаясь. — Иди.

Она буквально вытолкала его за порог.

Талия вышла на крыльцо. Ночь была густой и тёплой, лес шептал своими тайнами. Она стояла и смотрела вслед Эрнесту, пока его фигура не растворилась среди тёмных силуэтов деревьев.

Только тогда она позволила себе выдохнуть.

И вернуться в дом — туда, где на её кровати лежал человек, способный перевернуть её жизнь сильнее любого проклятия.

Альден всё ещё не приходил в себя. Его лицо было почти прозрачным, словно выточенным из воска, губы — синеватые, дыхание редкое, неглубокое. Талия медленно опустилась на край кровати, чувствуя, как подкашиваются ноги. Пальцы дрожали, когда она осторожно сняла повязку с его плеча. Бинты были тяжёлыми, тёплыми от крови, насквозь пропитанными — красно-чёрными, будто впитавшими в себя саму боль.

Она сжала губы.
Так не должно быть.
Так он не выживет.

Обычные настойки, травы, мази — всё это сейчас было слишком слабым, почти насмешкой. Он потерял слишком много крови, рана была слишком глубокой, а тело — уже на грани. Талия это знала так же ясно, как знала названия всех трав в своих ящиках.

И знала ещё одно.

Использовать силу — значит выдать себя.
Значит оставить след.
Значит приблизить тех, кто уже давно шёл по её следу.

Она закрыла глаза, борясь сама с собой. В груди сжалось, будто кто-то медленно стягивал сердце железным обручем. Но стоило ей снова взглянуть на Альдена — на его неподвижность, на бессильную тяжесть тела — сомнения рассыпались в пыль.

Талия подняла руки над его телом. Ладони зависли в воздухе, не касаясь кожи. Она закрыла глаза и позволила тому, что так долго сдерживала, выйти наружу.

Сначала это было тепло.
Потом — свет.

Из её ладоней начал струиться мягкий белый туман, но не холодный и не плотный — живой, пульсирующий, словно дыхание самой жизни. Он разгорался всё ярче, обволакивая Альдена, заполняя комнату тихим сиянием. Свет скользил по его коже, проникал в рану, вгрызался в самую её суть, стягивая разорванную плоть, останавливая кровь, заставляя тело вспомнить, как это — жить.

Прошло несколько минут… или целая вечность.
Талия не знала.

Свет начал меркнуть, растворяться в воздухе, словно его никогда и не было. Она медленно опустила руки. В висках гулко стучало, мир качнулся, и ей пришлось ухватиться за край кровати, чтобы не упасть.

Она посмотрела на плечо Альдена.

Рана уменьшилась. Кровотечение остановилось. Кожа была всё ещё бледной, но больше не мёртвой.

— Смогла… — выдохнула она с едва заметной, усталой улыбкой.

Сил почти не осталось. Она чувствовала себя выжатой, опустошённой, словно из неё вынули всё до последней капли. Но это было неважно. Главное — он будет жить.

Талия осторожно поправила подушку, укрыла Альдена одеялом, задержав ладонь на его груди всего на мгновение — проверяя дыхание, убеждаясь, что оно стало ровнее. Затем тихо поднялась и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Ночь за окном была всё такой же тёмной.


глава 16.


Талия почувствовала, как что-то тёплое и настойчивое коснулось её щеки. Затем носа. Потом снова щеки. Шершавый, влажный язык, сопровождаемый тихим фырканьем.

— Сиф… — пробормотала она, ещё не открывая глаз.

Ответом ей стал радостный взмах хвоста — она услышала, как он стукнулся о ножку стола. Талия медленно приоткрыла глаза и сонно огляделась. Комната была залита утренним солнечным светом: лучи падали из окна золотыми полосами, играли в пылинках, висевших в воздухе, мягко ложились на пол и стол.

Она действительно уснула здесь — за столом. Голова всё ещё была слегка тяжёлой, шея ныла, спина ломила от неудобной позы, а в теле чувствовалась усталость — глухая, глубокая, словно она пробежала долгий путь и только теперь остановилась.

Сиф сидел рядом, довольный и бдительный, как настоящий страж. Его глаза светились радостью, хвост ходил из стороны в сторону, будто он был невероятно горд тем, что сумел её разбудить.

— Доброе утро… — тихо сказала Талия и погладила его по голове.

И тут мысль ударила резко, словно холодной водой.

Альден.

Она вскочила так быстро, что стул скрипнул и чуть не опрокинулся. Сонливость исчезла мгновенно. Талия поспешно прошла в соседнюю комнату и остановилась у кровати, затаив дыхание.

Альден лежал неподвижно, но теперь — иначе. Бледность ушла, лицо больше не казалось серым и неживым. На щеках появился слабый румянец, губы порозовели. Грудь под одеялом поднималась и опускалась ровно, спокойно, в уверенном ритме сна.

Талия медленно выдохнула — так, словно всё это время не позволяла себе дышать.

— Слава силам… — прошептала она.

Он ещё не очнулся. И, прислушавшись к его дыханию, Талия поняла: это даже к лучшему. Сейчас ему нужен покой, тишина, время. Пусть спит. Пусть тело набирается сил без боли и страха.

Она осторожно поправила подушку под его головой, стараясь не потревожить, разгладила одеяло, убирая складку, и на мгновение задержала взгляд на его лице. В этом спокойствии было что-то непривычно уязвимое — совсем не то, каким она знала Альдена.

Талия тихо вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Дом снова наполнился обычными утренними звуками: потрескиванием печи, шелестом листвы за окном, далёкими голосами птиц. Она прислонилась к стене на секунду, собираясь с мыслями.

Так… — сказала она себе . — Нужно готовить обед. И заняться зельями.

Хорошо, что запасы трав были собраны заранее. Связки сушёных листьев и корней ждали своего часа, наполняя дом терпким, знакомым ароматом. Работа всегда помогала ей привести мысли в порядок.

Талия вернулась в основную комнату, закатала рукава и принялась за дело — как делала это сотни раз прежде. Только теперь каждое её движение было чуть осторожнее, а мысли то и дело возвращались к двери соседней комнаты, за которой спокойно дышал тот, ради кого она ночью рискнула слишком многим.

И тут Талия вздрогнула, словно что-то упустила.

Эрнест.

Она медленно опустилась на стул и нахмурилась. Он так и не выпил зелье памяти.

— Вот же… — тихо пробормотала она.

Талия подняла голову и позвала:

— Сиф.

Пёс тут же оказался рядом — словно только этого и ждал. Он радостно вильнул хвостом и уставился на неё внимательными, почти слишком осмысленными глазами.

— Сиф, — осторожно начала она, — ты сможешь отнести записку Эрнесту в город? Я сейчас её напишу.

Сиф снова вильнул хвостом… и вдруг пролаял как-то странно, почти членораздельно.

— Да смогу, — сказал он.

Талия замерла.

Она моргнула. Потом ещё раз. Медленно перевела взгляд на пса, будто надеялась, что тот исчезнет или снова станет обычным.

— Ты… — голос её дрогнул. — Ты сказал, что сможешь?

— Сказал, — совершенно спокойно ответил Сиф. — Я всё-таки не совсем пёс.

Он уселся поудобнее и склонил голову набок, разглядывая её с лёгким любопытством.

— И, кстати, я рад, что ты наконец меня понимаешь. Может, теперь сможешь вернуть меня обратно?

— Об… обратно?.. — выдохнула Талия, всё ещё не в силах отвести от него взгляд.

— В нормальный вид, — уточнил Сиф. — Если честно, я уже устал бегать на четырёх лапах, лаять и нюхать всё подряд. Это, знаешь ли, утомляет. Особенно нюхать. Люди в городе пахнут… сомнительно.

Талия сидела за столом, не двигаясь, с приоткрытым ртом. В голове не укладывалось решительно ничего. Магия? Последствия ночного исцеления? Или… она просто раньше не была готова его услышать?

— Сиф… — медленно сказала она. — Я… я тебя всегда понимала. Просто ты никогда…

— Потому что ты не слышала, — перебил он. — А теперь слышишь. Видимо, время пришло.

Он встал, подошёл ближе и нетерпеливо махнул хвостом.

— Ну что, будешь писать свою записку или так и будешь на меня таращиться? Я, между прочим, не хочу задерживаться в городе до темноты.

— Ты боишься? — машинально спросила Талия.

— Представь себе, да, — фыркнул Сиф. — Ночью по лесу сейчас шастает кто попало. Я, знаешь ли, совсем не горю желанием снова встретить что-нибудь такое, от чего у тебя потом снова руки будут светиться.

Он посмотрел на неё выразительно.

Талия наконец выдохнула, провела ладонями по лицу и слабо усмехнулась.

— Хорошо… — сказала она, беря перо и лист бумаги. — Хорошо, Сиф. Я напишу.

Талия склонилась над столом и, чуть помедлив, начала писать. Перо поскрипывало по бумаге, будто само чувствовало важность каждого слова.

Эрнест,
этой ночью произошло слишком многое, и я только сейчас понимаю, как легко можно упустить главное. Пока мы спасали жизнь инквизитора, мы совсем забыли о настойке, ради которой ты пришёл.
Если у тебя появится время — приходи.

И ещё… захвати, пожалуйста, одежду Альдену Краю. Только никому не говори, где он и что с ним. Думаю, он сам расскажет всё, когда придёт в себя.

Я посылаю с этим письмом Сифа. Моего пса.

Она остановилась, перечитала написанное, затем нахмурилась и добавила внизу:

Твоя подруга, Талия.
 Она ещё раз пробежалась взглядом по строкам, затем аккуратно сложила лист, разогрела на огне кусочек смолы и запечатала письмо. Тонкая струйка дыма поднялась вверх, наполняя комнату терпким хвойным запахом.

— Ну вот, — тихо сказала она и протянула письмо Сифу. — Удачи.

Пёс осторожно взял свёрток в пасть, стараясь не повредить печать, и  невнятно пробормотал сквозь бумагу:

— Не переживай… доставлю адресату.

И в этом бормотании снова прозвучало слишком много осмысленного.

Сиф рванул с места, выбежал из дома, быстро спустился по ступенькам крыльца, промчался через двор и, не замедлившись ни на миг, ловко перепрыгнул через невысокий заборчик — калитка, как назло, была закрыта. Ещё мгновение — и его  силуэт растворился среди деревьев.

Талия осталась стоять на пороге, глядя ему вслед. В груди было странное чувство — смесь тревоги, надежды и понимания, что ниточки судьбы всё плотнее сплетаются вокруг неё.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Пусть всё обойдётся… — прошептала она.
День прошёл почти незаметно.
Талия до самого вечера была занята зельями: перебирала связки трав, толкла корни в ступке, помешивала настойки, следя за цветом и запахом. Но сколько бы раз она ни пыталась сосредоточиться, мысли всё равно ускользали — и взгляд сам собой тянулся к окну.

Она выглядывала во двор снова и снова.
Сифа не было.
Как не было и Эрнеста.

Время от времени Талия подходила к двери комнаты, где лежал Альден. Тихо приоткрывала, прислушивалась. Он всё ещё спал — глубоким, тяжёлым сном. Дыхание ровное, лицо спокойнее, чем утром, но сознание так и не вернулось. Она поправляла одеяло, задерживалась на миг у кровати и уходила, стараясь не тревожить тишину.

К сумеркам лес начал меняться. Тени вытянулись, воздух стал прохладнее, запахи земли и листвы усилились. Где-то вдали ухнула птица.

И вдруг — лай.

— Вернулся… — выдохнула Талия с облегчением и поспешила к двери.

Но она не успела даже коснуться ручки — дверь распахнулась сама.
На пороге стоял Эрнест. Уставший, пыльный. А вокруг его ног, радостно виляя хвостом, кружился Сиф, будто хотел рассказать сразу всё и обо всём.

— Здравствуй, — произнёс Эрнест.

Талия невольно опустила взгляд.

— Здравствуй, Эрнест… проходи.

Он шагнул внутрь. Дверь закрылась, и между ними повисло молчание — тяжёлое, неловкое, наполненное невысказанными словами. Даже Сиф, обычно неугомонный, замер, чувствуя напряжение.

Талия помнила ночной разговор. Его признание. Его просьбу.
И теперь это стояло между ними стеной.

Она вдруг ясно поняла: как бы ни сложилась судьба Альдена Края — исчезнет ли он так же внезапно, как появился, или останется — дело было не в нём. Совсем не в нём.

Эрнест был ей дорог. Близок.
Но только как друг.

Это была тёплая, тихая привязанность, дружеская любовь — без огня, без трепета, без того внутреннего отклика, который делает мужчину единственным. И никакие рассуждения о спокойной, надёжной жизни не могли этого изменить.

Она подняла глаза и посмотрела на Эрнеста. В этом взгляде не было лжи — лишь сожаление и честность.

— Вот, — произнёс Эрнест, протягивая вперёд небольшую сумку и ставя её у стены. — Тут одежда инквизитора: штаны, рубаха, камзол. Пришлось постараться, чтобы пробраться к нему в жильё незамеченным.

Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше, но всё-таки продолжил:

— Кстати… в жандармерии сейчас не утихают споры. Те жандармы, что были с ним той ночью, рассказывают, будто чудовище разорвало его на части. Им мало кто верит, но Альдена ищут. Прочёсывают лес.

— Наверное, стоит сказать, где он и что с ним. Пусть его заберут и его лечением займутся профессиональные врачи. Если его найдут здесь, в таком состоянии… боюсь, у тебя будут проблемы.

Он подошёл ближе и, прежде чем Талия успела что-то сказать, обнял её. Не грубо — но настойчиво, так, будто искал опору.

— Ты подумала о моём предложении?

Талия мягко, но решительно  высвободилась. С лёгкой, почти виноватой улыбкой она посмотрела на него.

— Спасибо, что принёс одежду. И за предупреждение — тоже спасибо. Но думаю, здесь его никто искать не будет. А врачам мы передадим его позже, когда он немного окрепнет. Он и сам сможет уйти.

Она отошла к полкам с зельями, словно давая себе передышку, и старалась не смотреть на Эрнеста. С заднего ряда, из самого угла, Талия достала маленький прозрачный флакон. Внутри густо мерцала белёсая жидкость — плотная, словно туман, заключённый в стекло. Через неё ничего нельзя было разглядеть.

— Вот, — сказала она тише. — Возьми, пожалуйста, кружку. Набери воды. Я капну несколько капель. Когда настойка растворится, ты должен выпить всё.

Эрнест кивнул. Наполнив стакан водой, он сел за стол. Некоторое время он молча смотрел на неё — внимательно, будто пытаясь прочесть ответ ещё до слов.

— Ты не ответила мне, — сказал он наконец.

Талия замерла с флаконом в руках. Белёсая жидкость дрогнула внутри стекла, отражая свет лампы.
Талия медленно поднесла флакон к стакану. Рука дрогнула — едва заметно. Несколько капель сорвались с тонкого горлышка и растворились в воде, оставив в ней мутное, молочно-белое облачко, словно в глубине стакана просыпалась чужая память.

Она замерла, почти не дыша.

Эрнест взял стакан без колебаний. На мгновение их взгляды встретились — в его глазах было доверие, простое и открытое, от которого у неё болезненно сжалось сердце. Он выпил залпом, словно боялся передумать, и поставил пустой стакан на стол.

— Ну что? — тихо спросила Талия.
— Ты что-нибудь почувствовал?

Это был её первый настоящий опыт. В академии они лишь разбирали формулы, спорили о свойствах плодов Лиореля, заучивали предупреждения: память — хрупкая материя, не всякая истина желает быть найденной. Но держать в руках живое зелье, видеть, как оно действует на человека, — совсем другое. Сейчас всё зависело от нескольких капель и её веры в собственные силы.

Секунды тянулись мучительно долго. Талия уже хотела что-то сказать, как вдруг он резко поднял голову. В его взгляде вспыхнул живой огонёк — не злость, не одержимость, а ясность, будто туман в его голове начал рассеиваться.

— Да… — медленно произнёс он. — Да, припоминаю.

Талия напряглась, сердце гулко ударило в груди.

— Я сделал предложение одной девушке, — продолжил он, и в уголках его губ появилась улыбка. — И всё никак не дождусь от неё ответа.

Он шагнул ближе и обнял её, притянув к себе так естественно, будто это всегда было между ними. Талия  мягко улыбнулась.

— Перестань, — сказала она, упираясь ладонями ему в грудь. — Не дурачься. Я серьёзно, Эрнест. Ты что-нибудь ещё вспомнил?

Он не отпускал её. Наоборот, чуть наклонился, словно прислушиваясь не к словам, а к самому себе. В его лице мелькнула тень задумчивости — настоящей, глубокой. И только потом он улыбнулся иначе: спокойнее, теплее, без той наигранной лёгкости, что была раньше.

— Вспомнил, — тихо сказал он.

И, не давая ей времени на вопрос, накрыл её губы поцелуем.

 Талия на мгновение растерялась, но не оттолкнула его сразу. Лишь через секунду мягко отстранилась, всматриваясь в его лицо, словно пытаясь увидеть: вернулась ли память… и какой ценой.

В комнате повисла тишина — напряжённая, живая, полная невысказанных слов.
И эту тишину, напоённую неловкостью и недосказанностью, разрезал спокойный, чуть насмешливый голос:

— Какая трогательная картина.

Талия вздрогнула и резко обернулась.

На пороге комнаты стоял Альден Край. Лицо его всё ещё было бледным, черты — заострёнными, но взгляд уже не плыл, а был ясным и цепким. Он держался прямо, опираясь плечом о косяк. Из одежды на нём была лишь простыня, небрежно обмотанная вокруг бёдер — больше для приличия, чем для удобства.

Талия машинально отступила на шаг и оказалась за печкой, будто ища у неё защиты. Щёки вспыхнули жаром. В голове всё смешалось: злость на Эрнеста, досада на Альдена, раздражение на саму себя.

Ну конечно… именно сейчас. Почему ты всегда появляешься не вовремя? И что ты теперь подумаешь обо мне?
И тут же — холодный голос внутри: Успокойся, Талия. Он инквизитор. Тебе до него нет дела. Рядом Эрнест.

— Мистер Край, — ровно, почти вежливо сказал Эрнест, повернувшись к Альдену. — Вы уже поднялись? Не рановато ли, с вашей раной?

Талия стояла в стороне, стараясь дышать ровно. Альден даже не взглянул на Эрнеста.

— Госпожа травница, — произнёс он, глядя поверх печки, точно зная, где она стоит. — Объясните мне, что здесь делает жандарм. Разве ему не следует быть на службе? Или он несёт дежурство у вашей кровати?

Это было уже слишком.

Талия вышла из-за печки, расправив плечи. Внутри всё клокотало, но она усилием воли удержала голос спокойным.

— Этого, как вы выразились, жандарма зовут Эрнест, — отчеканила она. — И он не дежурит у моей кровати. Он дежурит у вашей.

— Да ну-у, — протянул Альден с кривой ухмылкой. — А то, что я только что наблюдал… это, полагаю, жест благодарности за оказанную помощь?

— Это, — Талия невольно повысила голос и упрямо задрала подбородок, — был поцелуй, если вы вдруг не в курсе. Эрнест — мой жених. И он имеет полное право находиться здесь, когда и сколько захочет.

В комнате повисла тишина.

— Во-о-от как… — медленно сказал Альден.

Он вдруг шагнул вперёд и, словно нарочно, распахнул простыню, демонстрируя себя без всякого стеснения. Талия резко отвернулась, будто её ударили по лицу. Сердце бешено заколотилось.

— Поимейте хоть немного уважения! — сдерживая гнев, процедил Эрнест. — Вы в доме незамужней девушки, которая, между прочим, спасла вам жизнь.

— Тогда, может, вы ответите, — невозмутимо продолжил Альден, — где моя одежда? Или мне и дальше разгуливать так по дому вашей невесты? Не боитесь?

Талия всё ещё стояла к нему спиной. Голос её был холоден и твёрд.

— Одежду Эрнест принёс. Ту, что была на вас. Нам пришлось её разрезать, чтобы снять.

Она замолчала, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. В воздухе между ними повисло напряжение — острое, колючее, словно натянутая струна, готовая лопнуть от одного неверного слова.
— А теперь, — твёрдо сказала Талия, обрывая повисшее в воздухе напряжение, — лягте в постель. Вы потеряли слишком много крови, и вам рано ещё подниматься.

Она посмотрела на Альдена так, что спорить было бесполезно.

— Эрнест, — добавила она уже спокойнее, — помоги мистеру инквизитору лечь. Я сейчас принесу настойки.

Не дожидаясь ответа, Талия развернулась и ушла к полкам. Спиной она всё ещё чувствовала взгляд Альдена — цепкий, настойчивый, будто он пытался разгадать её, сложить из обрывков слов и поступков цельный образ. Это раздражало. И… смущало.

Она быстро перебрала флаконы, двигаясь уверенно, почти машинально. Руки уже не дрожали — травница в ней взяла верх над женщиной. Один пузырёк, второй… нет, не то… вот.

Тонкое стекло холодило пальцы.

Сонное зелье. Мягкое, глубокое. Пусть спит. Пусть набирается сил.

Из комнаты донёсся скрип кровати.

Ну наконец-то, — с облегчением подумала Талия. — Уложили.

Она налила в стакан чистой воды, осторожно капнула несколько капель зелья. Жидкость едва заметно помутнела. Талия нахмурилась, прикидывая в уме.

— Хм…

Подумав ещё мгновение, она добавила полную ложку.

— Не повредит, — тихо сказала она сама себе. — После такой потери крови ему нужен крепкий сон. Очень крепкий.

Она взяла стакан, глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и направилась обратно в комнату.

Талия вошла в комнату тихо, почти неслышно.
Альден лежал на кровати, откинувшись на подушки, бледный, с заострившимися чертами лица, но уже не таким пугающе мёртвым, как ночью. Эрнест стоял рядом, скрестив руки, и напряжённо следил за каждым его движением.

— Вот, — сказала Талия, протягивая стакан. — Дай это ему выпить.

Эрнест взял стакан, наклонился было к Альдену, но тот резко отвернул голову в сторону и недовольно поморщился.

— Я сам в состоянии это выпить, — сухо произнёс он.

Он протянул руку, забрал стакан и, не отрывая взгляда от Талии, одним быстрым глотком осушил его до дна. Ни капли не осталось.

На губах Талии мелькнула тень удовлетворённой, почти детской улыбки — такой короткой, что она сама едва успела её осознать. Но Альден заметил.

Он прищурился, внимательно всматриваясь в её лицо.

— Что-то мне не нравится ваша улыбка, госпожа травница, — пробормотал он хрипло. — Вы случайно не решили меня отравить?..

Ответа он так и не услышал.

Его голос оборвался на полуслове. Веки тяжело опустились, дыхание стало глубоким, ровным. Через несколько мгновений Альден уже мирно сопел, полностью отданный власти сна.

Талия задержала дыхание, прислушиваясь, будто боялась спугнуть тишину. Потом тихо, почти неслышно выдохнула — так, словно с её плеч разом свалился непосильный груз.

— Наконец-то… — прошептала она.

Она жестом позвала Эрнеста и, бросив последний взгляд на спящего Альдена, осторожно прикрыла за собой дверь.

Выйдя из комнаты, Талия прислонилась к стене и на мгновение закрыла глаза.
Хотя бы сейчас — тишина. Хотя бы сейчас — без взглядов, без вопросов, без боли.

— Так… — тихо сказала Талия, будто подводя черту. — С одной проблемой мы разобрались. Теперь вернёмся к твоей. Ты так и не сказал… память вернулась?

Эрнест улыбнулся — мягко, почти привычно. Но в этой улыбке уже не было прежней беззаботности.

— Нет. Насчёт того, кто дал мне амулет, — пустота. Совсем ничего.
Он помолчал, а потом добавил, глядя ей прямо в глаза:
— Зато то, что я услышал сегодня… это я запомню навсегда.

Талия насторожилась.

— Что именно?

— То, что ты моя невеста.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень, брошенный в воду. Талия сделала шаг в сторону, словно ей вдруг стало тесно рядом с ним. Она опустила взгляд, уставившись в неровные доски пола.

— Эрнест… — произнесла она тихо. — Прости. Но я не могу принять твоё предложение.
Она глубоко вдохнула и добавила, уже почти шёпотом:
— И прости за то, что представила тебя инквизитору как своего жениха.

Эрнест не ответил сразу. Он сидел неподвижно, словно боялся, что любое движение выдаст его слишком сильно. Потом поднял на неё глаза.

— Всё дело в нём? — спросил он ровно. — В этом инквизиторе?

Талия промолчала.

— Я видел, — продолжил Эрнест, и в голосе его появилась горечь. — Видел, как ты на него смотришь. Но всё-таки надеялся, что ошибаюсь.

— Эрнест… — она подняла голову, наконец встретив его взгляд. — Дело не в нём. Мы едва знакомы.
Она сделала паузу, подбирая слова, которые не ранили бы сильнее, чем уже ранили.
— Просто я правда не могу принять твоё предложение. Давай… давай останемся друзьями.

Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни веселья, ни иронии — только усталость.

— Друзьями, — повторил он с явной горечью. — И как ты себе это представляешь?

Талия снова замолчала. Ответа у неё не было.

— Ладно, — спустя мгновение сказал Эрнест, будто принимая какое-то решение. — Давай ещё раз твоё зелье выпью. Может, доза была маленькой?

Талия сразу оживилась. Она поспешно налила воды в стакан, но Эрнест остановил её движением руки.

— На ложку. Выпью без воды.

— Оно очень терпкое…

— Ничего, — отрезал он.

Он выпил зелье, поморщился, прислушался к себе. Несколько долгих секунд они  ждали .

— Пока ничего, — наконец сказал он, отвечая на её немой вопрос.

Эрнест поднялся.

— Ладно, мне пора. Нужно на  службу заступать.
Он посмотрел на неё внимательнее, серьёзнее.
— Ты будь поосторожнее тут… с этим инквизитором.

— Я утром загляну к тебе, — добавил он после паузы. — Можно?

Талия улыбнулась — тепло, искренне, почти благодарно.

— Конечно можно. Я всегда буду рада тебя видеть.

Она подошла ближе и поцеловала его в щёку — легко, по-дружески. Эрнест кивнул, принимая этот жест таким, какой он есть, и, не оборачиваясь, направился по тропинке в сторону города.

Талия ещё долго смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась между деревьями.
За окном уже окончательно стемнело. Лес, ещё недавно наполненный дневными звуками, теперь погрузился в мягкую, настороженную тишину — только изредка где-то далеко ухала ночная птица да ветер шевелил верхушки деревьев.

Талия заварила себе чай — терпкий, с мятой и сушёными ягодами. Пар поднимался тонкой струйкой, наполняя дом знакомым, успокаивающим запахом. Она села за стол, обхватив ладонями тёплую кружку, словно пытаясь согреться не столько телом, сколько изнутри. У её ног, свернувшись калачиком, лежал Сиф, иногда лениво постукивая хвостом по полу.

— Что мне делать, Сиф? — тихо спросила Талия, глядя в тёмное окно, в котором отражалось пламя свечи.

Сиф поднял морду и внимательно посмотрел на неё — слишком осмысленно для обычного пса. В его взгляде было что-то взрослое, понимающее.

— Сегодня я разбила сердце Эрнесту, — продолжила она, не дожидаясь ответа. — А ведь я этого совсем не хотела… Он мне дорог. Как брат.

— Ничего страшного, — спокойно ответил Сиф. — Он хотя бы остался человеком. А я вот… псом бегаю.

Талия невольно усмехнулась и покачала головой.

— Я всё никак не могу привыкнуть к тому, что ты говоришь.

— А ты и не привыкай, — фыркнул Сиф. — Лучше обратно меня в человека верни.

Талия тяжело вздохнула и отставила кружку.

— Я же говорила тебе… Я не знаю, как это сделать. Вернее — не помню.

— Так выпей зелье своё и вспомни, — сказал он просто, словно речь шла о самой очевидной вещи на свете.

Талия замерла. Несколько секунд она смотрела на Сифа, потом медленно моргнула.

— А ведь… — пробормотала она. — И правда. Как я сама не додумалась?

Она встала, подошла к полкам и достала знакомый маленький флакончик. Белесая жидкость внутри тускло мерцала в свете свечи. Накапав себе несколько капель, Талия выпила зелье, ощущая, как по языку разливается терпкая, чуть жгучая горечь.

— Ну что ж, — сказала она, возвращаясь к столу. — Будем надеяться, что я вспомню, как вернуть тебя обратно.

Сиф радостно завилял хвостом, даже приподнявшись на лапах.

— Вот и хорошо, — довольно проговорил он. — А теперь иди ложись спать. Поздно уже. Я покараулю твой сон.

Талия улыбнулась и потянулась.

— Сиф…

— Что?

— Не нравится мне, как ты на инквизитора реагируешь.

—  Он мне ненравится, — буркнул Сиф. — Нечист он. Чую.

— Сиф, ты то не начинай, — устало сказала Талия.

Она забралась на тёплую печь, укрылась одеялом и устроилась поудобнее. Глаза сами собой начали слипаться. Где-то внизу Сиф улёгся, внимательно прислушиваясь к каждому шороху за стенами дома.

Пока Талия медленно погружалась в сон, зелье начинало действовать — тихо, незаметно, поднимая из глубин памяти то, что давно было забыто…

 глава 17.

Талия проснулась от странного, настойчивого ощущения — её одеяло медленно, но уверенно стягивали вниз. С усилием, рывками, словно кто-то очень упрямый решил лишить её последних остатков сна.

Она недовольно застонала и, приоткрыв глаза, увидела, как край одеяла, свисавший с печи, исчезает между зубами Сифа. Пёс упирался лапами в пол и тянул добычу с видом существа, доведённого до крайности.

— Сиф… — пробормотала Талия сонным, хрипловатым голосом. — Прекрати… дай хоть немного поспать…

Сиф отпустил одеяло, но вместо покорного отступления разразился громким лаем. Для любого со стороны это был обычный собачий шум, но для Талии слова прозвучали отчётливо и раздражённо:

— Вставай, засоня! Я уже с голоду умираю! Да и твой инквизитор там буянит. Хотел было выйти, но я его уложил обратно.

— Это как — уложил? — спросила Талия, окончательно проснувшись. Она села на печи и свесила ноги вниз, потирая глаза.

— По-своему, по-собачьи, — с достоинством ответил Сиф.

Талия вздохнула, спрыгнула с печи и вышла во двор. Утро было свежим, прохладным, наполненным запахом росы и трав. Она умылась холодной водой из умывальника — та бодро обожгла кожу, окончательно прогоняя остатки сна. Затем аккуратно расчесала волосы, заплетя их, как обычно, в простую, но опрятную причёску.

Ну не идти же мне к этому инквизитору лохматой, сонной и грязной, — мелькнула мысль.

Она переоделась в чистое платье из белого ситца, усыпанного яркими цветами. Ткань была лёгкой, летней, и в нём она чувствовала себя собраннее, увереннее — как будто сама напоминала себе, что всё происходящее под её контролем.

— Ну вот, — тихо сказала она своему отражению. — Теперь можно и инквизитора проверить.

Взяв с полки пару баночек с зельями, Талия направилась к комнате, где лежал Альден. Сиф шёл за ней следом, не отставая ни на шаг, словно тень с хвостом.

— Сиф, иди побегай во дворе, — сказала она, уже открывая дверь.

Она шагнула внутрь и тут же закрыла дверь прямо перед его носом.

Снаружи тут же раздался возмущённый лай, а затем — возмущённые слова:

— Талия! Открой сейчас же! Я буду рядом! Я ему не доверяю! Слышишь?! Открой!

Талия лишь тихо улыбнулась, прислонившись к двери на мгновение, а затем повернулась.

Альден Край лежал в постели, опираясь на подушки. Лицо его было ещё бледным, движения — скованными, но взгляд… Взгляд был живым, цепким и явно раздражённым. Он недовольно смотрел на неё, словно уже успел тысячу раз пожалеть, что очнулся именно здесь.

— Доброе утро, мистер инквизитор, — спокойно сказала Талия, подходя ближе и ставя баночки на столик.

Она смотрела на него уверенно, без тени смущения, словно между ними не было ни вчерашних ссор, ни поцелуев, ни ночного колдовства — только пациент и та, кто спас ему жизнь.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Талия, присаживаясь на стул у его кровати.

Альден скользнул по ней быстрым, оценивающим взглядом и, словно намеренно, не ответил.

— Сколько времени я здесь нахожусь? — спросил он вместо этого.

Талия усмехнулась уголком губ — коротко, почти без радости.

— Сегодня пятый день.

— Что?! — он резко приподнялся на локтях, тут же поморщившись от боли. — Да меня, наверное, уже обыскались. Где моя одежда? Дайте сейчас же. Мне нужно написать отчёт. Эти придурки в жандармерии без меня и шагу сделать не могут. Честное слово, сборище идиотов… — бурчал он, пытаясь сесть ровнее.

— Успокойтесь, — твёрдо сказала Талия, наклоняясь ближе. — Я сейчас осмотрю ваши раны и дам лекарство.

— Мне не нужно никакое лекарство, — резко отрезал Альден. — Мне нужно встать. Или вы предлагаете мне в таком виде идти?

— Знаете что?! — Талия тоже повысила голос, вскакивая со стула. — Я пять дней лечила вас! Пять! И, между прочим, рисковала куда больше, чем вы сейчас своей гордостью. И если я говорю, что вам нужно выпить лекарство — значит, вы его выпьете. Или я…

— Или что? — перебил он с холодной усмешкой. — Позовёте своего жениха?

Талия осеклась. На мгновение в комнате повисла напряжённая тишина.

— Нет, — ответила она через секунду. — Позову своего пса.

Альден медленно выдохнул, внимательнее вглядываясь в её лицо.

— Так вы что… меня похитили? — спросил он уже тише, без насмешки.

— Никто вас не похищал, — раздражённо ответила Талия. — Вы сами сюда пришли. В крови, без сознания. Лежали на полу.

— Сам?.. — он нахмурился. — Вы уверены?

Она посмотрела на него с явным возмущением.

— Когда я вернулась домой, вы уже были здесь. Вы ничего не помните?

Альден замолчал, уставившись в одну точку.

— Кое-что помню, — признался он наконец. — Но, видимо, не всё.

— Вот и отлично, — сухо сказала Талия, поднимаясь. — Тогда так: вы пьёте лекарство, а я принесу вашу одежду. И если обмороки прекратятся, завтра вы можете уйти. Поверьте, у меня тоже нет никакого желания нянчиться с вами.

Она поставила стакан с настойкой на столик у кровати и, не оглядываясь, вышла из комнаты, оставив Альдена наедине с лекарством и собственными мыслями.
Альден проводил Талию взглядом. Когда дверь за ней закрылась, он ещё долго смотрел в ту же точку, словно надеялся, что она вернётся — или что вместе с её уходом исчезнет и то странное смятение, которое она оставляла после себя.

Мысли в голове спутались, налезали одна на другую, не давая ухватиться ни за одну до конца. Он думал сразу обо всём — и ни о чём конкретном. О ней. О себе. О долге. О том, что было и что не должно было быть.

Эта девчонка…
Как она умудрилась так прочно влезть ему в голову — и, что куда опаснее, в сердце? Он злился на себя за саму формулировку этих мыслей. Это было неправильно. Недопустимо. Он — инквизитор. Его жизнь подчинена уставу, долгу, присяге. Чувства — роскошь, которой он не имеет права позволить себе.

И всё же…

Почему он всё ещё здесь?
Почему при одном её взгляде тот самый инквизитор — холодный, беспощадный, не знающий сомнений, — словно засыпает? Почему исчезает привычная жёсткость, глухая готовность карать любого, кто хоть краем тени касается магии?

Что это?
Её сила? Её колдовство?
Она ведьма, искусно скрывающаяся даже от Инквизиции? Или… нет?

Мысль о том, что он может ошибаться, раздражала почти так же сильно, как мысль о том, что она может быть невиновна.

Как он вообще здесь оказался?

Он закрыл глаза, заставляя память шевелиться. Обрывки всплывали медленно, словно из мутной воды. Пещера. Камень под ногами. Вонь гнили. Побеждённое чудовище. Амулет. Вспышка боли — такая сильная, что мир тогда буквально разорвался на части. Удар по руке… смертельный. Слишком точный. Слишком мощный.

Она должна была быть отрублена, — холодно констатировал он.
Но рука была на месте. Пусть изуродованная, но живая.

А потом — тьма.
И он здесь. В чужом доме. В чужой постели. И, что особенно унизительно, — совершенно голый.

Эта мысль неожиданно вызвала кривую усмешку. Горькую, почти злую.

И тут в сознании всплыло другое лицо.
Жандарм.

Он помрачнел.

Крутится тут…
Слишком близко. Слишком уверенно. Слишком… позволительно.

— Жених, — прошептал он вслух, будто пробуя это слово на вкус.

В груди что-то резко сжалось. Не ярость — нет. Это было хуже. Злость, смешанная с глухой, тянущей болью, непонятной и потому особенно раздражающей. Чувство, которому он не находил названия — и не желал находить.

Он инквизитор.
Он не имеет права на ревность.
Не имеет права на привязанность.
Не имеет права желать.

И всё же именно это — больше всего — ему сейчас не нравилось.
Взгляд Альдена невольно скользнул к стакану с настойкой, который Талия оставила рядом с кроватью — на том самом стуле, где совсем недавно сидела. Прозрачная жидкость едва поблёскивала в свете, падавшем из окна, и выглядела на удивление безобидно.

Он взял стакан, задумчиво повертел его в руке.
Совсем недавно он уже пил её настойку — и провалился в сон, глубокий и тёплый, как у младенца. Слишком глубокий для человека, привыкшего держать себя настороже даже во сне.

И всё же…

Он осторожно поднёс стакан к лицу, вдохнул запах. Травы, коренья, что-то горьковатое, но знакомое.
— Ммм… — негромко пробормотал он. — Сонного тут не чувствуется.

Секунду поколебавшись, Альден всё-таки сделал глоток. Затем ещё один — и допил до дна. Поставил стакан обратно на стул и откинулся на подушку, уставившись в потолок.

И когда же ты вернёшься, госпожа травница…

Ждать, впрочем, пришлось недолго.

Дверь тихо открылась, и в комнату вошла Талия. В руках она держала аккуратно сложенную одежду. Она подошла к кровати и без лишних слов положила вещи на край.

— Вот ваша одежда, — сказала она сдержанно. — Вижу, вы выпили лекарство. Это хорошо. Если не будете капризничать, сможете уйти уже скоро.

Альден прищурился, в его голосе прозвучала ленивое, но колкое раздражение:
— А вам, смотрю, прямо не терпится избавиться от меня…
Он сделал паузу, а затем добавил, намеренно мягко, но с ядом:
— Наверное, уже истомились в ожидании своего жениха?

Талия резко посмотрела на него — взгляд был холодным, почти колючим.

— Одевайтесь, — отрезала она. — Я буду ждать вас в основной комнате. Время уже обеденное, и я как раз закончила готовку.

Она демонстративно не смотрела на него, забрала пустой стакан и вышла, закрыв за собой дверь.

Альден остался один — с одеждой на краю кровати, с гулким эхом её слов в голове и с тем неприятным, щемящим чувством в груди, которое он упорно не хотел признавать ревностью.

Поднявшись с кровати, Альден взял оставленную Талией одежду. На мгновение он замер, внимательно её разглядывая — слишком внимательно, чтобы это было простым любопытством.

Это же моя одежда…
Мысль вспыхнула резко, настороженно.
Ту, что была на мне тогда, разрезали. Я помню. Значит… откуда эта?

Внутри него тут же поднял голову инквизитор — холодный, подозрительный, привыкший искать подвох даже там, где его, возможно, не было. Вопросы, один за другим, цеплялись за разум, но он отмахнулся от них, решив пока не углубляться.

Он быстро натянул штаны, затем белую льняную рубаху, заправил её, обул сапоги, стоявшие у изножья кровати. Движения были резкими, почти военными — привычка брать себя в руки возвращалась вместе с одеждой. Взяв камзол, он повертел его в руках, словно сомневаясь, стоит ли надевать, и в итоге бросил обратно на кровать.

И тут — сквозь закрытую дверь — его настиг запах.

Тёплый, насыщенный, домашний. Запах свежей еды, горячего хлеба, трав и чего-то ещё, неуловимо уютного. Он вдохнул глубже, и в ту же секунду желудок предательски заурчал.

— Чёрт… — пробормотал он сквозь зубы.

Как же я проголодался…

Словно в ответ на этот внезапный голод, комната стала тесной. Альден шагнул к двери, на мгновение задержал руку на деревянной ручке, будто собираясь с мыслями, и распахнул её.

Навстречу ему хлынул свет и запах обеда.
Талия накрывала на стол, стараясь сосредоточиться на простых, привычных движениях: поставить миски, разлить горячую похлёбку по чашам, разложить хлеб. Пар поднимался лёгкими завитками, пахло кореньями, травами и чем-то тёплым, успокаивающим — тем, что всегда помогало ей привести мысли в порядок.

Как же он меня раздражает… — думала она, чуть резче, чем нужно, ставя чашку на стол.
И зачем только этот инквизитор влез мне в голову?

Перед глазами тут же встал Эрнест — внимательный, заботливый, надёжный. Тот, кто никогда не смотрел на неё с подозрением, не взвешивал каждое слово, не искал в её руках следов магии. Тот, кто принимал её просто такой, какая она есть.

Есть ведь Эрнест… — напоминала она себе упрямо.
Но сердце — странное, упрямое сердце — молчало. Ни отклика, ни боли, ни радости. Пустота.

В этот момент дверь в комнату, где лежал Альден, распахнулась.

Талия подняла взгляд — и замерла.

В дверях стоял он.

Рубаха была заправлена небрежно, с одного бока выбивалась наружу, пуговицы застёгнуты лишь наполовину, открывая шею и линию груди. Он выглядел не как грозный инквизитор, а как живой, уставший мужчина — опасно притягательный именно этой небрежностью, этой несобранностью.

И почему… — мелькнуло у неё в голове, — почему теперь, именно теперь, ты забилось?

Сердце предательски дрогнуло, будто вспомнило о себе.

— Ой, Талия, держись от него подальше, — шептал разум, настойчиво, почти умоляюще. — Погубит он тебя. Он инквизитор. Он — опасность.

А сердце, напротив, кричало — громко, отчаянно:
Не оставляй его. Без него я перестану биться.

Талия резко отвела взгляд, словно обожглась. Слишком внимательно уставилась на стол, проверяя то, что уже и так было готово, и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнесла:

— Уже готово. Ну что ж… идите, садитесь. Будем обедать.

Альден уверенным шагом прошёл к столу и сел. Его движения были спокойными, почти подчёркнуто уверенными — как будто он всегда знал, где его место, даже здесь, в её доме.

— Спасибо, — сказал он просто.

Он взял ложку и принялся за еду.

Они ели молча.

Лишь редкий звон ложки о край чашки нарушал тишину. Иногда их взгляды всё же встречались — случайно, на долю секунды. И каждый раз Талия поспешно опускала глаза в тарелку, чувствуя, как к щекам приливает тепло, а дыхание сбивается.

А у Альдена в эти мгновения на губах появлялась едва заметная полуулыбка — тень улыбки, от которой внутри у неё всё сжималось.

Ему нравится, — с раздражением подумала она, — нравится ставить меня в неловкое положение.

Она чуть резче, чем собиралась, опустила ложку в свою тарелку, стараясь унять это странное, тревожное чувство — смесь раздражения, смущения и чего-то гораздо более опасного.

— Спасибо, — сказал Альден, отодвигая пустую чашку. — Обед был очень вкусный и сытный.

Он поднялся из-за стола, чуть опираясь ладонью о край — движение было почти незаметным, но Талия всё равно его уловила. Она подняла на него глаза.

— Вы куда-то собрались?

— Во двор, — ответил он спокойно. — Я слишком долго пролежал в постели. Хочу немного пройтись, подышать воздухом.

— Только не уходите далеко, — сразу же сказала Талия. — Вы ещё слабы.

Альден усмехнулся, глядя на неё пристально, словно примеряя её слова к чему-то большему.

— Переживаете за меня?

Талия нахмурилась.

— Переживаю за то, чтобы весь мой труд не пошёл насмарку, — резко ответила она. — А вас потом не забрали жандармы, обвинив меня чёрт знает в чём.

Она сама удивилась резкости собственного голоса, но отступать не стала, лишь выпрямила спину.

— Вот в чём дело… — протянул Альден. — Об этом можете не беспокоиться.

Но Талия его уже почти не слушала. Она подошла к окну и громко позвала:

— Сиф!

— Что случилось? — донеслось снаружи.

Для Альдена это прозвучало как короткий лай, но он тут же насторожился.

— Сиф, пожалуйста, побудь рядом с господином инквизитором, — продолжила Талия. — Присмотри за ним. Если вдруг ему станет плохо — сразу зови меня.

— А это так необходимо? — пробормотал Альден, невольно вспомнив крепкие челюсти пса и явную нелюбовь, которую тот к нему испытывал.

— Да, Сиф! — повысила голос Талия. — Пожалуйста, я тебя прошу.

— Ну хорошо, — раздалось в ответ. — Пролаю, если что. И зачем я только его сюда притащил…

Талия резко замерла у окна.

— Что?.. — тихо проговорила она, скорее себе, чем кому-то ещё.

Она медленно повернулась, нахмурившись.
Это получается… Сиф его притащил сюда?

Мысль была неожиданной и тревожной.
Надо потом с Сифом поговорить…

— Спасибо, конечно, за такую заботу, — сказал Альден, внимательно наблюдая за её реакцией, — но я уж как-нибудь сам. И сбегать я не собираюсь, если вдруг вы об этом подумали.

Он сделал паузу, вспомнив, как остро блеснули клыки пса в прошлый раз, и едва заметно скривился.

— Не спорьте, — отрезала Талия, обернувшись к нему. — Можете спокойно прогуляться. Сиф будет рядом.

В её голосе не осталось ни сомнения, ни просьбы — только твёрдая решимость.

Альден вздохнул, понимая, что спорить бессмысленно, и направился к двери, ощущая на себе одновременно её взгляд… и чьё-то внимательное, недоверчивое присутствие уже во дворе.

Талия ещё немного постояла на крыльце, глядя им вслед.
Альден медленно ходил по двору, словно смакуя каждый шаг, каждую минуту свободы после долгих дней беспамятства. Он двигался осторожно, но в этом спокойном темпе чувствовалось нечто большее — почти удовольствие, тихая благодарность телу за то, что оно снова слушается.

Она невольно улыбнулась, заметив, как Сиф, подбежав к нему, тут же пристроился рядом и зашагал точно в такт — шаг в шаг, не отставая ни на полкорпуса. Настоящая живая тень, внимательная и настороженная.

— Ну и сторож, — тихо пробормотала Талия, качнув головой.

Убедившись, что во дворе всё спокойно, она вернулась в дом. Суета простых дел помогала навести порядок не только вокруг, но и в мыслях. Она убрала посуду со стола, ополоснула чашки, аккуратно сложила их на полку. Протёрла стол, смахнув крошки, поправила занавеску у окна. Дом снова становился её — тихим, знакомым, наполненным привычными запахами трав и дерева.

Потом Талия прошла в комнату, где до сих пор находился больной Альден. Комната выглядела пустой без него — почти странно. Она сняла использованное постельное бельё, аккуратно свернула его и заменила свежим, чистым, пахнущим солнцем и мылом. Затем подошла к окну и распахнула его настежь.

Прохладный лесной воздух ворвался внутрь, унося с собой тяжёлый запах лекарств, крови и долгой болезни. Талия глубоко вдохнула, на мгновение закрыв глаза.
Так лучше… и ему, и мне, — подумала она.

Она как раз расправляла край простыни, когда услышала шаги в доме. Неуверенные, но уже гораздо более твёрдые, чем раньше. Альден вернулся.

И почти сразу раздался его раздражённый голос:

— Да отстань ты от меня, противный пёс! Вот же прилип…
Уйди, говорю! Всё, я уже в доме. Можешь идти дальше — гоняться за своим хвостом и лаять в пустоту!

Талия невольно усмехнулась, представляя, с каким видом Сиф сейчас смотрит на него — упрямо, с достоинством и полным отсутствием желания подчиняться.

Она вышла из комнаты, готовая вмешаться, если потребуется, уже зная: скучно в этом доме в ближайшее время точно не будет.

— Сиф, спасибо, — мягко проговорила Талия. — Можешь идти.

— Хотя бы дай косточку, — пролаял он, и в её ушах это прозвучало куда отчётливее, чем обычный лай. — Или я ему, допустим, ногу отгрызу.

Талия не сдержала улыбки. Она подошла к печи, приоткрыла крышку глиняного горшка, в котором томилось мясо кролика, и, аккуратно подцепив самый сочный кусок, положила его перед Сифом.

— А подуть? — возмутился он. — Я же не могу это есть, оно горячее!

— Ничего, — спокойно ответила Талия. — Подожди немного, остынет само.

— Ну уж нет, — фыркнул Сиф. — Если подожду, этот его съест, а я останусь голодным!

Он ловко схватил горячий кусок мяса, едва не обжёгся, но стойко выдержал, и, виляя хвостом, пулей вылетел во двор.

Альден проводил его взглядом, прищурившись.

— И зачем держать у себя это чудовище? — произнёс он с явным раздражением.

— Сам ты чудовище! — тут же донёсся со двора лай, и в нём слышалась неподдельная обида.

Талия рассмеялась — тихо, искренне. В этом смехе было что-то домашнее, тёплое, словно сам дом смеялся вместе с ней.

— Ох уж этот твой… — начал было Альден, но осёкся.

Он внимательно смотрел на неё. Слишком внимательно. Так, как смотрят не просто люди — так смотрят те, кто привык искать скрытое, выискивать ложь в каждом движении, в каждом вздохе.

— У меня складывается ощущение, — медленно сказал он, — что ты его понимаешь.

Талия пожала плечами, стараясь выглядеть непринуждённо.

— Он давно живёт со мной. Возможно, я и правда понимаю, чего он хочет, когда лает.
Просто… его лай немного меняется в разных ситуациях. Если быть внимательной, можно запомнить: как он лает, когда хочет есть, как — когда просится гулять.

Она говорила спокойно, даже буднично, но под этим спокойствием чувствовала — взгляд Альдена стал холоднее, строже. В нём снова просыпался инквизитор.

Он не верит, — поняла она.

— Что-то я в этом сомневаюсь, — подумал он, не озвучив мысль, но Талия почти физически ощутила её.

Она поспешила сменить тему, не желая, чтобы этот разговор уходил в опасное русло.

— Если вы устали, можете пойти отдохнуть. Я немного прибралась в комнате, проветрила её, чтобы остатки болезни ушли.

Она улыбнулась — мягко, примирительно.

Альден не ответил. Ни слова.

Он просто развернулся, молча прошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

Глухой звук защёлки прозвучал неожиданно громко.

Талия осталась стоять посреди комнаты, прислушиваясь к тишине, и вдруг поймала себя на мысли, что эта тишина теперь кажется ей тревожнее любого лая Сифа.
«Так, ладно…» — подумала Талия. — «Нужно заканчивать с готовкой ужина».

Она отвернулась от двери комнаты, за которой скрылся Альден, словно стараясь физически оттолкнуть от себя его присутствие, и подошла к печи. Приподняв тяжёлую крышку, она наклонилась над горшком. Густой, тёплый пар поднялся ей навстречу, пахнущий мясом, травами и чем-то по-домашнему уютным. Талия осторожно ткнула ложкой кусок кролика — мягкий, податливый.

— Готово… — пробормотала она. — Но пусть ещё немного потомится.

Она прикрыла крышку и, выпрямившись, на мгновение задержала руку на краю печи. Тепло от неё согревало ладони, но внутри всё равно было неспокойно. Чтобы не дать мыслям разбрестись, Талия решительно взялась за дело: достала из мешка несколько картофелин, ополоснула их в холодной воде, очистила ножом и поставила вариться.

Работа всегда помогала ей. Ритмичные движения, привычные действия, запахи — всё это должно было отвлекать. Должно было… но не отвлекало.

Мысли вновь и вновь возвращались к Альдену.

Я же ему сказала, кто я. Сказала, что не имею никакого отношения к ведьмам…
Талия нахмурилась, сжав губы.

Она действительно так считала. Ведьмы и колдуны… проклятые. Не потому, что родились злыми, а потому что сила, данная им, ломала человеческую сущность. Иначе как объяснить те ужасы, о которых говорили в городе, которые доходили до неё обрывками слухов, шёпотом, полным страха? Человек просто не в силах совладать с такой мощью. Она медленно разъедает разум, стирает границы дозволенного.

И в этом было что-то трагичное.

Мне их даже жаль… немного, — подумала Талия, бросая очищенную картофелину в кастрюлю.

Она выпрямилась и замерла.

— А я? — тихо спросила она у пустой кухни.

Разве она причиняла кому-то зло?
Разве она использовала свою силу ради себя, ради власти, ради боли?
Разве она похожа на ведьму?

Ответ был очевиден. Нет.

И всё же…

Тогда почему он так смотрит на меня?
Почему в его взгляде всё время сомнение?
Почему он не верит?

Талия подошла к окну. За стеклом день медленно склонялся к вечеру. Солнце уже опускалось к линии леса, и его свет стал мягким, тёплым, окрашивая верхушки деревьев в багрово-золотые оттенки. Лес словно затаился, готовясь к ночи.

Она прислонилась лбом к прохладному стеклу.

— Эрнест… — вырвалось у неё почти неслышно.

Интересно, сработало ли зелье? Вспомнил ли он хоть что-нибудь? Или нет — так и ушёл с пустотой в голове и тяжестью в сердце?

Она ясно видела его уход — прямую спину, сдержанность, за которой скрывались обида и горечь. Он ушёл не оглядываясь. И, возможно… не захочет возвращаться.

Может, он больше не придёт, — подумала Талия.

И от этой мысли внутри вдруг стало тоскливо, пусто, словно в доме стало холоднее, несмотря на тепло печи и кипящую кастрюлю.

Она тяжело вздохнула, отстранилась от окна и вернулась к плите.

— Глупости, — прошептала она, помешивая картошку. — Ужин сам себя не приготовит.

Но сколько бы она ни повторяла это, мысли упрямо блуждали между двумя именами — тем, что ушёл, и тем, кто находился всего в нескольких шагах за закрытой дверью, но казался сейчас куда более далёким, чем весь город.

Наконец ужин был готов.
За окном окончательно стемнело, лес погрузился в густую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь редким шорохом ветвей да стрёкотом ночных насекомых. Дом наполнился мягким светом свечей и запахом горячей еды — тёплым, успокаивающим, почти обманчиво мирным.

Талия вытерла руки о полотенце и на мгновение задержалась у стола. Сердце стукнуло чуть быстрее, чем нужно.
Ну вот… — подумала она.

Подойдя к двери комнаты, за которой находился Альден, она глубоко вдохнула, собираясь с духом, и тихо постучала.
Ответом была тишина.

Она помедлила, затем осторожно приоткрыла дверь и вошла. В комнате было темно, лишь слабый отблеск света из коридора скользнул по стене. Альден лежал на кровати неподвижно, и в первый миг ей показалось, что он спит.

Талия шагнула к окну, чтобы закрыть его — ночной воздух был прохладным, — но в этот момент за её спиной раздался спокойный, чуть хрипловатый голос:

— Не надо… не закрывай.

Она вздрогнула и обернулась.

— Вы не спите? — спросила она тише, чем собиралась.

— Нет, — ответил Альден. — Я уже слишком много спал. Видимо, выспался.
Он немного помолчал и добавил: — Просто лежал… в темноте и тишине. Думал.

Талия остановилась у окна, обхватив себя руками.

— И о чём же вы думали? — осторожно спросила она.

Альден приподнялся на локтях, его силуэт едва угадывался в полумраке.

— О том, — медленно произнёс он, — что, похоже, я вам не слишком приятен. То вы отправляете меня гулять под надзором пса, то велите отдыхать в комнате… словно стараетесь избавиться от меня, как можно быстрее.

В его голосе не было открытой насмешки — скорее усталое, почти задумчивое замечание.

Талия тихо усмехнулась и повернулась к нему.

— Глупости, — сказала она мягко. — Я просто забочусь о вашем здоровье. Вы были на грани смерти, если вы вдруг забыли.

Несколько секунд он молчал, затем хмыкнул.

— Признаю, это веский довод.

Она сделала шаг к двери.

— Пойдёмте ужинать. Всё уже готово.

— С удовольствием, — ответил Альден и, опираясь на край кровати, поднялся.

Он двигался всё ещё осторожно, но уверенно, и это не укрылось от её взгляда. Талия вышла первой, и он последовал за ней.

Когда Альден переступил порог основной комнаты, он невольно зажмурился. Яркий свет свечей после темноты резанул по глазам. Он остановился на мгновение, моргнул, привыкая, и вдохнул.

Запах был таким… домашним. Не казарменным, не больничным, не пропитанным страхом и кровью, как всё, к чему он привык. Обычная еда. Тёплый свет. Тихий дом.

Он медленно открыл глаза.

Талия уже ставила на стол миски с похлёбкой, и пламя свечей отражалось в её волосах. На миг Альден поймал себя на странной мысли: в этом свете она казалась частью этого дома — словно всегда здесь была и всегда будет.

Эта мысль заставила его нахмуриться.

Опять ты за своё, — одёрнул он себя.

— Прошу, — сказала Талия, указывая на стул. — Садитесь, господин инквизитор. Пока еда не остыла.

Он усмехнулся краешком губ и опустился на стул.

— В таком случае… я подчиняюсь, — произнёс он негромко.

И в этой простой фразе вдруг прозвучало нечто большее, чем обычная вежливость — едва уловимое, но тревожно тёплое.
Чтобы разрядить повисшую тишину, Талия первой заговорила:

— Как вы себя чувствуете?

Альден как раз отправил в рот очередной кусок мяса и потому ответил не сразу. Он что-то невнятно пробормотал с набитым ртом, затем всё же прожевал и, подняв на неё взгляд, сказал уже отчётливо:

— Спасибо… уже хорошо. Правда.

Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова, а потом добавил тише, без привычной резкости:

— И… спасибо тебе.

Талия слегка удивилась этому тону, но лишь кивнула.

— Так вы совсем не помните, как добрались сюда?

— Нет, — покачал головой Альден. — Ни воспоминаний, ни догадок. Пусто.
Он задумался и, чуть нахмурившись, продолжил: — Видимо, в том состоянии я решил, что именно ты сможешь мне помочь. И не спрашивай почему… я и сам не знаю, почему оказался здесь.

В его голосе не было насмешки — скорее искреннее недоумение.
Талия улыбнулась, мягко, почти тепло.

— Значит, вы сделали правильный выбор, — сказала она. — Добраться именно сюда было верным решением.

Она опустила взгляд на его тарелку и вдруг заметила, что та уже пуста.

— Может, вам положить ещё? — предложила она, поднимаясь из-за стола.

— О нет, — поспешно ответил Альден и даже слегка поднял ладонь, будто останавливая её. — Хватит. Я наелся.
Он откинулся на спинку стула и добавил, чуть усмехнувшись: — Я давно не ел вот так… в тишине, в домашней обстановке. Вкусную еду, приготовленную с… любовью.

Последнее слово он произнёс почти небрежно, но Талия всё равно почувствовала, как тепло прилило к щекам. Она отвернулась, делая вид, что поправляет посуду.

— Что ж, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — раз вы наелись, давайте я осмотрю вашу руку.

Она отодвинула свободный стул от стола и поставила его ближе к свету.

— Садитесь сюда… и снимите рубаху.

Альден медленно поднялся, на мгновение задержав на ней взгляд — внимательный, цепкий, будто он пытался прочитать что-то между строк. Затем молча подошёл к стулу и сел.

Он расстегнул оставшиеся пуговицы и аккуратно стянул рубаху с плеч, обнажая перевязанную руку. Талия подошла ближе, сосредоточенно осматривая бинты, и весь её мир на миг сузился до ран, настоек и ровного дыхания пациента.

Альден же смотрел на неё сверху вниз и вдруг поймал себя на странной мысли:
ему впервые за долгое время было спокойно — и это пугало его куда сильнее, чем любая рана.

— Скажите мне, госпожа травница, — медленно сказал он, — почему при каждой нашей встрече вы пытаетесь меня раздеть?

Талия на секунду замерла, а потом неожиданно для себя рассмеялась — тихо, искренне, так, что напряжение в комнате словно треснуло и рассыпалось.

— Не знаю, — ответила она, качнув головой. — Скорее уж это вы при каждой нашей встрече оказываетесь в таком состоянии, что мне приходится снимать с вас одежду.

Она подняла на него глаза, и в них плясали озорные искорки, смешанные с усталостью последних дней.

Альден усмехнулся — впервые без тени колкости.

— И вправду… почему так? — задумчиво произнёс он.

Он чуть повернулся, позволяя ей удобнее подступиться к ране, и добавил уже тише:

— Возможно, это знак, что мне стоит быть осторожнее, когда нахожусь рядом с вами.

— Или научиться не ввязываться в смертельно опасные истории, — парировала Талия, аккуратно развязывая бинты. — Тогда и раздеваться не придётся.

Её пальцы двигались уверенно и бережно, касаясь его кожи лишь настолько, насколько требовала работа. Но даже этого было достаточно, чтобы Альден напрягся — не от боли, а от странного ощущения близости, непривычной и потому тревожащей.

— Вы всегда так спокойны, когда лечите? — спросил он, наблюдая за ней.

— Только когда пациент не мешает, — ответила она с лёгкой улыбкой. — А вы, к вашему счастью, сегодня удивительно сговорчивы.

— Запомню этот день, — хмыкнул Альден. — Как первый, когда я позволил кому-то командовать собой… и остался этим доволен.

Талия фыркнула, но ничего не сказала. Она лишь сосредоточенно закончила осмотр, словно пряча за деловитостью то тепло, которое неожиданно разлилось в груди.

И в этот миг им обоим стало ясно: их разговоры давно уже перестали быть просто разговорами пациента и травницы.

Взгляд Талии невольно зацепился за его плечи — широкие, сильные, будто созданные не для кабинетной службы, а для сражений. Свет от свечей скользил по его коже, подчёркивая рельеф груди, плавную линию ключиц, твёрдый, напряжённый живот. Она поймала себя на этом слишком поздно.

«Соберись», — резко одёрнула она себя и с усилием заставила взгляд вернуться туда, куда и следовало, — к раненому плечу.

Жар стыда вспыхнул внутри, прокатился по груди, поднялся к щекам. Она чувствовала, как кожа на лице становится горячей, будто её уличили в чём-то запретном, слишком личном. Сосредоточившись, Талия наклонилась ближе и стала развязывать узлы бинта. Пальцы слушались не сразу — узлы были затянуты слишком крепко.

— Эрнест… — едва слышно выдохнула она, раздражённо шевельнув губами. — Ну кто так перевязывает…

Ей пришлось повозиться, прежде чем узлы поддались. Бинт медленно, слой за слоем, освобождал его плечо. В комнате стояла тишина, такая плотная, что Талия слышала собственное дыхание и слабый треск фитиля свечи.

Она на мгновение позволила себе украдкой поднять глаза.

И тут же пожалела об этом.

Альден смотрел на неё. Не на рану, не в сторону, не с привычной насмешкой или подозрением. Он смотрел прямо на неё — внимательно, сосредоточенно, будто изучал, запоминал. В этом взгляде не было вызова, не было иронии. Только тихая, почти осязаемая сосредоточенность.

От этого взгляда у неё перехватило дыхание.

Талия резко опустила глаза, словно её обожгли. Кровь хлынула к лицу, сердце глухо ударилось о рёбра, а по спине пробежала дрожь — тонкая, предательская. Она почувствовала, как пальцы едва заметно дрогнули, касаясь его кожи.

«Спокойно. Это всего лишь работа», — упрямо повторяла она себе, но тело упорно не хотело слушаться разума.

Она продолжила разматывать бинт, стараясь дышать ровно, не поднимать взгляд, не думать о том, как близко он сейчас, как тепло от его тела ощущается даже сквозь тонкий воздух между ними.

Альден молчал. И это молчание почему-то волновало сильнее любых слов.

Наконец бинт соскользнул с её пальцев и мягко упал на пол. Талия склонилась ближе, почти не дыша, всматриваясь в зажившую рану. Кончиками пальцев она осторожно ощупала плечо — кожа была тёплой, гладкой, без следов недавней боли. Под её ладонью отчётливо чувствовался пульс, ровный и сильный, а мышцы под кожей напряглись, словно от одного её прикосновения.

— Ваша рана… полностью зажила, — произнесла она чуть осевшим голосом, в котором вдруг прозвучала непривычная мягкость.

Она попыталась отстраниться, сделать шаг назад — вернуть между ними ту безопасную дистанцию, за которой ещё можно было дышать спокойно. Но в следующий миг Альден положил ладонь ей на спину и уверенно, почти не оставляя выбора, притянул к себе.

Талия вздрогнула.

Его взгляд медленно скользнул по её волосам, задержался на лице, будто он видел её впервые, — и остановился на губах. Мир вокруг словно потускнел, звуки исчезли, время растянулось до болезненной медлительности. Она чувствовала его дыхание — тёплое, смешавшееся с её собственным, чувствовала, как его ладонь на спине удерживает её, не позволяя отступить, но и не причиняя боли.

Его губы были так близко.

Слишком близко.

И всё же она не отстранилась.

Когда он коснулся её губ — тепло, осторожно, с почти сдержанной нежностью, — Талия на мгновение перестала думать вовсе. Этот поцелуй не был резким или властным, в нём не было спешки. Он был словно вопросом, заданным без слов.

И она ответила.

Мир сузился до одного ощущения: до его руки, запутавшейся в её волосах, до бешеного стука сердец, неожиданно слившихся в один ритм. Страх, стыд, сомнения — всё растворилось, утонуло в этом мгновении. Не осталось ни ведьм, ни инквизиции, ни обязательств, ни имён.

Осталась только жажда прикосновения.
Жажда близости.
И чувство, что назад дороги уже нет.

Входная дверь распахнулась так резко, что с глухим стуком ударилась о стену. Полки дрогнули, стеклянные склянки жалобно звякнули, будто вторя внезапному вторжению.

Первым, словно выпущенная стрела, в дом влетел Сиф. Его оглушительный лай разорвал остатки тишины, в которой ещё мгновение назад замирали дыхания и сердца.

— Гав!

Талия вздрогнула так, будто её выдернули из сна. Она резко отстранилась от Альдена — слишком резко. Ноги на мгновение не удержали равновесия, и она шатнулась, опершись о край стола. Локоть задел чашку, та опрокинулась, горячий чай расплескался по столешнице, капли стекли на пол.

Альден же остался сидеть. Спокойно. Слишком спокойно.
Он лишь медленно выпрямился на стуле, словно происходящее его нисколько не удивило. Внутри, однако, мелькнула злая мысль:

Дурацкий пёс… Клянусь, однажды я его прибью.

Следом за Сифом в дом вошёл Эрнест.

Он остановился на пороге, не делая ни шага дальше. Его взгляд прошёлся по комнате — цепко, внимательно, как у жандарма, привыкшего замечать мелочи. Смущённая Талия, поспешно приводящая себя в порядок. Альден — полураздетый,  всё ещё сидящий слишком близко к ней. Перевёрнутая чашка. Напряжение, повисшее в воздухе плотным, почти осязаемым слоем.

— Талия… — тихо, но жёстко произнёс он. — Что здесь происходит?

На мгновение ей показалось, что слова застряли в горле. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен всем в комнате. Но Талия заставила себя вдохнуть. Глубоко. Ровно.

— Ничего особенного, — сказала она чуть быстрее, чем хотела. — Я просто осматривала раны господина инквизитора.

Голос звучал почти спокойно. Почти.

Она тут же отвернулась, словно разговор уже окончен, и принялась суетливо убирать посуду со стола: подхватила чашку, вытерла разлитый чай, переложила миски — лишь бы не смотреть на Эрнеста. Лишь бы не встречаться с этим взглядом, в котором уже начинали зарождаться вопросы.

Сиф, недовольно фыркая, встал между Эрнестом и Альденом, словно живой заслон. Хвост его ходил из стороны в сторону, а глаза настороженно следили за каждым движением инквизитора.

Альден, наблюдая за этой сценой, чуть склонил голову и позволил себе едва заметную полуулыбку.
Он ничего не сказал. Но в этом молчании было слишком много смысла — и слишком много огня, который только что разгорелся и был так грубо прерван.
Сиф лаял без умолку — глухо, надрывно, с той самой злой настойчивостью, от которой у Талии начинало звенеть в висках. Звук резал нервы, мешал думать, мешал дышать. Она стояла спиной к мужчинам, чувствуя их взгляды кожей, и это только усиливало раздражение.

— Сиф, прекрати! — резко крикнула она, наконец сорвавшись.

Талия махнула рукой в его сторону — не осознанно, почти машинально, как делают, когда хотят отогнать надоедливое существо. В тот же миг она ощутила странное сопротивление в воздухе, будто её жест не просто рассёк пространство, а зацепил нечто невидимое.

Комната словно сжалась.

Воздух стал густым, плотным, тяжёлым — будто наполнился тёплым туманом. Лай оборвался на полузвуке. Сиф застыл на месте, словно его кто-то выключил. Его тело окутала мутная, дрожащая дымка, закручиваясь вокруг лап, спины, головы.

— Сиф?.. — тихо выдохнула Талия, не сразу понимая, что происходит.

Туман сгущался, скрывая очертания пса, затем начал медленно рассеиваться, будто его втягивало обратно в пустоту. И когда он исчез окончательно, посреди комнаты уже не было пса.

На его месте стоял человек.

Молодой мужчина, растерянный, ошеломлённый. На нём были джинсы с расстёгнутой ширинкой, рубаха, полностью распахнутая, будто он не успел её застегнуть, и лишь один башмак на ноге. Вид у него был такой, словно его выдернули из движения, из мгновения — прямо в процессе одевания.

В комнате повисла гробовая тишина.

Талия уставилась на него широко раскрытыми глазами, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить слово. Эрнест замер, побледнев, а Альден резко поднялся со стула, инстинктивно положив руку на пояс — туда, где обычно висел клинок.

Молодой человек же крутился на месте, судорожно осматривая себя:
— Руки… — он поднял ладони, сжал пальцы, — лицо…

Он коснулся щёк, провёл рукой по волосам, затем опустил взгляд вниз и резко втянул воздух.

— Я… я человек… — выдохнул он, словно не веря самому себе.

И вдруг его лицо озарилось таким ярким, почти детским восторгом, что Талия невольно узнала в нём Сифа — не по облику, а по этой эмоции, по этому живому, искреннему сиянию.

— Талия! — вскрикнул он. — Получилось! У тебя получилось! Я вернулся!

Он рванулся к ней, не давая ей ни секунды на осмысление происходящего, схватил в охапку и, смеясь, закружил. Талия вскрикнула от неожиданности, вцепилась в его рубаху, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Сиф… — выдохнула она, всё ещё не веря своим глазам.

Эрнест и Альден смотрели на них с полным недоумением. Один — с потрясением и растерянностью, другой — с напряжённой, холодной сосредоточенностью инквизитора, который только что стал свидетелем чего-то невозможного.

Мир вокруг них только что изменился.
И пути назад уже не было.
Наконец в комнате воцарилась тишина.

Стиф поставил Талию на пол и, всё ещё тяжело дыша, сел на стул у стола. Его восторг постепенно сменялся растерянностью — будто радость возвращения в человеческое тело начала уступать осознанию последствий.

— Что это значит? — холодно произнёс Альден.

Он смотрел на Талию с явным негодованием, с тем самым взглядом, от которого у людей обычно подкашивались колени.

— Твой пёс, который вечно крутился возле тебя… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — был заколдованным человеком?
И ты знала об этом?

Талия ошеломлённо смотрела на Стифа. Её лицо было бледным, взгляд — расфокусированным. Казалось, она не услышала ни слова из того, что сказал Альден.

Ответил за неё Стиф.

— Знала? — усмехнулся он, но в этой усмешке не было веселья. — Да. Она сама меня в пса — оп — и превратила.

Лицо Альдена вытянулось.

— Что-о-о? — протянул он, не скрывая потрясения.

— Да, — спокойно подтвердил Стиф. — И, кстати, могу вас поздравить, господин инквизитор. Вам просто повезло, что вы с ней ночь не провели.

Альден медленно перевёл на него взгляд.

— Мне вот повезло меньше, — продолжил Стиф с кривой улыбкой. — После нашей… весьма страстной ночи я превратился в пса. И очень долго так ходил.
Но теперь, — он посмотрел на Талию, — она наконец вернула меня обратно.

В комнате повисла такая плотная тишина, что, казалось, слышно было, как потрескивает фитиль свечи.

— И, кстати… — Стиф поднялся со стула. — Я, пожалуй, пойду.

Он сделал шаг к выходу.

— Стой.

Голос Альдена был громким, властным, не терпящим возражений.

Стиф замер.

— Куда собрался? — холодно спросил Альден. — Ты пойдёшь со мной в жандармерию.
Специалисты проверят тебя на остатки магии.

Он резко повернулся к Эрнесту:

— Возьми его под стражу.

Затем Альден так же резко развернулся к Талии. Схватив со стула свою рубаху, он надел её, быстро застёгивая пуговицы — движения были резкими, отточенными, словно он вновь облачался не в одежду, а в свою роль.

Подойдя к Талии вплотную, он посмотрел ей прямо в глаза. В этом взгляде не было ни тепла, ни сомнений — лишь холодная, беспощадная решимость инквизитора.

— А вы, госпожа травница, — отчеканил он, — останетесь здесь.
Вам запрещается уходить дальше своей калитки.

Он сделал короткую паузу.

— С вами мы ещё поговорим.

И, не дожидаясь ответа, резко развернулся и вышел из дома в темноту ночи.

Следом за ним вышли Эрнест и Стиф — последний бросил на Талию быстрый взгляд, в котором мелькнуло запоздалое осознание.

Похоже, он уже начал жалеть,
что больше не пёс.
Дверь закрылась.

Не хлопнула — просто тяжело осела на косяк, словно дом выдохнул вместе с ними… и оставил Талию одну.

Она ещё несколько мгновений стояла неподвижно, глядя в пустоту, туда, где совсем недавно были люди, голоса, движение, жизнь. Свечи продолжали гореть, отбрасывая дрожащие тени на стены, но теперь этот свет казался чужим, слишком ярким, неуместным.

Талия медленно опустилась на стул.

Колени дрожали. Пальцы онемели, будто кровь перестала к ним доходить. Она попыталась вдохнуть — и поняла, что всё это время почти не дышала.

Ушли.

Все ушли.

Альден.
Эрнест.
Стиф.

И вместе с ними — её хрупкое равновесие.

Она закрыла лицо ладонями.

Вот и всё, — мелькнула мысль. — Я знала, что так будет. Всегда знала.

Перед внутренним взором снова всплыл взгляд Альдена — холодный, отрезающий, чужой. Не тот, что смотрел на неё минутами раньше, не тот, в котором была близость, тепло, молчаливое притяжение. А другой. Инквизиторский. Безжалостный.

— С вами мы ещё поговорим…

Эти слова будто эхом отдавались в голове, снова и снова.

Талия судорожно выдохнула, ощущая, как что-то внутри неё сжимается, ломается, осыпается мелкой крошкой.

— Я же… — прошептала она в пустоту. — Я же никому не делала зла…
Она подняла глаза и медленно осмотрел комнату. Перевёрнутая чашка. Следы на полу. Остывающая еда на столе. Всё выглядело так, будто здесь только что закончился сон — резкий, слишком яркий, оставивший после себя тревожное послевкусие.
Стиф…
Её губы дрогнули.
Радость его возвращения — такая настоящая, такая искренняя — вспыхнула и погасла, даже не успев согреть. Она помогла ему. Вернула. И этим же — подписала себе приговор. Ведьма. Слово, которого она боялась больше всего, теперь висело над ней, пусть и не произнесённое вслух.
— Я не ведьма… — упрямо прошептала Талия, словно пытаясь убедить не мир — себя.
Она лечила. Помогала. Оберегала. Она не жаждала силы. Не искала власти. Но разве это имеет значение для инквизитора?
Перед глазами снова возник Альден — его рука на её спине, дыхание у самых губ, то мгновение, где не было подозрений, страха, долга. Только они.
И от этого стало больнее всего.
— Почему именно ты?.. — тихо спросила она, не зная, кого имеет в виду: его или судьбу.
Сердце сжалось, словно её лишили чего-то важного, даже не дав понять, что это было.
Талия медленно встала, подошла к окну и выглянула в ночь. Двор был пуст. Тропинка, по которой они ушли, уже растворилась в темноте.
Тишина давила. Не успокаивала — давила. Она знала: это только начало.
Знала, что Альден вернётся — не как мужчина, не как раненый, которому она спасла жизнь, а как тот, кем он был рождён быть.
Инквизитором.
И всё же, несмотря на страх, на холод, на надвигающуюся беду, где-то глубоко внутри, там, где жила её упрямая, живая душа, теплилась одна предательская мысль:
Он поцеловал меня…
И если это было ошибкой —
то самой сладкой и самой опасной в её жизни.


глава 18

Здание жандармерии встретило Альдена гулкой тишиной.
Каменные стены, пережившие не одно поколение присяг и казней, отзывались эхом на каждый шаг. Воздух здесь был тяжёлым — не столько от пыли веков, сколько от накопленного страха, власти и молчаливых признаний, навсегда впитавшихся в эти коридоры. Он пах холодным камнем, старой кожей доспехов и чернилами протоколов. Альден поднимался на третий этаж, не сбавляя шага.
Узкие коридоры тянулись, словно кишки древнего зверя, освещённые редкими факелами и мутными оконцами под самым потолком. Тени ложились неровно, дробя силуэты, и на мгновение ему показалось, что одна из них движется чуть иначе, чем должна. Он не обратил внимания. Привычка.
Прошла неделя. Всего семь дней — и в то же время будто целая жизнь, вырванная из привычного хода вещей. Та ночь не отпускала. Она не возвращалась резко, не накрывала воспоминанием — нет, она жила где-то на самом дне сознания, тяжёлым тлеющим углём.
Чуть было не перешёл черту…
Долг — он знал его цену. Он был выучен, вбит, выкован в нём годами.
А вот то, что стояло по другую сторону… Альден до сих пор не находил точного слова.
Желание?
Страсть?
Или самое опасное — заблуждение?
Образ Талии всплыл сам собой, против воли. Не такой, какой он видел её в последний раз — застывшую, бледную, под его холодным взглядом, — а живой. С тёплыми руками. С тем упрямым спокойствием, за которым скрывалась сила, не похожая на проклятую магию.
Её испуг.
Её растерянность.
— Нет, — едва слышно выдохнул он, сжав челюсти.
Хватит.
Сейчас ему нужна была не дрожь в груди и не память о прикосновениях. Сейчас нужна была холодная голова инквизитора. Та самая, что не сомневается. Что умеет резать по живому — если потребуется.
Он резко встряхнул головой, будто стряхивая наваждение, и позволил внутренней броне встать на место. Мысли о Талии были загнаны глубже, туда, где им пока не было хода.
Перед ним возникла массивная дверь.
Тёмное дерево, укреплённое металлическими полосами, потёртая ручка, отполированная сотнями ладоней. Табличка без излишеств: Кабинет командора.
Альден не замедлил шаг.
Он распахнул дверь без стука и вошёл внутрь, позволив ей закрыться за спиной с глухим, окончательным звуком.
Командор, заметив вошедшего Альдена, тут же поднялся со своего кресла. На его лице расплылась приветливая, почти довольная улыбка — слишком живая для этих стен.
— Здравствуйте, господин инквизитор, — произнёс он с явным облегчением. — Я рад, что вы так оперативно откликнулись на мою просьбу.
Альден остановился посреди кабинета. Комната была просторной, но давящей: высокий потолок, узкие окна под самым сводом, тяжёлый дубовый стол, заваленный бумагами. Запах старых свитков и чернил бил в нос.
— Что у вас? — спросил он сухо, не отвечая на приветствие.
Командор кивнул, словно ожидал именно такого тона.
— Присаживайтесь.
Он указал на стул напротив и выложил на стол перед Альденом несколько папок, аккуратно сложенных, будто это были не судьбы людей, а счета из казны.
— Вот здесь, — начал он, — дела потерпевших. Тех, кто был обращён в монстров и… по счастливой случайности выжил. Отчёты комиссии, показания, осмотры.
Альден сел, открыл первую папку, пробежался взглядом по строкам. Его лицо оставалось неподвижным.
— Ни в одном случае, — продолжал командор, — обращённые не могут точно сказать, как это с ними произошло. Никто не видел самого ритуала, никто не знает, кто именно их околдовал. Самое странное — никаких следов магического воздействия. Совсем.
Альден закрыл папку и отложил её в сторону, затем вторую, третью.
— И только вот этот парень, — командор придвинул последнюю, — тот самый, которого вы привели. Он утверждает, что его обратила в пса… травница.
Альден замер на мгновение, но тут же взял себя в руки.
— Его тоже осматривали, — поспешил добавить командор. — Результат тот же. Ни следа магии. Абсолютно чист.
Альден отодвинул папки в сторону, поднял взгляд.
— А меня вы зачем вызвали? — его голос стал холоднее. — Я и так проделал половину вашей работы.
— Подождите, не шумите, — командор поднял ладони примиряюще, но улыбка с его лица не сходила. — Самое интересное — дальше.
Он наклонился вперёд, понизив голос, будто делился чем-то особенно ценным.
— Вчера была арестована ведьма.
Альден приподнял бровь.
— Которая обращала молодых парней в монстров, — добавил командор с явным удовлетворением.
— И кто она? — спросил Альден.
— Доказательства есть? — он смотрел прямо, не моргая.
— Есть, есть, — затараторил командор. — Девушка-служанка из одного влиятельного дома дала показания. Она лично видела, как травница передавала амулет нашему жандарму.
Альден резко выпрямился.
— Амулет?
— Именно. При обыске у неё нашли такой же. Абсолютно идентичный тем, что были при обращённых.
— Травница… — тихо произнёс Альден.
— Да, — подтвердил командор. — Та самая. Талия. Живёт одна, на опушке леса.
Словно кто-то ударил изнутри.
Командор говорил дальше, но слова сначала доходили до Альдена с запозданием.
— Парень подтвердил, что именно она обратила его в пса. Более того, на допросе она не отрицала, что превратила Стифа Фериансинского.
Имя резануло слух.
— Он числился у нас без вести пропавшим почти десять лет, — продолжал командор. — Родители, думаю, будут счастливы узнать, что он жив. Хоть и…
Альден уже не слушал.
То, о чём он не хотел думать.
То, чего боялся признать.
Случилось.
Талия обвинена в колдовстве.
А это означало только одно.
Костёр.
— Где она сейчас? — спросил он глухо.
— В камере, конечно, — пожал плечами командор. — Ждёт своего часа. Собственно, поэтому я вас и позвал. Приговор должен вынести вы. И на костёр отправить тоже вы.
Стул скрипнул — Альден резко поднялся.
— Сначала я поговорю с ней.
Командор хотел что-то возразить, но Альден уже отвернулся.
Не говоря больше ни слова, он быстрым, почти резким шагом вышел из кабинета, оставив за собой тяжёлую дверь и повисшую в воздухе тишину.

Альден шагал по коридорам жандармерии, почти не замечая окружающего. Каменные стены, факелы, тени стражников — всё это сливалось в одно размытое пятно. Его шаги были ровными, быстрыми, уверенными, будто тело само знало дорогу.
Цель была ясна.

Подземелья.
Туда, где находились камеры с заключёнными.
Туда, где сейчас была она.
В голове гудело, словно рой ос разорвал границы мыслей. Почему именно она? Откуда у неё амулет? Как всё это могло совпасть? Нет… поверить в то, что Талия — ведьма, что именно она обращала людей в чудовищ, Альден не мог. Не хотел. Но разум инквизитора упорно искал объяснения, цеплялся за факты, за признания, за свидетельства.
Шаг. Ещё шаг.
И память, предательски, без разрешения, отбросила его на пятнадцать лет назад.
Тогда, когда погибла его сестра.
Перед внутренним взором вспыхнула картина — слишком живая, слишком отчётливая, будто это было вчера.
Холодный двор цитадели ордена. Камень под ногами продуваем всеми ветрами. Серое небо, низкое, тяжёлое. В воздухе — удушливый запах дыма и горелого мяса, въевшийся навсегда, не вымываемый ни временем, ни молитвами.
В центре двора — столб.
Высокий. Грубый. Чёрный от копоти.
Пламя лизало его, обвивало, жадно тянулось вверх, охватывая привязанную к нему фигуру. Женщина. Молодая. Почти девочка. Руки стянуты верёвками, волосы растрепаны, лицо искажено ужасом.
Её крики сначала были пронзительными — мольбы, обещания, бессвязные оправдания. Она звала мать, богов, кого угодно. Потом голос сорвался. Остался лишь хрип, животное завывание, наполненное болью и страхом.
А он стоял. Смотрел. И в нём не было ни сострадания, ни жалости. Только одна мысль — холодная, ясная, незыблемая:
Зло должно быть уничтожено.
Стоит проявить слабость. Стоит дрогнуть хотя бы раз — и очередная ведьма выйдет на свободу. За ней — кровь. За ней — трупы. За ней — искалеченные судьбы невинных людей. Нет.
Он ни разу не пожалел ни об одной казни. Ни тогда. Ни после. Он знал — это была цена порядка.
Так что же теперь изменилось? — резко спросил он сам себя, возвращаясь в настоящий момент.
Ничего. Губы его сжались. Это её колдовство. Не более. Очередная ведьма, умело скрывавшаяся. Обманчивая. Опасная.
Каменные ступени вели всё ниже. Воздух стал холоднее, тяжелее, сырость пробиралась под кожу. Где-то капала вода, эхом отражаясь от стен.
Когда он остановился перед нужной камерой, Альден уже знал.
Решение принято. Она виновна.

— Откройте камеру, — приказал Альден жандарму, охранявшему коридор.
— Э… эту? — растерянно переспросил тот, косясь на решётку.
Альден зло глянул в его сторону.
— Да, эту. Ведьма ведь здесь? Или у тебя память отшибло?
— А-а… нет, сеньор, не отшибло, — жандарм замялся, понизил голос. — Её… увели.
Слово ударило, как пощёчина.
— Куда? — вырвалось у Альдена, резко, почти грубо.
— Так… казнь же. Через полчаса. Её уже, наверное, на площади к столбу привязали.
Альден больше не сказал ни слова.
Он развернулся и почти бегом двинулся к выходу. Коридоры, ступени, двери — всё мелькало перед глазами, но он ничего не видел. В голове стучала одна мысль, глухая, тяжёлая, как набат. Нет. Не так. Не сейчас. Он вылетел на улицу, вдохнул холодный воздух — и тут же услышал гул.
Площадь.
Она была заполнена людьми. Толпа колыхалась, как живое существо: шёпот, выкрики, вздохи, злое любопытство, облегчение. Люди пришли смотреть на казнь ведьмы — на очищение, на обещание, что страхи наконец закончатся.
— Сожгут — и заживём спокойно, — доносилось отовсюду.
— Давно пора.
— Бог всё видит…
В центре площади возвышался столб. К нему была привязана женщина. Альден подошёл ближе — и замер.
Это была не Талия.
Пожилая женщина. Седые, спутанные волосы. Лицо измождённое, морщинистое, глаза мутные от ужаса и боли. Она дрожала, с трудом удерживаясь на ногах, связанные руки судорожно сжимались.
Что это…
Ошибка? Подмена? Или… её тоже зовут Талия?
Холод прошёлся по спине.
Он растерянно огляделся, будто надеялся найти ответ в лицах людей, но видел лишь жадное ожидание. И тогда — у стены ближайшего дома — он заметил её.
Талия стояла в тени.
Руки были прижаты к груди, словно она пыталась удержать сердце на месте. Лицо бледное, почти прозрачное. Глаза — широко раскрытые, прикованные к женщине у столба. В них не было истерики, не было слёз — только неподвижный, застывший ужас.
Она не кричала.
Не пыталась вмешаться.
Она просто смотрела.
И в этот момент Альден понял: если огонь зажгут — что-то в нём самом сгорит навсегда.
Раздвигая людей плечами, не извиняясь, не останавливаясь, он быстро направился к ней. Толпа ворчала, кто-то возмущённо оборачивался, но он уже ничего не слышал.
Он видел только Талию.
— А, господин инквизитор… — сказала Талия, заметив приближающегося к ней Альдена.
Её голос прозвучал ровно, почти насмешливо, но он уловил в нём надлом. Она стояла, прижавшись плечом к холодной каменной стене, словно та была единственной опорой, не дающей ей рухнуть.
— Вот уж извините, — продолжила она, глядя прямо на него, — но мне пришлось прийти в город. Если вы не в курсе, даже травницам иногда нужно что-то есть.
Альден молчал. Он смотрел на неё — живую, невредимую — и внутри него сталкивались два чувства. Облегчение, резкое, почти болезненное, и стыд. Он уже смирился с мыслью, что её казнят. Уже прожил это мгновение внутри себя. Уже принял потерю — и вдруг оказалось, что это не она.
— Я… — он сглотнул, голос не сразу подчинился. — Я решил, что у столба… вы.
Талия усмехнулась. Улыбка вышла кривой, безрадостной.
— И, видимо, разочарованы? — тихо спросила она. — Ладно. Можете не отвечать.
Она отвела взгляд, словно смотреть на него стало невыносимо.
— Ваше правосудие, Альден Край, — это мишура. Красивая, громкая… и пустая. Схватили бедную, ни в чём не повинную женщину, отправили на костёр без суда и без следствия.
— О чём вы говорите? — нахмурился он. — На костёр просто так не отправляют.
— Вот видите, — резко перебила Талия, снова глядя ему в глаза. — Если бы вы хоть немного подумали, если бы хоть раз провели настоящее расследование, у вас не было бы таких слов. Вы бы знали, о чём я говорю.
Её голос дрогнул, но она не позволила ему сорваться.
— Она не виновна.
— Ведьмы могут менять облик, — жёстко сказал Альден. — Могут вызывать жалость.
— Но не у вас, да? — горько усмехнулась Талия. — Конечно. У вас ведь сердце заковано в железо. Она обвела взглядом площадь.
— Вокруг — убийства, воровство, насилие. Люди калечат друг друга каждый день. А вы геройствуете… — её голос сорвался на шёпот. — Старую женщину отправили на костёр. Браво.
Талия оттолкнулась от стены и шагнула вперёд, к центру площади. Альден хотел удержать её, сказать что-то — но не успел.
— Она не виновна! — выкрикнула Талия, и её голос разорвал гул толпы.
Люди обернулись. Кто-то зашипел. Кто-то рассмеялся. Кто-то перекрестился. Женщина у столба подняла голову. Их взгляды встретились. В потухших глазах старухи блеснули слёзы.
— Не надо, деточка… — прошептала она. — Молчи. В этот момент хворост вспыхнул.
Огонь лизнул подол одежды, пополз вверх, жадно, беспощадно. Воздух наполнился треском, гарью и криком — пронзительным, рвущим душу.
Талия вскрикнула и закрыла рот ладонью, но было поздно. Слёзы хлынули сами, обжигая щёки. Она развернулась резко, почти судорожно, и, расталкивая людей, бросилась прочь.
Прочь от площади.
Прочь от города.
Прочь от этих людей.
Прочь от инквизитора.
Альден остался стоять среди толпы, вдыхая дым и понимая, что только что сгорело нечто большее, чем жизнь одной женщины.

глава 19

Прошёл месяц. Месяц, прожитый в страхе и в странной, гнетущей пустоте, которая поселилась в доме Талии, словно тень — тихая, липкая, неотступная. Город она больше не видела и видеть не хотела. Мысль о каменных улицах, людских взглядах и запахе дыма вызывала в груди тупую боль, будто там до сих пор тлели угли. Она выжила — и жила.

Небольшой огородик за оградой стал её спасением. Каждое утро Талия выходила босиком на холодную от росы землю, проверяла грядки, собирала свежие овощи. Руки действовали привычно, почти автоматически, но душа оставалась где-то далеко. В дальнем конце двора росли деревья, посаженные ещё много лет назад: старые, кривоватые, но щедрые. Их плоды были сладкими, сочными, и Талия иногда ловила себя на мысли, что ест, не чувствуя вкуса.

Мясо она решила добывать сама. Силки на зайцев она ставила уверенно — этому её научила жизнь, а не магия. Почти каждый день в них кто-нибудь попадался. Рыбу ловила в реке небольшой сетью. Вечерами чистила улов, разводила огонь, варила похлёбку — простую, сытную. Этого хватало, чтобы не умереть с голоду. Хватало, чтобы продолжать существовать.

Зелья она пока не варила. Не потому что не могла — потому что не хотела. Полки были полны, запасов хватало надолго. А ещё… каждый котёл, каждая склянка напоминали ей, как легко можно стать «ведьмой» в глазах других. Одного слова. Одного обвинения.
Ночи были хуже дней. Каждую ночь ей снилась площадь.
Снился столб.
Снился огонь.
Снились глаза той женщины — полные боли и странного, тихого принятия.
И он.
Альден.
Его лицо — холодное, сосредоточенное, инквизиторское. Лицо человека, который отправил её на костёр без колебаний. Без тени сомнения. Без зазрения совести.
Талия просыпалась в холодном поту, с застрявшим в горле криком, и долго сидела на печи, обхватив себя руками, вслушиваясь в ночную тишину. Дом скрипел, лес шумел, а внутри было пусто.
Но стоило ей закрыть глаза — и вместе с пламенем возвращались другие образы.
Его поцелуи.
Его рука на её спине.
Его дыхание, смешанное с её собственным.
И это было самым страшным.
— Эх, Талия… — шептала она в темноту, глядя в потолок. — Сгоришь ты в этом пламени без следа.
Она знала: огонь бывает разным. Один пожирает тело. Другой — душу. И второй уже разгорелся в ней, тихий, упрямый, не дающий ни забыть, ни простить.

Дни тянулись один за другим — похожие, спокойные снаружи и беспокойные внутри. Постепенно лето уступило место осени. Световой день стал короче, солнце поднималось ниже и уже не грело так щедро, как прежде. Днём оно ещё светило ярко, иногда даже ласково пригревало плечи, но стоило приблизиться вечеру — и воздух быстро холодел, словно напоминая: время меняется.
Лес вокруг дома преобразился. Листва вспыхнула всеми оттенками золота, меди и багрянца. Ветер срывал листья с ветвей, кружил их в воздухе и устилал землю пёстрым ковром. Иногда Талия останавливалась среди этой красоты и ловила себя на мысли, что впервые за долгое время ей становится чуть легче дышать.
За всё это время ни инквизиция, ни жандармы так и не появились на пороге её дома. Ни шагов, ни стука, ни чёрных плащей среди деревьев. Постепенно постоянное напряжение, сжимавшее её грудь, начало ослабевать. Страх не ушёл совсем — он просто затаился, отступил вглубь, позволив ей снова жить, а не лишь ждать беды.
В тот день она вернулась из леса с полной корзиной. Это были последние травы в этом году — крепкие, пахучие, напитанные холодной росой и осенним солнцем. В доме Талия развешивала их пучками под потолком, аккуратно расправляя стебли, чтобы лучше сохли. Воздух наполнился терпким, знакомым ароматом — запахом её ремесла, её дома, её жизни.
«Надо бы в город сходить», — подумала она, закрепляя очередной пучок.
Давно она там не была. Запасы провизии подходили к концу, да и зима не за горами. Не успеешь оглянуться — дороги заметёт снегом, тропы станут скользкими и тяжёлыми, а идти в город по морозу и сугробам совсем не хотелось. И ещё одна мысль, тихая, тёплая, отозвалась где-то в груди: хотелось навестить подругу. Они давно не виделись, слишком давно. Талия замерла, прислушиваясь к себе, а потом кивнула собственным мыслям, словно принимая решение вслух.
— Завтра с утра соберусь и пойду, — тихо сказала она дому и лесу за окном.
Осень уже вступила в свои права, и Талия чувствовала: впереди её ждёт не только холод, но и перемены.

Утро выдалось солнечным.
Запоздалый лучик весело скользил по комнате, прыгал по стенам, по полу, по краю стола и, наконец, добрался до лица Талии, упрямо стараясь пробраться под ресницы. Он щекотал кожу, дразнил, не давал забыться во сне. Талия улыбнулась и открыла глаза.
Летом густые кроны деревьев почти не пропускали свет — дом утопал в тени, и солнце редко заглядывало к ней так бесцеремонно. Но теперь всё было иначе. Почти вся листва облетела, ветви оголились, и лучик свободно прыгал по ним, подгоняемый прохладным осенним ветерком, будто радовался своей внезапной свободе.
Талия потянулась, быстро поднялась с постели, накинула платье, умылась прохладной водой. Сон ушёл мгновенно — внутри было ощущение лёгкости и тихой решимости. Она взяла корзинку, в которую ещё с вечера аккуратно уложила микстуры и мази для аптекаря: флаконы звякнули, словно подтверждая, что всё готово.
Обернувшись напоследок, она окинула взглядом комнату — полки с травами, печь, стол, окно. Всё было на своих местах. Дом, как всегда, молчаливо принимал её решения.
Талия шагнула за порог.
Тропинка до города, протоптанная ею за долгие годы, давно уже перестала быть просто лесной дорожкой — она напоминала узкую, но уверенную дорогу. Талия бодро шагала по ней, вдыхая холодный, прозрачный воздух, наполненный запахом сырой земли и прелых листьев.
Вдруг сбоку, чуть в стороне от тропы, раздался странный звук.
Талия остановилась. Прислушалась.
Звук был негромкий, тонкий, почти теряющийся среди шорохов леса, но в нём было что-то такое жалобное, что сердце сжалось само собой. Это был писк — слабый, дрожащий.
Она свернула с тропы и пошла на звук, раздвигая кусты орешника. Под ногами шуршали листья, ветки цеплялись за подол платья. И там, в траве, она увидела его. Совсем крошечный щенок. Он был таким маленьким, что казался почти игрушечным: шатался на тонких лапках, неуверенно переступал, время от времени заваливаясь то на бок, то на спину. Глазки его были ещё закрыты, мордочка — сморщенная, а писк — отчаянный и упрямый одновременно.
— Откуда же ты тут взялся… — тихо сказала Талия, опускаясь на колени.
Она осторожно протянула руки и подняла щенка. Тёплый, живой, он дрожал, уткнувшись ей в ладонь.
— Где твоя мама?
Талия огляделась.
Чуть дальше, в траве, лежала собака. Она была вытянута на боку и не шевелилась. Талия осторожно подошла, присела рядом и легко коснулась её бока. Ни дыхания, ни движения.
Сердце Талии сжалось. Она уже знала ответ. Недалеко в траве лежали ещё двое таких же крошечных щенков. Они были неподвижны, слишком неподвижны для сна.
— Понятно… — прошептала она.
Взгляд её снова вернулся к щенку в руках.
— А ты, значит, счастливчик, — сказала Талия чуть тише, глядя на него с грустной улыбкой. — Выжил. Доплёлся до тропинки.
Щенок тихо заскулил, словно отвечая ей.
— Ну и что мне с тобой делать? — вздохнула она.
Словно в ответ, щенок уткнулся своим крошечным носиком ей в ладонь, затих и почти сразу уснул, доверчиво прижавшись к теплу.
Талия прижала его к себе крепче.
— Будешь жить со мной, — сказала она уже уверенно. — Согласен?
Щенок не ответил — он спал. А Талия, ещё раз взглянув на лес, на опавшие листья и на место, где осталась мать щенка, повернулась и уверенно направилась в сторону города, прижимая к груди новую, неожиданную жизнь.

Кернель встретил Талию своим обычным шумом и суетой.
Город жил, не замечая ни времени года, ни настроений отдельных людей. По узким улицам беспрерывным потоком сновали прохожие — спешащие торговцы, женщины с корзинами, подмастерья с закатанными рукавами. Воздух был наполнен криками, звоном, гулом шагов.
— Посторонись!
— Осторожно!
— Куда идёшь, не видишь что ли?!
Возничие, нахлёстывая лошадей, перекрикивали друг с друга, колёса телег гремели по каменной мостовой, а где-то вдалеке ругались торговцы, отстаивая цену за мешок зерна или связку дров.
В самом городе осень почти не чувствовалась. Каменные и деревянные дома стояли плотными рядами, высокие каменные заборы отрезали дворы от улиц, не оставляя месту ни ветру, ни листве. Лишь редкие деревья, посаженные вдоль дорог или возле площадей, выдавали перемену времени года: их кроны поредели, а жёлтые и багряные листья лениво кружились и оседали у подножий стен.
Талия шла по краю дороги, как делала это всегда. Шаг её был уверенным, привычным — она знала этот путь наизусть. Миновала знакомые дома, лавки, узкие переулки и направлялась к центральной площади, туда, где возле главного городского фонтана стояла аптека. Именно туда она годами приносила свои настойки, мази и порошки.
Щенка, подобранного по дороге, Талия аккуратно устроила в кармане платья. Он оказался таким крошечным, что легко поместился там, свернувшись тёплым живым комочком. Он спал, доверчиво прижавшись к ткани, будто всегда знал это место.
То и дело Талия осторожно опускала руку к карману, проверяя, на месте ли он. Щенок слегка ворочался, тихо сопел, но не просыпался. Его дыхание было ровным и спокойным, и это почему-то успокаивало и её саму.
Среди городского шума — криков, стука, шагов — этот крошечный сон казался чем-то почти невозможным, хрупким, но живым.
— Назову я тебя Счастливчик… — тихо сказала Талия, почти беззвучно, поглаживая малыша сквозь ткань.
Щенок во сне слабо дёрнул лапкой, будто соглашаясь.  Талия едва заметно улыбнулась.
Впервые за долгое время в груди появилось что-то тёплое — не тревога, не страх и не горечь, а осторожная, хрупкая надежда, которую она несла с собой сквозь шумный, равнодушный город.
…Ну вот и знакомая вывеска.
Погружённая в собственные мысли, Талия и не заметила, как дошла до аптеки. Ноги сами привели её сюда — по памяти, по привычке, по тем следам, что она оставляла на этой дороге много лет подряд. Лишь оказавшись у самых ступеней, она подняла взгляд и узнала потемневшее от времени дерево вывески, аккуратно вырезанные буквы и потускневший символ чаши и змеи.
Она остановилась на миг, словно собираясь с духом, затем поднялась по ступенькам и толкнула дверь.
Колокольчик над входом звонко зазвенел — чисто, радостно, почти по-детски, будто и вправду радовался её возвращению. Этот звук был таким знакомым, что у Талии на мгновение защипало в груди.
Внутри всё оставалось прежним. Полки, заставленные баночками и флаконами, запах сушёных трав, смол и горячего воска, мягкий полумрак, разрезаемый светом из окна. Казалось, время здесь остановилось.
Из-за прилавка выглянула седая голова старого аптекаря. Он прищурился, словно не веря глазам, потом выпрямился, и лицо его вдруг озарилось такой неподдельной радостью, что Талия невольно замерла.
— Госпожа Талия?! — воскликнул он. — Неужели… это вы?
Он вышел из-за прилавка почти бегом, всплеснул руками и рассмеялся — тихо, взволнованно.
— Боже, как же я рад вас видеть! — продолжал он. — Я уж и не надеялся… А зелья? Вы принесли свои зелья? Микстуры, мази?
Не дожидаясь ответа, он подошёл ближе, по-старчески приобнял её за плечи и почти насильно увлёк в сторону небольшого столика у окна — того самого, за которым они не раз пили чай, обсуждая редкие травы, новые настойки и городские слухи.
— Знаете, — затараторил он, усаживая её, — после того шума… после казни ведьмы…
Он осёкся на полуслове, будто споткнулся о собственные слова. Его улыбка дрогнула.
— Все… все думали, что это были вы, — тихо добавил он. — Ведь… ведь мне сам Эрнест рассказал, что травницу арестовали в вашем доме. И амулет нашли там же…
Аптекарь замолчал, словно боясь продолжать. Потом вздохнул и заговорил снова, уже тише, осторожнее:
— Мои покупатели не верили. И я… я тоже не верил. Не мог поверить, что это вы. Я ждал. Надеялся. Каждый день смотрел на дверь… и вот — вы здесь. Сегодня, право слово, счастливый день. Талия слушала молча. Слова аптекаря будто падали на неё одно за другим, и каждое отзывалось глухим эхом внутри. Значит, большая часть города была уверена, что сожгли именно её. Значит, люди смотрели на пламя и думали, что это Талия — травница с опушки, та самая.
Её пальцы сжались на коленях.
— А… Эрнест? — наконец тихо спросила она, поднимая глаза. — Эрнест тоже поверил, что… это была я?
Аптекарь опустил взгляд, словно внезапно нашёл что-то невероятно важное в чайнике. Он аккуратно разлил чай по чашкам, стараясь не пролить ни капли.
— Эрнест… — повторил он. — Я не знаю, госпожа Талия. Правда не знаю. Но раз вы здесь… значит, сможете спросить его сами. Он, как и раньше, заходит ко мне после службы. Он подвинул к ней чашку с ароматным, дымящимся чаем.
— А теперь давайте… — сказал он мягче, — давайте выпьем чаю. Как в старые добрые времена.
Талия кивнула.
Она взяла чашку в руки, вдохнула знакомый травяной аромат. Горячий фарфор согревал ладони, а щенок в кармане тихо дышал, напоминая, что жизнь — вопреки всему — продолжается.

Чай был выпит незаметно. Они говорили обо всём и ни о чём сразу — о травах, что в этом году уродились особенно хорошо, о редких кореньях, которые всё труднее найти у реки, о городских новостях, о людях, что приходят в аптеку всё более тревожными и измотанными. Аптекарь вспоминал старые случаи, смеялся, качал головой, а Талия слушала, иногда улыбаясь, иногда погружаясь в свои мысли. Время текло мягко, словно растянутое тёплым ароматом чая и спокойствием этого маленького, защищённого от мира пространства.
Когда аптекарь наконец поднял глаза и посмотрел на часы, висевшие на дальней стене, он резко выпрямился.
— О боже! — воскликнул он. — Да ведь уже почти полдень!
Он рассмеялся, слегка всплеснул руками и снова посмотрел на Талию с тем же тёплым, почти отеческим выражением.
— Пойдёмте, дорогая. Я вижу в вашей корзинке баночки да мешочки, — сказал он с живым интересом. — И мне не терпится пополнить свои запасы.
Он поднялся из-за стола и, как в былые времена, галантно подал ей руку. В этом жесте было что-то старомодное и трогательное. Талия улыбнулась в ответ и с лёгкой театральностью вложила свою ладонь в его протянутую руку.
— Да, у меня есть немного всего для вас, — сказала она. — Сейчас мои микстуры будут особенно нужны людям.
Они подошли к рабочему месту аптекаря. Талия поставила корзинку на небольшой столик у прилавка и начала по одной доставать свои припасы. Небольшие стеклянные баночки с тёмными настойками, аккуратно перевязанные мешочки с порошками и сушёными травами, флакончики с мазями — всё было подписано её аккуратным почерком.
Аптекарь смотрел на это богатство так, словно перед ним разложили сокровища. Его глаза загорелись детской радостью.
— Прекрасно… просто прекрасно… — бормотал он, беря в руки то один флакон, то другой, осторожно нюхая, проверяя крышки. — Ох, как этого не хватало.
Собрав всё, он отошёл к прилавку и достал свою старую, потрёпанную тетрадь. Её страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком — приход, расход, долги, расчёты. Он перелистнул несколько страниц, что-то перечитал, нахмурился, посчитал в уме и наконец удовлетворённо кивнул.
— Я вам должен ещё за прошлый раз, — сказал он и, открыв ящик, выложил на столик небольшой мешочек с монетами. — Вот. Можете пересчитать, всё точно.
— Спасибо, — тихо ответила Талия.
Она взяла мешочек, затем поставила корзинку рядом, аккуратно постелила на дно сложенный платок. Осторожно, почти с материнской нежностью, она вынула щенка из кармана платья. Тот недовольно заворочался, тихо пискнул, но, оказавшись на мягкой ткани, снова успокоился.
— Вот, — прошептала она, укладывая его поудобнее. — Спи здесь. Теперь тебе будет удобно.
Щенок свернулся крошечным тёплым комочком, тихо сопя во сне, а Талия на мгновение задержала на нём взгляд, словно в этой маленькой жизни находя утешение после всего пережитого.
Аптекарь с любопытством наблюдал за Талией. Его взгляд то и дело возвращался к корзинке, стоявшей у прилавка. Наконец он наклонился ближе, прищурился и удивлённо хмыкнул.
— А это что у нас тут? — сказал он, осторожно заглядывая внутрь.
Потом расплылся в улыбке:
— Да он же совсем крохотный…
Он бережно коснулся края платка, не решаясь трогать малыша.
— Откуда он у тебя? — спросил он мягче, уже без деловой суетливости.
Талия тоже опустила взгляд в корзинку. Щенок тихо сопел, подёргивая во сне лапками.
— Нашла в лесу, — ответила она. — Он так громко и жалобно пищал, что я не смогла пройти мимо.
Аптекарь нахмурился, выпрямился и посмотрел на неё внимательнее.
— А его мать? — спросил он после короткой паузы. — Он же совсем малыш… Ты не подумала, что ему нужна мать?
Талия грустно улыбнулась, не поднимая глаз.
— Подумала. Мать его была там же, — тихо сказала она. — Лежала мёртвой. И ещё два таких же щенка… тоже без признаков жизни.
Она чуть помолчала и добавила:
— А вот ему удалось отползти и найти меня. Аптекарь тяжело вздохнул и покачал головой.
— Счастливчик, — произнёс он задумчиво.
— Я так его и назвала, — усмехнулась Талия.
Аптекарь снова посмотрел в корзинку, затем перевёл взгляд на неё.
— Так… а что ты будешь с ним делать? — спросил он. — Ты хотя бы знаешь, как его кормить?
Талия задумалась, слегка прикусив губу.
— Если честно… я пока об этом не думала.
— Не думала, — проворчал аптекарь, но в голосе его не было упрёка — скорее привычное ворчание человека, который уже принял решение.
— Ладно. Я сейчас.
Он развернулся и ушёл в соседнюю комнату. Оттуда донёсся тихий стук, шорохи, звон стекла. Талия осталась у прилавка, осторожно поправляя платок, чтобы щенку было теплее.
Вскоре аптекарь вернулся. В руке у него была небольшая бутылочка с молоком. Она была сделана из мягкого, податливого пластика, а крышка вытягивалась узким кончиком, похожим на сосок.
— Вот, — сказал он, показывая находку. — Я так кормил своих телят, когда корова околела после родов. Правда, тогда бутылочки были побольше.
Он наклонился к корзинке.
— Ну-ка, давай попробуем.
Аптекарь поднёс бутылочку к мордочке щенка и слегка нажал на неё. Несколько тёплых капель молока упали малышу на ротик. Тот тут же проснулся, запищал тонко и настойчиво, завертел своей слепой мордочкой, тыкаясь носом в воздух, пытаясь нащупать источник запаха.
— Ну-ну, — мягко сказал аптекарь. — Не кричи так и не торопись.
Он снова поднёс кончик крышки к щенку. Тот сразу схватил его крошечной пастью и начал жадно сосать молоко, тихо причмокивая.
Талия не сдержала улыбки. В груди что-то тёплое, давно забытое, разлилось мягкой волной.
— Какой он голодный… — прошептала она, почти неслышно, словно боясь спугнуть этот хрупкий, живой момент.
Щенок ел, уткнувшись носом в бутылочку, доверчиво и отчаянно, а в тишине аптеки было слышно лишь его тихое сопение и ровное дыхание — маленькое, но упрямое доказательство того, что жизнь всё ещё находит способ выжить.
— Ну вот, — сказал аптекарь, убирая бутылочку в сторону. — Наелся и уснул.

И правда, щенок уже спал, свернувшись крохотным тёплым комочком. Из уголка его маленькой пасти скатывалась капелька молока, застывшая на шерстинке. Талия осторожно поправила платок, чтобы он не замёрз, и подняла глаза на аптекаря.
— Спасибо вам, — искренне сказала она.
— Обращайся, если что, — отмахнулся он с доброй улыбкой. — И давай-ка я долью молока, он высосал больше половины.
Талия кивнула. Аптекарь взял бутылочку и снова скрылся в соседней комнате.
В этот момент над входной дверью звонко зазвенел колокольчик, возвещая о новом посетителе. Талия обернулась.
В дверях стоял Эрнест.
Он не спешил войти, словно боялся сделать лишний шаг. Он просто смотрел на неё — пристально, почти неверяще. В его взгляде смешались растерянность, удивление и ещё что-то тяжёлое, невыраженное, будто он долго носил это в себе и только сейчас увидел перед собой живое доказательство того, что не всё потеряно.
— Талия… — выдохнул он.
— Здравствуй, Эрнест, — спокойно ответила она.
Он подошёл ближе, остановился у прилавка, будто всё ещё сомневался, не исчезнет ли она, если он моргнёт.
— Не верю… это правда ты?
Талия прищурилась, в уголках губ мелькнула тень ироничной улыбки.
— А ты что думал? — сказала она. — Что я сгорела на костре?
Эрнест опустил взгляд, плечи его чуть дрогнули.
— Знаешь… прости меня, если сможешь.
— Простить за что? — спросила Талия тихо, но внимательно.
Он поднял на неё глаза. В них было слишком много слов, которые нельзя было сказать при чужих.
— Знаешь… пойдём, пройдёмся, — сказал он. — Мне нужно многое тебе рассказать.
В этот момент из соседней комнаты вышел аптекарь, вытирая руки о полотенце.
— О, племянничек! — радостно воскликнул он. — Рад тебя видеть. Видишь, кто к нам сегодня заглянул?
Он тепло улыбался, глядя на Талию.
— Да, дядюшка, вижу, — ответил Эрнест.
— Мы, пожалуй, пойдём немного прогуляемся, поговорим, — добавил он.
— Да-да, конечно, идите, — охотно согласился аптекарь.
Он аккуратно уложил бутылочку с молоком в корзинку рядом со спящим щенком, проверил, удобно ли тот устроился.
Талия ещё раз поблагодарила аптекаря, взяла корзинку и, не оглядываясь, вышла вместе с Эрнестом на улицу, где осенний город шумел своей обычной жизнью, не подозревая, что для них обоих эта встреча станет началом трудного разговора.
— Знаешь, — сказала Талия, нарушая неловкую тишину, — я собиралась навестить подругу… Милену. Может, проводишь меня и поговорим по дороге?
Эрнест на мгновение замялся, затем мягко улыбнулся — в этой улыбке было больше грусти, чем радости.
— Милену?.. — переспросил он. — Так ты не знаешь…
Талия остановилась и повернулась к нему.
— Не знаю чего?
— Её здесь больше нет, — тихо сказал Эрнест.
— Как это — нет? — удивлённо выдохнула Талия.
Он отвёл взгляд, глядя куда-то поверх крыш домов, будто там, вдали, видел события прошедших недель.
— Когда инквизиция… так уверенно кричала, что ведьма найдена, что это ты… — он на секунду запнулся. — На казни ни её, ни меня не было. Я не смог прийти. Не смог смотреть, как тебя…
Он оборвал фразу, стиснув челюсти.
— Милена очень переживала, — продолжил он уже тише. — А потом собрала вещи и уехала в столицу. Сказала, что не может больше оставаться в городе, где люди так легко поверили в ложь.
Талия остановилась посреди аллеи. Осенние листья шуршали под её ногами, где-то кричали дети, но для неё всё это словно отодвинулось на второй план.
— Эрнест… — медленно сказала она. — Ладно, люди чужие, незнающие меня лично, могли поверить в то, что я ведьма. Могли поверить, что меня сожгли. Но ты?
Она смотрела ему прямо в глаза.
— Почему ты был в этом уверен? — спросила она. — И кого тогда сожгли, если все были уверены, что это я?
Они шли по аллее небольшого парка рядом с центральной площадью. Деревья стояли уже почти голые, лишь кое-где цеплялись за ветки жёлтые и багряные листья. Воздух был прохладным, пах влажной землёй и прелой листвой.
Эрнест остановился, огляделся и указал на скамейку под старым клёном.
— Давай присядем, — сказал он. — Я тебе всё расскажу.
Он подошёл ближе, положил ладонь на спинку скамьи, ожидая, пока она сядет первой. В его голосе не было оправданий — только усталость и тяжесть слов, которые он носил в себе целый месяц.
Скамейка была холодной, и Талия машинально подтянула край своего плаща, устраиваясь удобнее. Её взгляд скользнул вверх — по синему, почти прозрачному осеннему небу, по облакам, бегущим быстро, будто им не терпелось скрыться за горизонтом. Они меняли форму на глазах: то вытягивались тонкими полосами, то собирались в тяжёлые клочья, и в этом движении было что-то тревожно-беспокойное.
Эрнест сидел рядом, не сводя с неё глаз. Он смотрел внимательно, будто пытался убедиться, что она и правда здесь, живая, настоящая, а не призрак его вины.
— Расскажи мне, Эрнест, — наконец сказала Талия, не отрывая взгляда от неба. — Всё, что ты знаешь.
Тишина между ними стала плотной. Эрнест глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в холодную воду, и заговорил.
— Твоё зелье… — начал он и замолчал на миг. — То, что ты дала мне выпить, сработало. Полностью. Я вспомнил всё. До последней детали.
Он провёл ладонью по лицу, словно стирая с него усталость.
— Я вспомнил того, кто дал мне амулет. И вспомнил, кого он ищет.
Талия медленно перевела взгляд на Эрнеста.
— Кого? — тихо спросила она.
— Свою сбежавшую невесту, — ответил он. — Он говорил о ней… как о собственности. Как о вещи, которую у него украли.
Эрнест на секунду прикрыл глаза.
— Выглядел он… ужасно. На ногах — копыта, на голове — рога, руки и ноги покрыты шерстью. Лицо… — он поморщился. — Такого я ещё не видел. Ни до, ни после.
Он усмехнулся — коротко, без радости.
— И знаешь, что странно? Я так и не смог по-настоящему испугаться. Он что-то выдохнул мне в лицо — горячо, с запахом серы, — а потом просто протянул амулет. Словно был уверен, что я возьму.
Талия слушала, не перебивая.
— А описывал он… тебя, — продолжил Эрнест. — Я тогда не понял сразу. Говорил о женщине, что живёт у леса, лечит людей, не боится одиночества и «слишком много знает». Я… — он тяжело сглотнул. — Я не знал, как тебе об этом сказать. Не решался.
Он замолчал, глядя куда-то в сторону дорожки.
— А потом… — голос его стал тише. — Потом было то превращение. Твой пёс стал человеком. Инквизитор был у тебя. Вы… вы были так близко. Я ворвался, как идиот. Я… кажется, я помешал.
Талия резко повернула к нему голову.
— Нет, Эрнест, — твёрдо сказала она. — Мы не вместе. И никогда не были.
Она выдохнула, будто сбрасывая с плеч ненужную тяжесть.
— В тот вечер я просто осматривала его плечо, снимала повязки. Вот и всё. А потом вы с Сифом ворвались в дом.
Эрнест кивнул, но в его глазах всё ещё оставалось сомнение.
— Возможно, — согласился он. — Но тогда… тогда я не мог думать ясно.
Он наклонился вперёд, сцепив пальцы.
— А потом — раз. Твой пёс — парень. И он кричит, что после ночи с тобой превратился в пса. Что ты держала его в этом облике долгие годы.
Талия сжала губы.
— Его увели, — продолжил Эрнест. — В жандармерию. На допрос. И там… — он покачал головой. — Он клялся и божился, что ты его заколдовала. Что держала в плену много лет. Что ты используешь магию, о которой никто не знает и которую невозможно обнаружить обычными способами.
Эрнест замолчал. Ветер прошелся по аллее, зашуршал листьями, и где-то над ними с дерева сорвался жёлтый лист, медленно опускаясь к земле между их ногами.
Эрнест опустил голову, глядя на свои сцепленные руки, и заговорил тише, будто каждое слово давалось ему с трудом.
— Я хотел прийти к тебе, — сказал он. — Предупредить. Сказать, что вокруг тебя сгущается что-то недоброе. Но в тот день… после службы, когда я уже собирался домой, услышал разговор дневальных. Они говорили, что схватили ведьму.
Он резко выдохнул, словно до сих пор ощущал тот момент.
— Я сразу понял, о ком речь, — продолжил он. — И бросился к твоему домику. Бежал так, что не чувствовал под собой ног.
Талия внимательно смотрела на него, не перебивая.
— Дверь была открыта, — сказал Эрнест. — В доме — тишина. Ни тебя, ни следов жизни. Только разбросанные травы, опрокинутые баночки… всё выглядело так, будто тебя вырвали оттуда наспех. Я вышел во двор, кричал твоё имя, обошёл весь участок. Ответа не было. И тогда я понял — тебя арестовали.
Он поднял на неё глаза, полные вины.
— И что виноват в этом я.
Талия медленно покачала головой.
— В тот день я была далеко в лесу, — спокойно сказала она. — Собирала последние травы перед холодами. О том, кого они арестовали, я не знаю. Возможно… — она замолчала, подбирая слова. — Возможно, ко мне приходила та женщина за помощью. А потом просто попала в лапы инквизиции.
— Возможно, — согласился он. — Я много раз прокручивал это в голове. Всё слишком сходится.
Он помедлил, затем добавил:
— Знаешь… Альден Край перед отъездом подошёл ко мне. Сказал странные слова.
Эрнест посмотрел на Талию.
— «Если тебе что-то покажется странным, — сказал он, — молчи и не удивляйся открыто тому, что тебя удивит».
Талия медленно вздохнула.
— Он знал, — тихо ответила она. — Знал, что на костре не я.
Эрнест удивлённо распахнул глаза.
— Ты уверена?
— Да, — кивнула Талия. — Мы встретились тогда на площади. Поругались. И я ушла.
— Странно… — пробормотал Эрнест. — Он скрыл, что поймали не ту, кого искали.
— Видимо, так, — устало ответила она.
Между ними снова повисла тишина. Листья шуршали под ногами редких прохожих, где-то вдалеке раздавались приглушённые голоса, но парк будто отгородился от города. Каждый из них был погружён в собственные мысли, и ни один не находил слов, чтобы озвучить главный вопрос: почему?
Наконец Талия поднялась со скамейки.
— Мне пора возвращаться, — сказала она. — Темнеет теперь рано.
Эрнест вскочил следом.
— Я провожу тебя?
Она покачала головой.
— Нет, не надо.
— Пожалуйста, — настаивал он. — Так будет спокойнее.
Талия посмотрела на него внимательно, почти мягко.
— Спасибо тебе, Эрнест. Но я доберусь сама.
Она уже сделала несколько шагов, когда остановилась и обернулась.
— Буду рада, если как-нибудь забежишь ко мне на чашку чая.
— До встречи, — ответил он.
Талия пошла прочь по аллее, и её фигура постепенно растворялась среди деревьев и сумерек. Эрнест остался стоять у скамьи, где они недавно сидели, и долго смотрел ей вслед, пока она окончательно не исчезла из виду.
Дни тянулись один за другим, незаметно складываясь в недели, а недели — в месяцы. Жизнь Талии вновь вошла в тихий, размеренный ритм, будто сама природа старалась заглушить всё, что когда-то ранило её слишком глубоко.
Она почти всё время проводила у себя в домике. Мысли о том, что Милена уехала в столицу, а Альден Край исчез, не попрощавшись, поначалу возвращались снова и снова — острые, болезненные, как заноза под кожей. В долгие вечера, когда ветер стучал в ставни, а огонь в очаге трещал слишком громко, Талия ловила себя на том, что прислушивается к каждому шагу за дверью. Но со временем даже эти ожидания притупились. Боль не исчезла — она просто улеглась где-то глубоко, став частью её самой.
Иногда к ней заходил Эрнест. Без формы, без служебной строгости — просто усталый человек с добрыми глазами. Они пили чай, сидя за старым столом у окна, говорили обо всём и ни о чём сразу: о погоде, о делах в городе, о редких слухах, доходивших до лесной опушки. Бывали минуты тишины, которые не требовали слов, и Талия ценила их особенно. В этих коротких визитах было что-то успокаивающее, почти домашнее.
А щенок… щенок стал её тихой радостью.
День, когда она нашла его в лесу, стал для неё незримой точкой отсчёта. Прошло всего три месяца, а он изменился до неузнаваемости. Из крохотного, слепого комочка он превратился в настоящего красавца. Густая шерсть, чёрная, как безлунная ночь, блестела на солнце. На мордочке белела аккуратная отметина — будто бородка, а на лбу чётко выделялся белый ромб, словно знак, оставленный самой судьбой. Лапы украшали белые «сапожки», а кончик хвоста был ослепительно светлым, как мазок кисти на тёмном полотне.
Он рос крупным, крепким, с широкой грудью и сильными лапами — явно не из тех собак, что теряются в толпе. Но характер его оставался щенячьим: он носился по двору, кувыркался в траве, ловил собственный хвост, лаял на листья, подхваченные ветром, и с радостным визгом встречал Талию, будто не видел её целую вечность, даже если она отходила всего на минуту.
Иногда, наблюдая за ним, Талия улыбалась — по-настоящему, без тени горечи. В этих мгновениях было что-то целительное. Будто жизнь, несмотря ни на что, продолжала тянуться к свету, упрямо и спокойно, напоминая: даже после огня и пепла остаётся место для тепла, движения и новой надежды.
На смену осени пришла зима, и лес погрузился в белое безмолвие.
Здесь зима была совсем иной, не такой, как в городе. Не было шума, не было вечной суеты — только тишина, хрустящая под ногами, и высокие, ослепительно белые сугробы, скрывавшие под собой тропинки и следы. Дорогу к городу засыпало основательно, и выбраться оттуда без надобности стало почти невозможно. Но Талия была готова к этому.
Остаток лета и всю осень она провела дома, и теперь это спасало её. Урожай с небольшого огорода аккуратно хранился в погребе, связки сушёных трав висели под потолком и наполняли дом знакомым, успокаивающим ароматом. Настоек и мазей было достаточно, чтобы не варить новые без крайней необходимости.
Эрнест приходил время от времени, пробираясь сквозь снег, упрямо и терпеливо. В нём всё ещё жило чувство вины — тихое, постоянное. Сколько бы Талия ни уверяла его, что он не виноват в случившемся, он словно не мог до конца отпустить прошлое. Он помогал ей, носил в город её мази и настойки, относил их аптекарю. С наступлением холодов они пользовались особым спросом, и Эрнест всегда аккуратно приносил ей выручку, будто это было чем-то особенно важным, почти искуплением.
Однажды вечером они сидели за столом, пили горячий, душистый чай. За окном метель тихо шуршала по стенам дома, а в очаге потрескивали дрова.
— Знаешь, Эрнест, — сказала вдруг Талия, грея ладони о чашку, — я хочу уехать отсюда.
Он поднял на неё взгляд, внимательный, настороженный.
— Этот город… — продолжила она, подбирая слова. — Лес, окружающие люди — всё стало мне чужим. Как только появятся первые проталины, я уеду.
— Но куда? — спросил он после короткой паузы.
— Не знаю, — Талия пожала плечами. — Сначала поеду к Милене. А потом… потом решу, где осесть.
Эрнест кивнул, задумавшись.
— Понимаю, — сказал он наконец. — А знаешь… мне давно предлагают работу в столице.
Он помолчал, затем осторожно добавил:
— Поедем вместе? Так будет легче устроиться. Да и жить в новом, незнакомом месте вдвоём проще. Как думаешь?
— Вдвоём?.. — Талия удивлённо посмотрела на него.
Он тут же поспешил пояснить:
— Не подумай ничего такого. Просто как друзья. Я давно всё понял. И принял. Мы друзья.
Талия мягко улыбнулась.
— Прости, Эрнест… но да, мы друзья. И ты — самый лучший друг, — сказала она искренне. — И знаешь… я не против. Поедем вместе.
В тот вечер, когда Талия легла спать, снег за окном всё так же тихо падал, а в доме было тепло и спокойно. И впервые за долгие месяцы её сердце не сжималось от тревоги. В нём поселилось ровное, светлое чувство — спокойствие. И где-то совсем рядом с ним — осторожное, почти робкое счастье.

глава 20

— Счастливчик! — крикнула Талия, выглядывая из окна.
Пёс носился по двору, с явным удовольствием хлюпая по грязным лужам, образовавшимся от таявшего снега. Весна только вступала в свои права: первые тёплые лучи солнца мягко отогревали землю, и из-под серых, неровных островков снега уже пробивалась свежая, ярко-зелёная трава — такая живая, будто мир заново делал первый вдох.
— Иди сюда, Счастливчик. Пора собираться!
Пёс, будто нарочно, ещё раз с размаху пробежался по самой глубокой луже, а потом с радостным лаем влетел в дом. Он отряхнулся так усердно, что грязные капли разлетелись во все стороны.
— Озoрник! — воскликнула Талия, смеясь. — Смотри, что ты наделал!
Счастливчик лишь радостно завилял хвостом и подбежал к ней, словно совершенно не понимая, за что его журят.
Талия взяла со стола ошейник и поводок, наклонилась и аккуратно надела их псу на шею. Тот послушно замер, а потом ткнулся мокрым носом ей в ладонь. Она на мгновение задержалась, ещё раз оглядела дом — знакомые стены, печь, полки с травами, окна, за которыми прошли годы её жизни.
— Прощай, мой милый, добрый домик… — тихо сказала она.
Подхватив дорожные сумки, Талия вышла на крыльцо. По тропинке к дому уже подходил Эрнест. Увидев её, он радостно замахал рукой. Талия улыбнулась в ответ, а Счастливчик громко залаял, натягивая поводок и пытаясь вырваться вперёд.
— Подождите немного, — сказал Эрнест, подойдя ближе.
Он взял заранее приготовленные доски и быстро, уверенно заколотил окна крест-накрест, затем так же закрыл дверь. Дерево глухо отзывалось под ударами молотка.
— Ну вот, готово, — сказал он, отступая на шаг и оглядывая свою работу. — Вперёд?
Талия улыбнулась.
Счастливчик тут же рванул вперёд, весело виляя хвостом. Талия пошла за ним, крепко держа поводок, а следом шагал Эрнест с её дорожными сумками.
— Что ты сюда наложила? — проворчал он, когда они углубились в лес. — Такое ощущение, будто я камни тащу…
Талия рассмеялась.
— Там мои микстурки и мази, в основном!
— Ты шутишь?! — возмутился Эрнест, на мгновение поставив сумки на землю. — Ты решила утащить с собой всё?
— А как иначе? — снова рассмеялась она. — Это единственное, чем я могу зарабатывать себе на жизнь. Как я их брошу?
— У меня есть работа, я достаточно зарабатываю, не переживай, — ответил Эрнест, снова поднимая сумки. — Лучше попереживай о моей спине и руках. Я до города живым не доползу…
Талия рассмеялась уже в голос.
— Давай помогу…
Она протянула руку, чтобы взять одну из сумок.
— Идите уж, я сам, — отмахнулся Эрнест с улыбкой и, перехватив поклажу поудобнее, продолжил путь.
Весна шла им навстречу — по лесной дороге, сквозь влажную землю, звонкую капель и надежду на новую жизнь.
Когда они наконец добрались до стоянки карет и повозок, Эрнест с явным облегчением поставил сумки на землю. Плечи его заметно опустились, а сам он шумно выдохнул, будто только теперь позволил себе остановиться.
— Не знаю, как ты, — сказал он, растирая затёкшие руки, — а я проголодался так, что готов съесть собственный сапог. Предлагаю перед дорогой пойти что-нибудь перекусить.
Талия посмотрела на сумки, аккуратно сложенные у края стоянки, потом на Счастливчика, который с любопытством принюхивался к чужим колёсам и следам.
— А сумки? — спросила она.
— Оставим здесь, — уверенно ответил Эрнест. — Счастливчика привяжем, он посторожит. А мы ему тоже чего-нибудь вкусненького принесём, правда?
Он наклонился и потрепал пса по загривку. Счастливчик радостно фыркнул, но когда Талия привязала поводок к деревянному столбу и тихо сказала:
— Сторожи, мы скоро вернёмся и принесём тебе поесть, пёс вдруг притих. Он аккуратно улёгся рядом с сумками, положив голову на лапы, и проводил их долгим, немного обиженным взглядом. Хвост его пару раз слабо стукнул по земле — словно он всё ещё надеялся, что хозяйка передумает и возьмёт его с собой.
Талия на мгновение остановилась, глядя на него. Сердце неприятно кольнуло — будто она оставляла не просто пса, а маленького стража на пороге новой жизни.
— Мы правда скоро, — тихо повторила она, скорее для себя, чем для него.
Счастливчик вздохнул по-собачьи тяжело и отвернулся, демонстративно уткнувшись носом в сумку, словно говоря: идите уже, но я жду.
Эрнест тронул Талию за локоть.
— Пойдём. Иначе я упаду прямо здесь.
Они направились в сторону ближайшей харчевни, растворяясь в шуме стоянки — скрипе колёс, голосах возниц, фырканье лошадей.
Харчевня встретила их плотным гулом голосов, запахами жареного мяса, хлеба и пряностей. Воздух был густым, тёплым, словно пропитанным усталостью дороги и нетерпением путников. За длинными столами сидели возницы, торговцы, солдаты, кто-то смеялся, кто-то спорил, стучали кружки, скрипели лавки.
— Вот туда, — сказал Эрнест, приподнимаясь на носки и указывая рукой вглубь зала. — Видишь? У самой стены.
Талия кивнула и, прижимая к себе корзинку, начала осторожно протискиваться между столами и людьми. Её то и дело задевали локтями, кто-то бурчал извинения, кто-то и не думал извиняться вовсе. Она ловила себя на том, что всё время косится в сторону заветного столика — только бы не заняли, только бы не заняли.
И когда они наконец добрались до него, Талия с облегчением выдохнула: столик всё ещё был пуст. Она почти поспешно опустилась на лавку, словно боялась, что кто-нибудь передумает и заявит на него права.
— Успели, — усмехнулся Эрнест, садясь напротив и оглядываясь по сторонам. — Везёт нам сегодня.
Не успели они толком устроиться, как к ним подошла официантка. Молодая девушка с собранными под платок волосами и ясным, немного усталым взглядом. На ней было строгое тёмно-синее платье, аккуратный белый фартук с кружевной каймой, в руках — блокнотик и сложенное меню.
— Что будете заказывать? — деловито спросила она, протягивая меню Эрнесту.
Он сразу углубился в список, водя пальцем по строкам.
— Мне, пожалуйста, стейк… — начал он, — и жареные бараньи рёбрышки. А девушке…
— А девушка выберет сама, — тут же перебила его Талия, выдергивая меню из его рук.
Эрнест удивлённо приподнял брови, но тут же усмехнулся, откинувшись на спинку лавки.
— Как скажешь, — примирительно ответил он.
Талия внимательно пробежалась взглядом по меню. После дороги и волнений ей не хотелось ничего тяжёлого. Она сделала выбор быстро, уверенно:
— Салат, две куриные ножки… и квас, пожалуйста.
Официантка кивнула, ловко записывая заказ в блокнотик.
— Сейчас принесу, — сказала она и, развернувшись, растворилась в шуме зала.
Оставшись одни, Талия на мгновение прикрыла глаза. Шум харчевни вдруг перестал раздражать — он стал фоном, признаком обычной, живой жизни. Она почувствовала, как голод наконец даёт о себе знать, и вместе с ним — странное, почти забытое чувство предвкушения.
— Надеюсь, Счастливчик не слишком обиделся, — тихо сказала она, глядя на столешницу.
— Если мы принесём ему что-нибудь вкусное, он нас простит, — ответил Эрнест. — Псы отходчивые… в отличие от некоторых людей.
Талия усмехнулась и подняла взгляд на него. В этом шумном, переполненном зале, среди чужих голосов и запахов, ей вдруг стало удивительно спокойно — словно дорога уже началась, и первый шаг был сделан правильно.
Вскоре официантка вернулась, ловко лавируя между столами. Она аккуратно расставила перед ними тарелки, и аромат еды тут же перебил все остальные запахи харчевни.
— Приятного аппетита, — сказала она с вежливой улыбкой и уже собиралась уйти.
— Спасибо, — ответила Талия и, дождавшись, пока девушка отойдёт, осторожно взяла вилку.
Эрнест же не стал тянуть — едва тарелка коснулась стола, как он тут же принялся за еду, с явным удовольствием и без лишних церемоний. Талия, попробовав салат, невольно улыбнулась.
— Ох… как вкусно, — искренне сказала она, смакуя свежесть овощей и лёгкую заправку.
— М-мф… — пробормотал Эрнест с набитым ртом нечто, что можно было разобрать лишь как: — Нет ничего вкуснее мяса…
Талия покачала головой, но в её взгляде не было ни тени упрёка — лишь тихая усмешка. Она ела не спеша, наслаждаясь каждым кусочком, чувствуя, как усталость дороги отступает, а тепло разливается по телу.
Постепенно тарелки опустели. Они откинулись на спинки лавок, сытые и довольные. Шум харчевни больше не давил — он стал привычным, почти уютным.
Эрнест жестом подозвал официантку.
Как она всё это видит и замечает в такой толпе? — мелькнула мысль у Талии.
Девушка действительно подошла почти сразу, словно только этого и ждала.
— Будете ещё что-нибудь заказывать? — спросила она. — Или вас посчитать?
— Да, — ответил Эрнест. — Зажаренного кролика, пожалуйста. Упакуйте с собой… и посчитайте нас.
Официантка кивнула, сделала пометку в блокноте и снова исчезла в гуле голосов.
Талия задумчиво провела пальцами по краю кружки.
— Знаешь, — тихо сказала она, — я всё думаю… а как мы найдём Милену в столице? Ведь столица наверняка куда больше нашего провинциального городка.
Эрнест посмотрел на неё и улыбнулся — спокойно, уверенно.
— Найдём, — ответил он без колебаний. — У меня есть адрес, где она живёт. Она записала мне его перед отъездом.
Талия облегчённо выдохнула, будто с её плеч сняли ещё один невидимый груз.
— Тогда… — сказала она мягко и улыбнулась, — кажется, всё складывается как нельзя лучше.

Забрав свёрток из рук официантки и расплатившись с ней, они вышли на улицу. День уже клонился ко сну: небо потускнело, стало серым, словно выцветшим, а в воздухе появилась та самая вечерняя прохлада, что заставляет вспомнить о приближающейся дороге. Талия невольно передёрнула плечами и плотнее запахнула на себе дорожный плащ, укрываясь от холодка.

— Это для Счастливчика, — сказал Эрнест, когда они направились обратно к стоянке.
У повозок пёс лежал возле сумок, поджав лапы. Он тихонько поскуливал, но стоило кому-нибудь подойти слишком близко, как он тут же приподнимался и начинал глухо рычать, охраняя доверенное ему добро. Завидев приближающуюся хозяйку, он вскочил, залаял и радостно замахал хвостом, забыв обо всём на свете.
— Я здесь, — тихо сказала Талия, приседая рядом. Она обняла его за шею, уткнулась щекой в тёплую шерсть. — Я вернулась.
Эрнест тем временем развернул свёрток и протянул Счастливчику зажаренного кролика. Пёс тут же схватил добычу и, устроившись чуть поодаль, принялся жадно грызть, урча от удовольствия.
— Пусть спокойно поест, — сказал Эрнест. — Скоро подъедет наша карета. Я ещё вчера её нанял. Путь не близкий, так что нам ни к чему посторонние попутчики.
Талия довольно кивнула, чувствуя странное, но приятное спокойствие: всё было продумано, всё шло своим чередом.
Счастливчик расправился с угощением удивительно быстро. Сытый и довольный, он вернулся к Талии и улёгся рядом, положив тяжёлую уже мордочку ей на колени. Талия машинально гладила его по голове, ощущая тепло живого существа под ладонью и думая о том, что впереди — дорога, неизвестность и новая жизнь, но рядом с ней сейчас именно те, кто должен быть рядом.


глава 21


Уже заметно стемнело, когда Эрнест, прищурившись, посмотрел в сторону дороги и сказал:

— А вон и наша карета.

Талия поднялась, вглядываясь туда, куда он указывал. Из полумрака медленно выныривал силуэт экипажа: тёмная, приземистая карета с парой лошадей, чьи бока поблёскивали от влаги в свете редких фонарей.

— Пойдём, — сказал Эрнест, поднимая дорожные сумки.

Талия отвязала поводок Счастливчика от деревянного столба, и тот, почувствовав движение, тут же оживился, нетерпеливо перебирая лапами. Они поспешили к карете. Возничий уже ждал — плотный мужчина в тёплом плаще и низко надвинутой шляпе. Он молча кивнул и принялся помогать Эрнесту укладывать сумки в багажное отделение сзади.

  А  Талия, придерживая плащ, поднялась по узким ступенькам, и вошла внутрь кареты.

Внутреннее убранство было простым, но аккуратным. Два мягких сиденья располагались друг напротив друга, обтянутые тёмно-коричневой кожей, местами уже потёртой, но чистой и ухоженной. По углам висели небольшие фонари с матовыми стёклами, дававшие тёплый, приглушённый свет. Пол был застлан плотным тканым ковром без узоров — тёмным, чтобы не так бросалась в глаза дорожная пыль. Никакой роскоши: ни резьбы, ни позолоты, только прочность, удобство и ощущение надёжности — карета для дороги, а не для показных выездов.

Счастливчик вбежал следом, шумно цокая когтями, разок обнюхал всё вокруг и, решив, что место безопасно, улёгся прямо на полу между сиденьями, свернувшись клубком.
Вскоре, закончив с багажом, внутрь забрался и Эрнест. Он устроился на противоположном сиденье, вытянул ноги и на мгновение прикрыл глаза.
Карета тронулась. Сначала медленно, почти незаметно, затем увереннее — колёса заскрипели, копыта лошадей зацокали по мостовой.
Талия отдёрнула занавеску и посмотрела в окно.
За окном медленно поплыли огни города. Фонари отбрасывали вытянутые жёлтые пятна на каменную мостовую, тени домов сплетались, окна мелькали то светлые, то тёмные. Где-то ещё слышались голоса, смех, скрип дверей, но с каждым поворотом улицы эти звуки оставались позади. Город словно отпускал их, растворяясь в ночи.
Постепенно каменные стены сменились редкими постройками, затем — пустыми дорогами. Фонари остались позади, и мир за окном погрузился в мягкую весеннюю темноту. Луна показалась из-за облаков, серебряным светом ложась на поля и обочины дороги. Там, где днём текли ручьи талой воды, теперь поблёскивали тёмные ленты, отражая звёзды. Влажная земля дышала теплом, и даже через закрытое окно чувствовался свежий, живой запах весны.
Лес вдоль дороги стоял тихий, ещё полупрозрачный: ветви только начинали одеваться листвой, и между ними свободно проходил лунный свет. Где-то вдалеке ухнула ночная птица, и этот звук показался особенно отчётливым в наступившей тишине. Карета мерно покачивалась, колёса глухо постукивали, убаюкивая.
 
 Счастливчик тихо посапывал во сне. Иногда, когда карету слегка потряхивало на неровной загородной дороге, он приподнимал мордочку, сонно щуря глаза, оглядывался по сторонам и, заметив Талию, снова спокойно укладывался, будто убеждаясь, что всё в порядке и хозяйка рядом.
Напротив, на сиденье, Эрнест тоже спал. Он подложил под голову мягкие подушки и устроился полулёжа, слегка повернувшись к стенке кареты. Его лицо в полумраке казалось спокойным и усталым — таким, каким бывает человек, наконец позволивший себе отдохнуть после долгих тревог.
Талия осмотрелась. На её сиденье тоже лежали пара подушек и аккуратно сложенный плед. Она поправила их, устроилась поудобнее, легла, подогнув ноги, чтобы поместиться на узком сиденье, и укрылась пледом до самых плеч. Ткань была тёплой, пахла дорогой и чуть-чуть — сухими травами.
Она повернула голову к окну. За стеклом медленно плыла ночь: тёмное небо, рассыпанное звёздами, и круглая луна, освещающая дорогу мягким серебром. Иногда ветви деревьев скользили по стеклу тенями, словно кто-то осторожно заглядывал внутрь, но тут же исчезали, уступая место открытому пространству.
 Она лежала , смотрела  на звёзды и думала, думала о том, как странно ощущается покой — не как внезапная радость, а как тихое, глубокое чувство уверенности. Впереди была неизвестность, но сейчас, в этой ночи, под пледом, рядом со спящими друзьями, она чувствовала себя на своём месте.
Талия  хоть и устала за день а уснуть всё не могла. Она  постоянно   думала о том, что ей рассказал Эрнест.

Пан ищет меня, — снова и снова возвращалась эта мысль. — И он уже совсем близко…
Сердце сжималось от тревоги. Что будет с ней, если он её найдёт? Он ищет её вовсе не для того, чтобы сказать, как сильно любит и как мечтает о свадьбе. От этой мысли по спине пробежал холод. Талия даже боялась представить, что её ждёт, если её вернут на Олимп. Воспоминания, которые она так долго прятала глубоко внутри, поднимались тяжёлой волной — слишком опасные, слишком болезненные.
В этот раз мне удалось уйти, — подумала она, стараясь ухватиться за это как за спасительную нить. — Значит, смогу и дальше скрываться.
Она крепче сжала край пледа, словно это могло защитить её от прошлого и от тех, кто шёл по её следу.
Больше я не буду использовать свои силы, — твёрдо решила Талия. — Никогда. Они только выдают меня.
Карета мерно покачивалась, луна за окном медленно плыла по небу, звёзды дрожали от движения, словно тоже уставали от долгой дороги. Мысли становились всё медленнее, тревога понемногу отступала, уступая место усталости.
Так, среди шёпота колёс и ночного неба за окном, Талия сама не заметила, как уснула.

Карета резко подскочила на кочке, и от сильного толчка Талия проснулась. Плед соскользнул с плеч, сердце на мгновение ухнуло куда-то вниз. С ещё сонными глазами она огляделась, пытаясь понять, где находится и что происходит.
Напротив, на сиденье, сидел Эрнест. Он смотрел на неё внимательно, без улыбки, словно давно уже не спал и просто ждал, когда она очнётся.
Талия выпрямилась, откинула плед и поднялась. Она потянулась, вытягивая руки вверх, и тут же тихо поморщилась — тело неприятно ломило, затёкшая спина напоминала о долгой дороге и неудобной позе, в которой она уснула.
— Доброе утро, — сказала она, хрипловато, всё ещё не до конца проснувшись.
Эрнест усмехнулся и слегка покачал головой.
— Скорее уж доброго дня.
Талия удивлённо посмотрела на него, затем повернула голову к окну. Яркий солнечный свет заливал дорогу, небо было высоким и чистым, без ночной синевы. Солнце действительно стояло почти в зените.
— Ого… — вырвалось у неё. — Я так долго спала?
Карету снова тряхнуло — на этот раз сильнее. Талия не успела удержаться на ногах, оступилась и буквально рухнула вперёд, прямо на Эрнеста. Он инстинктивно обхватил её руками, удерживая, чтобы они оба не упали на пол. На мгновение всё замерло.
Их лица оказались совсем близко — так близко, что Талия чувствовала его дыхание, видела каждую черточку знакомого лица, тёплый, чуть удивлённый взгляд. Сердце сбилось с ритма. Она посмотрела ему в глаза… и тут же смутилась.
— Извини… — пробормотала она, поспешно отстраняясь. — Я… не удержалась. Эти кочки…
Она шагнула назад и быстро села на своё место, опустив взгляд и приглаживая платье, будто стараясь спрятать неловкость.
Эрнест смотрел на неё с весёлой, чуть лукавой улыбкой.
— Держись крепче, — сказал он, — а то ты меня чуть не задавила.
И они оба рассмеялись — легко, искренне, так, как смеются люди, которым просто хорошо в этот момент.
Счастливчик, услышав смех, поднял свою мордочку, сонно моргнул и радостно завилял хвостом, громко постукивая им по полу кареты, словно тоже хотел принять участие в этом маленьком, тёплом мгновении.

Лесная дорога постепенно осталась позади, и карета выехала на открытое пространство. За окном замелькали бескрайние поля — ровные, спокойные, ещё не до конца пробудившиеся после зимы. На проталинах, там, где снег уже отступил, пробивались первые весенние цветы: крохотные, упрямые, с нежными лепестками, они тянулись к солнцу, словно проверяя, можно ли уже жить по-настоящему.

Эрнест некоторое время молча смотрел в окно, затем сказал:

— Скоро приедем к небольшой деревушке. Она как раз стоит на пути к столице. Там остановимся на отдых, а завтра с утра поедем дальше.

— Хорошо, — ответила Талия. Она устало провела рукой по коленям. — Я уже устала от этой тряски. Хочется пройтись, размять ноги и просто отдохнуть.

— А мне, — хмыкнул Эрнест, — хочется растянуться на мягкой кровати и просто лежать. Ничего не делая.

В ответ Счастливчик громко залаял, словно полностью разделял это желание.

— Видимо, и он тоже высказывает свои требования, — улыбнулся Эрнест, наклоняясь и ласково теребя пса за шею.
Примерно через час карета замедлила ход. Перед ними показались ворота деревни.
Это были простые, грубо сколоченные деревянные створки, укреплённые железными полосами. Доски потемнели от времени и дождей, кое-где были заметны трещины и следы старых починок. Над воротами висел выцветший деревянный щит с вырезанным знаком — вероятно, гербом или просто символом деревни, давно утратившим своё значение.
Карета проехала внутрь, и перед путниками открылась сама деревня.
Невысокие дома теснились вдоль узкой, утоптанной дороги. Большинство построек были из дерева, с глиняной обмазкой и покатыми соломенными крышами, местами прижатыми камнями, чтобы ветер не сорвал солому. У некоторых домов крыши были покрыты потемневшей черепицей — признак достатка и долгой жизни на одном месте.
Между домами тянулись низкие плетни, за которыми виднелись крошечные огороды. Из труб поднимался сизый дым, пахло влажной землёй, дровами и чем-то съестным — густым, сытным, деревенским. Где-то лаяла собака, слышался стук молотка, смех детей.
Жители — мужчины в грубых холщовых рубахах, женщины в длинных юбках и платках — провожали карету взглядами без особого удивления, но с привычным деревенским любопытством. Для них путники были редкими, но не необычными гостями: дорога на столицу проходила мимо, и жизнь здесь текла размеренно, в своём собственном ритме.
В центре деревни виднелся колодец с журавлём, рядом — небольшая харчевня с вывеской, на которой был изображён кувшин и хлеб. Чуть поодаль стояла крошечная часовня с деревянным крестом, потемневшим от времени.
Карета медленно катилась по улице, и Талия поймала себя на мысли, что после долгого пути этот простой, живой и тёплый уголок кажется почти уютным. Здесь хотелось остановиться, вдохнуть полной грудью и хоть ненадолго забыть о дороге.

Дверца кареты со скрипом распахнулась, и в проёме показалось лицо возничего — запылённое, уставшее, с тёмными тенями под глазами. Он снял шапку, вытер лоб рукавом и, чуть наклонив голову, обратился к Эрнесту:
— Господин… тут можно передохнуть. В харчевне  можно устроиться, места  там всегда  есть. Но… — он замялся, почесал затылок, — я сам родом отсюда. Может, у меня в доме остановитесь? Конечно, не богато, но всё ж не харчевня.
— Я с удовольствием, — тут же сказала Талия. Глаза её блеснули искренней радостью: после дороги мысль о настоящем доме, пусть и простом, казалась особенно тёплой.
— И я, — поддержал её Эрнест.
— Гав-гав! — раздалось снизу.
— И он тоже, — рассмеявшись, добавила Талия, бросив взгляд на Счастливчика.
Возничий заметно оживился.
— Тогда пойдёмте. Жена у меня добрая, — сказал он уже увереннее. — Гостей любит… и это… — он снова замялся, неловко почесав шею, — ну и меня при вас ругать не станет. Я ж… это… немного задержался в поездках. Всего-то месяца на два. Эрнест не выдержал и расхохотался, хлопнув мужика по плечу.
— Ну ты даёшь, дружище! Ладно, веди нас.
Возничий расплылся в довольной улыбке и зашагал впереди, указывая дорогу.
— А почему ты думаешь, что наше присутствие спасёт тебя от её гнева? — с лукавой улыбкой спросила Талия, догоняя его.
Он чуть сбавил шаг и заговорил тише, будто делился тайной:
— Так это… ваш спутник-то в форме. Жандарм, значит, представитель власти. Скажу, что вы меня на службу наняли — вот и задержался. Служба, мол, важная.
Эрнест снова рассмеялся:
— Ну ты и хитрец. А ещё с меня двойную оплату взял!
— Ну так… — мужик развёл руками. — Вы ж попутчиков не хотели… а я… это… дорога дальняя…
— Ладно, расслабься, — махнул рукой Эрнест. — Говори жене что хочешь. Нам бы просто отдохнуть.
— Конечно, конечно! — закивал возничий. — И комнату вам выделим, и пёс ваш вволю набегается — двор у нас просторный.
Так, переговариваясь и посмеиваясь, они дошли до небольшого домика на окраине деревни. Дом был обнесён крепким частоколом из тёсанных брёвен, потемневших от времени. Над калиткой висел простой деревянный навес, а рядом — старый фонарь.
Возничий подошёл первым, толкнул калитку, и она с тихим скрипом распахнулась.
— Прошу, — сказал он, пропуская их вперёд.
Закрыв за собой калитку, он поспешил вперёд, будто надеясь проскочить незамеченным. Следом вошли Талия, Счастливчик и Эрнест. Двор оказался просторным, утоптанным, с колодцем у забора и сараями в глубине. От дома тянуло теплом — запахом дыма, свежего хлеба и чего-то сытного, домашнего.

На крыльце уже стояла женщина средних лет — крупная, пышная, с сильными руками и круглым, румяным лицом. В руках она держала полотенце, которым вытирала ладони, но стоило ей увидеть мужчину, как выражение лица тут же изменилось.

— Гервальд! — разнёсся над двором её голос. — Вернулся, паразит ты такой! Где тебя носило столько времени?! Я тебе сейчас задам!

Мужик вздрогнул, остановился и инстинктивно попятился назад.

— Жена, не кричи так… — пробормотал он, косясь на гостей. — Гости ж у нас…

— Гости? — переспросила она, прищурившись. — Гостей, значит, привёл? Думаешь, это тебя спасёт?

Она резко схватила метлу, прислонённую к стене у крыльца, и решительно направилась к нему. Гервальд ждать не стал — развернулся и бросился бежать за дом.

— Ох ты ж! — вырвалось у Талии.

Женщина с боевым кличем рванула следом. Эрнест и Талия машинально отступили в сторону, чтобы не попасть под горячую руку, и замерли, не в силах сдержать смех.

— Ай! Больно же! — донеслось из-за дома.

— А ничего, что я почти три месяца тебя ждала?! — орала женщина, не сбавляя темпа. — Думала, ты вообще где-нибудь помер! Больно ему! А ну иди сюда!

Гервальд выскочил с другой стороны дома и помчался к сараям, петляя между поленницами.

— Не пойду! — крикнул он, задыхаясь. — Успокойся сначала! Видишь, у нас гости! Я не гулял где попало, я работал! На службу меня взяли! Вот господина в столицу вёзу — важный человек!

Он на секунду высунулся из-за угла сарая и добавил, уже с обидой:

— А ты… мужа гоняешь, а важных гостей на пороге держишь!

На мгновение всё стихло.

— Ой, батюшки… — донеслось из-за сарая уже совсем другим, мягким тоном.

Через пару секунд женщина появилась снова — метлы в руках уже не было. Она шла к ним, вытирая ладони о фартук и расплываясь в добродушной улыбке, словно минуту назад ничего и не произошло.

— Гости дорогие, — проговорила она почти ласково. — Вы уж простите… это он у меня такой… пропащий.

Она окинула Талию, Эрнеста и Счастливчика внимательным, оценивающим взглядом, затем улыбнулась ещё шире.

— Проходите, проходите в дом. С дороги-то, поди, устали. Сейчас и поесть найдётся, и отдохнуть. А с этим… — она бросила взгляд в сторону сараев, — я потом поговорю. По-семейному.
Из-за сарая послышался осторожный шорох и приглушённый вздох облегчения.

Талия расстегнула пряжку и сняла поводок с шеи Счастливчика. Пёс на мгновение замер, будто не веря в неожиданную свободу, затем радостно фыркнул и сорвался с места. Он понёсся по двору, обнюхивая всё подряд: сугробы у забора, старое корыто, сложенные дрова, сунул нос под крыльцо и, виляя хвостом, с азартом принялся исследовать каждый угол, время от времени радостно тявкая.

— Освоится, — с улыбкой заметила хозяйка. — Двор большой, пусть побегает.

Она распахнула дверь, и они вошли в дом.

Внутри оказалось тепло и уютно. Дом был деревянный, крепкий, добротно сложенный, без излишеств, но видно было, что здесь живут не в нужде и любят порядок. На первом этаже располагалась просторная горница. Вдоль стен стояли широкие лавки, накрытые ткаными половиками, на полу лежали домотканые дорожки, приглушающие шаги. В углу, побелённая и массивная, стояла печь — тёплая, с лежанкой, над которой сушились пучки трав и полотенца.

У окна — большой дубовый стол, потемневший от времени, но тщательно выскобленный, рядом несколько стульев с резными спинками. На стенах висели простые украшения: связки лука и чеснока, пучки сухих цветов, пара вышитых полотенец с красным узором. Над столом — лампа на цепочке, дававшая мягкий жёлтый свет. Воздух пах хлебом, дымком и чем-то сладковато-пряным, словно здесь недавно готовили.

Лестница на второй этаж начиналась у дальней стены — узкая, деревянная, с отполированными ступенями и скрипучими перилами. Сверху доносился тихий запах чистого белья и сена — там, очевидно, были спальни.

— Проходите, располагайтесь, — сказала хозяйка, жестом приглашая их в горницу. — Сейчас воды принесу, руки вымыть, а потом и поесть поставлю. С дороги-то небось все проголодались.

Дом сразу создавал ощущение надёжности и покоя — такого места, где можно перевести дух, забыть о дороге и тревогах хотя бы на один вечер.

Женщина вышла в сени, и дверь за ней тихо прикрылась. В доме на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи да глухими звуками со двора, где Счастливчик продолжал своё радостное исследование.
Через минуту дверь осторожно приоткрылась, и в щель показалось мужицкое лицо. Он огляделся по сторонам с явной опаской, словно ожидал, что в любой момент в него может прилететь метла, и только убедившись, что  опасности нет, тихонько вошёл внутрь.
— Ну вот… видите, — прошептал он, подходя ближе и облегчённо выдыхая. — Вы меня спасли. Она ж чуть меня не убила.
— Это всё  при  нас, — рассмеялся Эрнест, откинувшись на лавке. — А что было бы, если бы нас тут не оказалось?
Мужик поёжился и выразительно махнул рукой:
— Вот поэтому-то я и не приходил раньше… боязно было. А с вами — подфартило. Теперь уж точно надолго уезжать не буду.
Талия и Эрнест снова рассмеялись, и в этот момент дверь в сени распахнулась шире. Женщина вернулась, неся в руках глиняный кувшин с чистой водой и аккуратно сложенное полотенце.
— Ну чего расселся? — строго сказала она, бросив взгляд на мужа. — Тащи-ка таз гостям нашим. Умыться с дороги надо.
Тон у неё был суровый, но в уголках глаз уже пряталась улыбка. Мужик мигом засуетился, подхватил медный таз и поставил его на лавку. Женщина встала рядом и начала поливать воду из кувшина.
Талия первой подставила руки, затем наклонилась, умывая лицо. Прохладная вода приятно освежала после дороги. Следом умылся Эрнест, благодарно кивнув хозяйке.
— Давай и ты, муженёк мой, — сказала женщина, обернувшись к нему. — До чего ж ты грязный. Смотреть страшно.
Мужик послушно наклонился над тазом, а по его лицу расплылась довольная, почти победная улыбка — та самая улыбка человека, который понял: гроза миновала, и сегодняшний вечер он, похоже, переживёт без серьёзных потерь.

Большой дубовый стол вскоре накрыли свежей белой скатертью — плотной, немного шершавой на ощупь, с простой, но аккуратной вышивкой по краям: красные и синие узоры, выцветшие от времени, но всё ещё тёплые и живые. Скатерть явно доставалась лишь по особым случаям.
На стол один за другим появлялись блюда — без изысков, но сытные и домашние. В центре хозяйка поставила большую глиняную миску с густой похлёбкой: наваристый бульон с картофелем, морковью, луком и кусочками мяса, которое долго томилось в печи. Рядом — деревянная доска с крупно нарезанным ржаным хлебом, ещё тёплым, с хрустящей коркой и плотным мякишем.
Чуть в стороне появилась миска с варёной репой и картошкой, политых растопленным салом, рядом — солёные огурцы и квашеная капуста, пахнущая укропом и тмином. Хозяйка добавила к этому тарелку с жареными яйцами и небольшими кусочками домашней колбасы — видно было, что припасённой к редкому случаю.
В глиняных кружках она разлила квас — тёмный, хлебный, с лёгкой кислинкой. А под конец, словно смущаясь собственной щедрости, поставила на край стола маленькую миску с мёдом и горстку сушёных яблок.
— Прошу вас к столу, гости дорогие, — сказала женщина, вытирая руки о фартук и тепло улыбаясь.

Ужин прошёл в тёплой, почти семейной обстановке. За столом было шумно, но по-доброму. К удивлению Талии, Эрнест и Гервальд довольно быстро нашли общий язык — по крайней мере, настолько, чтобы с жаром спорить, не переходя к ссоре.
Гервальд, размахивая куском хлеба, жаловался на действия некоторых жандармов: говорил грубовато, но искренне, приводил примеры из жизни деревни, объяснял, почему простой народ не очень жалует жандармерию — мол, часто судят всех по поступкам немногих, да и власть всегда кажется далёкой и холодной.
Эрнест, не повышая голоса, возражал ему: рассказывал о порядке, о том, сколько бед удаётся предотвратить благодаря жандармам, о том, что без них дороги стали бы опаснее, а города — беспокойнее. Каждый стоял на своём, стараясь убедить другого, что именно его взгляд на вещи верен.
Хозяйка некоторое время молча наблюдала за мужчинами, потом покачала головой и тихо усмехнулась.
— Знаете, милочка, — сказала она, обращаясь к Талии, — пойдёмте-ка мы чаю попьём на веранде. Не будем мешать такому важному мужскому разговору.
Талия улыбнулась.
— Я с радостью, — ответила она.
Взяв кружки и чайник, они вышли на веранду. Там стоял небольшой столик и два удобных стула. Хозяйка аккуратно расставила всё, а затем вернулась в дом. Через минуту она снова появилась, неся плетёную тарелку с румяными булочками и пряниками, пахнущими мёдом и специями.
Она разлила по кружкам горячий чай, и пар поднялся в прохладный вечерний воздух. Усевшись, хозяйка начала рассказывать о жизни в деревне: о соседях, о тяжёлых зимах и редких радостях, о детях и урожаях.
Постепенно разговор зашёл о её деле. Оказалось, что она — местная лекарка, травница: собирает травы в лесу и на лугах, сушит их на чердаке, делает настойки и отвары, лечит людей, чем может.
Когда она узнала от Талии, что та тоже травница, её лицо сразу оживилось, глаза загорелись любопытством. И разговор сам собой перешёл на травы, микстуры и способы лечения — уже не просто как беседа двух женщин, а как тёплый, увлечённый обмен знаниями между теми, кто говорит на одном языке.
Хозяйка, спохватившись, всплеснула руками:

— Ой, заговарила я вас совсем… Ночь уже на дворе, а вы с дороги уставшие. Пойду-ка я вам комнату приготовлю, да и мужчин пора по кроватям разводить, а то медовуха их наградит таким похмельем, что завтра до обеда не встанут.
Талия тепло улыбнулась.
— Спасибо вам… за всё.
— Да будет вам, — отмахнулась хозяйка и скрылась в доме.
Талия собрала со столика кружки, чайник и опустевшую плетёную тарелку и тоже вошла внутрь. Сделав шаг через порог, она вдруг остановилась, не веря своим глазам.
Эрнест сидел за столом рядом с хозяином. Оба были откровенно пьяны. Гервальд что-то горячо рассказывал, размахивая рукой, а Эрнест лишь молча кивал, с самым серьёзным видом, будто понимал каждое слово. Его форменная фуражка съехала набок и каким-то чудом всё ещё держалась на голове. Кудрявые волосы торчали во все стороны, словно он только что встал с постели, а китель был расстёгнут почти наполовину и перекошен, будто его надевали в темноте.
Талия едва сдержала смешок.
«Вот это да… — подумала она. — Таким Эрнеста я ещё не видела».
Гервальд вдруг заметил её и, прищурившись, радостно расплылся в улыбке.
— А вот и… ик… спасительница моя! — заявил он торжественно. — Видишь, господин жандарм, говорил же я — хорошие у меня гости!
Эрнест медленно повернул голову, посмотрел на Талию чуть расфокусированным взглядом и тоже улыбнулся — мягко, почти по-детски.
— Мы… э-э… обсуждаем государственные вопросы, — произнёс он с важностью.
— Вижу, — тихо ответила Талия, стараясь сохранить серьёзный вид.
В этот момент из соседней комнаты появилась хозяйка, окинула мужчин быстрым взглядом и тяжело вздохнула.
— Ну всё ясно. Государственные вопросы подождут до утра. Гервальд — в постель. И ты тоже, служивый, — добавила она, глядя на Эрнеста. — Пока вы тут весь дом не перевернули.
Она решительно взяла мужа под руку. Тот попытался было что-то возразить, но тут же послушно поднялся. Эрнест тоже встал, слегка покачнувшись, и Талия инстинктивно шагнула ближе, чтобы подстраховать его.
— Осторожнее, — сказала она негромко.
Он посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде мелькнула благодарность, смешанная с лёгким смущением.
— Я… вполне… держусь, — уверил он, хотя это было весьма сомнительно.
Талия снова улыбнулась. В этот момент он казался ей совсем другим — не строгим жандармом, не уверенным спутником, а просто уставшим человеком, позволившим себе редкую слабость.
— Там, наверху, комната… дверь я открытой оставила, ваша, — крикнула хозяйка, поднимаясь по лестнице.
— Спасибо, — ответила Талия и, изо всех сил стараясь удержать Эрнеста, который то и дело норовил потерять равновесие, двинулась следом.
Не без труда она довела его до приготовленной комнаты. Войдя внутрь, Талия замерла и огляделась.
— Вот так так… — тихо пробормотала она.
Комната была небольшой и уютной, но кровать в ней оказалась всего одна.
Делать было нечего. Талия подвела Эрнеста к кровати, усадила, потом уложила, стянула с него сапоги. Он что-то пробормотал, едва ворочая языком, совершенно неразборчиво, и тут же провалился в сон.
«И что мне теперь делать?» — подумала Талия.
Пойти попросить у хозяйки ещё одну комнату? Нет… плохая идея. Хозяйка сейчас наверняка с мужем, которого не видела столько времени. К тому же она, скорее всего, решила, что они с Эрнестом женаты: путешествовать девушке в компании мужчины — дело не совсем приличное.
Придётся устраиваться тут.
Подойдя к кровати, Талия с трудом сдвинула Эрнеста к краю и осторожно легла сама, укутавшись одеялом. Она старалась держаться как можно дальше, почти на самом краешке.
В комнате воцарилась тишина. За окном светила луна, серебряным светом заливая пол и край постели. Талия прислушалась к ровному дыханию Эрнеста, тихо вздохнула — и сама не заметила, как сон мягко накрыл её.

 глава 22

Альден быстрым шагом пересекал площадь Цитадели. Каменные плиты под сапогами отдавались глухим эхом, а чёрная громада главной башни уже нависала впереди. Там, наверху, находился кабинет Главного инквизитора — того, кто отдавал приказы, кто решал судьбы каждого в Ордене.
Его пребывание в Кернеле, казнь ведьмы и «наведённый порядок» были замечены и особо отмечены. Сегодня, в торжественной обстановке, должно было состояться награждение. Его. Альдена Края. Медальоном первой степени.
Вторая и третья у него уже были. Первая же вручалась лишь лучшим из лучших — тем, чьи имена произносили с уважением и страхом. Таких инквизиторов было немного.
Альден шёл уверенно, спина прямая, шаг выверенный, как учили. Но в голове — хаос.
Награда… да, конечно, это приятно. Почётно. Заслуженно — по мнению Ордена. Его вызвали внезапно, не оставив времени на размышления. Впрочем, а было ли над чем размышлять?
Талия.
Имя всплыло само, как боль, как укол.
Она могла пострадать.
Но она — травница.
И он сам был свидетелем её силы.
Колдовства.
И в то же время именно она спасла ему жизнь. Лечила его. Не как ведьма — как человек.
Все эти месяцы, проведённые в Каталоне, столице Империи, он ни разу не вспоминал о ней. Ни разу.
Так почему сейчас?
Почему именно теперь её образ снова встаёт перед глазами — так ясно, будто она стоит рядом?
«Нет, — думал он, сжимая пальцы, — я уже не тот инквизитор, что был раньше».
Что она сделала с ним?
Он не знал ответа.
Но он знал другое: тогда произошла ошибка. Казнили не Талию. И он это видел. И промолчал.
Он спас её. А разве это допустимо? А если она и вправду ведьма?
Если, поддавшись слабости, он позволил уйти той, кого следовало судить?
Если из-за этого он вынес приговор другим — невинным? Мысли рвали его изнутри, сталкивались, душили.
И в этот миг решение стало ясным. Холодным. Неотвратимым.
Он не достоин этой награды. Он покинет Орден. Это будет правильно.
Инквизитор должен иметь холодную голову и каменное сердце. Не поддаваться чарам. Не сомневаться.
А он… утратил это.
Альден Край знал наверняка: вернуть того безжалостного, жёсткого к ведьмам и колдунам инквизитора уже невозможно.
Каждое его решение, каждый приказ теперь отзывался в памяти её голосом, её взглядом, её словами:
«Люди сами творят столько бед и преступлений. Так почему же ведьму — без следствия, без разбирательства — сразу отправляют на костёр?»
И избавиться от этих воспоминаний он не мог.
Альден остановился у массивной двери кабинета Главного инквизитора. На мгновение задержал руку — едва заметная пауза, будто последний вдох перед прыжком. Затем постучал.
— Входите.
Голос прозвучал глухо, ровно, лишённый эмоций.
Альден открыл дверь и вошёл.
Кабинет оказался просторным и холодным, словно продолжение самой Цитадели. Высокие своды терялись в полумраке, поддерживаемые тёмными каменными арками. Стены были сложены из чёрного камня и украшены барельефами: сцены очищения, костры, фигуры инквизиторов с поднятыми мечами и факелами. Казалось, камень впитал в себя шёпот приговоров и крики тех, чьи судьбы здесь решались.
Вдоль одной стены тянулись высокие книжные шкафы из потемневшего дуба. Полки были забиты фолиантами в кожаных переплётах, некоторые скреплены металлическими застёжками и цепями. На корешках виднелись выцветшие надписи: трактаты о ереси, хроники процессов, списки запрещённых знаний.
Узкие стрельчатые окна почти не пропускали свет. Тяжёлые багровые портьеры приглушали даже тот редкий дневной луч, что пытался пробиться внутрь. Основное освещение давали кованые светильники с масляными лампами — их жёлтое пламя дрожало, отбрасывая длинные, искажённые тени.
В центре кабинета стоял массивный стол из чёрного дерева, испещрённый царапинами времени. На нём лежали аккуратно разложенные свитки, печати, перья, песочница и раскрытая книга с заметками на полях. Рядом — символ власти Ордена: металлический знак инквизиции, холодно поблёскивающий в свете ламп.
За столом возвышалось кресло с высокой спинкой, обитое тёмной кожей и украшенное резьбой в виде переплетающихся символов веры и суда. Само кресло напоминало трон — не для правителя, а для судьи, чьё слово не подлежало сомнению.
Воздух в кабинете был тяжёлым: пахло старой бумагой, воском и железом. Здесь не было ни одной лишней вещи, ничего, что могло бы напоминать о простых человеческих слабостях. Всё вокруг говорило о власти, контроле и приговоре.
Альден сделал шаг вперёд, и дверь за его спиной бесшумно закрылась, словно отрезая путь назад.

Альден Край…
Голос Главного инквизитора был ровным, почти доброжелательным, но в нём чувствовалась сталь.
— Я рад, что вы прибыли по первому зову. Как вам известно, сегодня вам будет вручена особая награда. На церемонии будет присутствовать сам король.
Альден сделал шаг вперёд и склонил голову.
— Ваша светлость, — спокойно начал он, — я премного благодарен вам за оказанную мне честь, но… я не могу принять эту награду.
Инквизитор за столом чуть прищурился, но промолчал, позволяя Альдену продолжить.
— Я поддался чарам, — голос его был твёрд, но внутри всё сжималось. — Я едва не провалил задание. И потому пришёл не просить… а сказать. Я покидаю Орден.
В кабинете повисла тишина — плотная, давящая. Пламя ламп дрогнуло, словно от сквозняка.
Главный инквизитор медленно поднялся с кресла. Его фигура казалась ещё выше и массивнее на фоне тёмных стен.
— Что вы такое говорите, Альден Край? — произнёс он, делая шаг вперёд.
В голосе всё ещё слышалось показное спокойствие.
— Я вас прекрасно понимаю. Эта награда — большая ответственность. И, возможно, она вас пугает.
Он остановился напротив, внимательно глядя Альдену в лицо.
— Но я знаю точно: вы достойны её.
Альден поднял глаза, но ничего не ответил.
— Во всяком случае, — продолжил инквизитор уже холоднее, — время назначено. Король уже в пути. Церемония состоится. И вы…
Он сделал паузу, намеренно затягивая её, а затем голос стал жёстким, почти приказным:
— …получите эту награду.
Альден сжал пальцы, но остался неподвижен.
— О службе в Инквизиции мы поговорим позже, — добавил Главный инквизитор. — А пока…
Он сделал ещё шаг, и его тень легла на Альдена.
— Помните: если вы покинете Орден, вы встанете на одну ступень с теми, на кого мы охотимся.
И поверьте, — в голосе прозвучала угроза, — вы будете в большей опасности, чем они.
Альден молча слушал, склонив голову. Внутри всё было решено, но он понимал: сейчас спорить бессмысленно.
— А пока можете идти, — подытожил инквизитор, возвращаясь к столу. — Стражник у моих дверей проводит вас в комнату, где вы сможете отдохнуть и подготовиться к награждению.
Ни слова не сказав, Альден развернулся и вышел.
Дверь за его спиной тяжело закрылась.
Коридоры Цитадели встретили его каменным холодом. Слова Главного инквизитора звучали в голове, но сердце уже не принадлежало Ордену.
Награда, король, почести — всё это казалось пустым и чужим.

За окном уже вечерело. Двор Цитадели медленно тонул в сумерках: чёрные стены становились ещё темнее, факелы зажигались один за другим, отбрасывая на камень дрожащие рыжие тени. Мрак опускался неторопливо, словно тяжёлый плащ, накрывая всё вокруг.
Дверь в комнату, где Альден ждал своего часа, была плотно закрыта.
Помещение оказалось скромным и холодным, как и всё в Цитадели. Каменные стены без украшений, узкое высокое окно с решёткой, тяжёлый дубовый стол, стул и кровать с аккуратно застелённым тёмным покрывалом. На стене висел кованый подсвечник, в котором горела одна-единственная свеча, наполняя комнату тусклым светом и запахом воска. Рядом на столе лежал сложенный форменный китель — тщательно вычищенный, без единой складки, словно он ждал не человека, а символа.
Альден стоял у окна, заложив руки за спину. Сквозь стекло он видел, как во дворе выстраиваются отряды, как суетятся слуги и оруженосцы, как по галереям проходят знатные гости. Всё готовилось к торжеству, к празднику власти и порядка.
А в нём самом не было ни того, ни другого.
Он закрыл глаза. Перед внутренним взором вновь всплыли не стены Цитадели, не лица собратьев по Ордену, а совсем другое — лес, тишина, маленький домик, запах трав. Глаза Талии. Спокойные, упрямые, живые.
Он медленно выдохнул. Впервые за долгие годы на нём не лежала тяжесть приказа — только тяжесть выбора.
Альден подошёл к столу, взял китель в руки. Ткань была плотной, дорогой, на вороте — следы вышивки, знаки отличия, которые он носил с гордостью. Теперь же они казались клеймом. Он долго смотрел на форму, словно пытаясь понять, кто он без неё.
— Каменное сердце… — тихо произнёс он, почти шёпотом. — Его больше нет.
За дверью послышались шаги. Чёткие, уверенные. Стража.
— Лейтенант Альден Край, — раздался голос. — Время.
Он медленно надел китель, застегнул пуговицы одну за другой. Каждое движение было выверенным, привычным, но внутри — пусто. Последним он взял фуражку, задержал её в руках, а затем надел, выпрямившись.
Когда дверь распахнулась, Альден был внешне безупречен — тот самый инквизитор, которого знала Империя. Но под холодной маской уже жил другой человек.
Он сделал шаг за порог. И, уходя по коридору навстречу свету факелов и звукам торжества, Альден Край знал: сегодня ему вручат награду.
Но этой же ночью он окончательно попрощается с Орденом — пусть даже пока только в своём сердце.
Церемония проходила в Большом зале Цитадели — месте, где решались судьбы городов и людей. Высокие своды терялись в полумраке, поддерживаемые массивными колоннами из тёмного камня. Между ними горели сотни факелов и канделябров, их огни отражались в отполированных плитах пола, словно звёзды, пойманные в камень. Воздух был насыщен запахом воска, металла и благовоний, которые зажгли специально для этого вечера.

По обе стороны зала выстроились инквизиторы в парадных одеждах. Чёрные и тёмно-алые кители, серебряные застёжки, знаки ордена на груди — всё это создавалo ощущение суровой, непреклонной мощи. Они стояли неподвижно, как изваяния, и лишь редкий звон металла или шорох ткани выдавал, что это живые люди
В дальнем конце зала, на возвышении, располагался помост. Там стоял трон — не вычурный, но тяжёлый, из тёмного дерева, украшенный резьбой с гербами Империи. Над ним развевалось знамя с короной и мечом — символом власти и суда. Рядом — стол, покрытый бархатной тканью, на котором лежали награды: медальоны, цепи, свитки с печатями.
Когда раздался гул труб, зал мгновенно стих. Двери распахнулись, и вошёл король.
Он шёл медленно, уверенно, в сопровождении почётной стражи. Его мантия глубокого тёмно-синего цвета тянулась по полу, а на груди поблёскивала королевская цепь. Лицо было спокойным, почти бесстрастным — лицом человека, привыкшего повелевать и не сомневаться в своих решениях. За ним следовали советники и высшие сановники, каждый — воплощение власти и порядка.
Все присутствующие опустились на одно колено.
— Встаньте, — прозвучал голос короля, ровный и холодный.
Когда он занял своё место, главный инквизитор сделал шаг вперёд. Его фигура выделялась даже среди прочих — высокий, строгий, с пронизывающим взглядом. Он поднял руку, и в зале вновь воцарилась полная тишина.
— Сегодня, — начал он, — мы чествуем тех, кто доказал свою преданность Ордену, Империи и короне. Тех, кто не дрогнул перед тьмой, кто очистил земли от скверны и восстановил порядок там, где царил страх.
Его слова эхом разносились под сводами.
— Особой чести удостаивается человек, чьи заслуги были признаны не только Орденом, но и самим королём.
Он повернулся в сторону Альдена.
— Лейтенант Альден Край, шаг вперёд.
Сердце Альдена на мгновение сжалось. Он сделал шаг, затем ещё один, выходя из строя. Зал словно отдалился, шум крови в ушах стал громче, чем все трубы и голоса. Он остановился перед помостом и опустился на одно колено, как того требовал ритуал, склонив голову.

Король поднялся.

Слуга поднёс бархатную подушку, на которой лежал медальон первой степени. Он был тяжелее остальных — круглый, из тёмного серебра, с выгравированным символом Ордена и тонкой инкрустацией по краю. Этот знак носили единицы.
Король взял медальон в руки.
— Альден Край, — произнёс он. — За верную службу, за наведённый порядок, за исполнение долга без страха и сомнений, корона Империи награждает тебя медальоном первой степени.
Мгновение — и цепь коснулась шеи Альдена, холодный металл лег на грудь. В этот миг зал взорвался звуком: трубы заиграли вновь, инквизиторы ударили рукоятями мечей о пол, приветствуя награждённого.
— Встань, — сказал король.
Альден поднялся. Его лицо было спокойным,  как и полагалось инквизитору. Он смотрел прямо перед собой, не позволяя ни одной эмоции вырваться наружу.
— Да служит он и впредь Империи, — завершил король.
Аплодисменты были сдержанными, почти военными — короткими, тяжёлыми. Церемония продолжилась, звучали имена других награждённых, но для Альдена всё это словно растворилось. Он ощущал вес медальона на груди — слишком реальный, слишком значимый.
Снаружи это был момент высшей славы.
А внутри — прощание.
Под величественными сводами, среди света факелов и звуков торжества, Альден Край понял: именно в эту минуту он окончательно перестал быть тем, кем его хотели видеть.
Выйдя за ворота Цитадели, Альден не свернул в сторону своего дома.

Он шёл медленно, почти машинально, словно ноги сами выбирали дорогу. Холодный  утренний  воздух коснулся лица, принёс с собой запах камня, дыма и далёких кухонь — обычную, живую столицу, которой было безразлично до наград, клятв и внутренних разломов одного инквизитора.
Дом…
Мысль о нём отозвалась тяжестью.
Когда-то это было место, куда хотелось возвращаться. Смех, шаги по лестнице, голос матери, окликающий его из кухни, спор с отцом, звонкий смех младшей сестры, которая всегда путалась под ногами и пыталась доказать, что уже взрослая. Дом был полон жизни — шумной, тёплой, иногда утомительной, но настоящей.
Теперь же там жила только тишина.
Смерть родителей он пережил. Боль была острой, но со временем притупилась, стала шрамом — болезненным, но не смертельным.
А вот смерть сестры…  Она так и не ушла до конца.
Иногда она возвращалась во сне. Иногда — казалось, что он слышит её голос. Не так, как раньше — не рвущей сердце болью, но тихой, постоянной тяжестью, которая напоминала: некоторые потери не исцеляются, с ними просто учатся жить.
Сегодня он не хотел быть с этим один.
Поэтому, миновав знакомый перекрёсток, Альден свернул к небольшому кафе, которое  пряталось на узкой улице богатого квартала Каталона, словно нарочно уходя в тень высоких каменных домов. Снаружи оно выглядело скромно: резная вывеска с выцветшими золотыми буквами, два узких окна с тёплым светом за мутноватым стеклом. Но стоило переступить порог — и город с его шумом, приказами и тяжёлой властью оставался где-то далеко.

Альден вошёл, привычно закрыв за собой дверь. Колокольчик тихо звякнул, и этот звук показался ему неожиданно успокаивающим.
Внутри пахло свежей выпечкой, мёдом, корицей и горячим чаем. Воздух был тёплым, мягким, почти домашним. Небольшие круглые столики стояли на расстоянии друг от друга, на каждом — простая льняная салфетка и крошечная свеча в стеклянном подсвечнике. По стенам тянулись деревянные панели, потемневшие от времени, а над ними висели картины с видами старого Каталона — без пафоса, без величия, просто улочки, крыши, окна.

Он прошёл к своему столику у стены, чуть в стороне от остальных. Здесь он сидел всегда. Отсюда было удобно наблюдать за залом и при этом оставаться незаметным.
Официантка появилась почти сразу, словно ждала его.
Молодая девушка в аккуратном нежно-голубом платье, с белым фартуком и убранными под ленту волосами. Она узнала его мгновенно, как и всегда.
— Здравствуйте, господин инквизитор, — сказала она мягко, без подобострастия.
Альден коротко кивнул. Ни улыбки, ни слов — лишь привычный жест.
— Как всегда? — уточнила она, уже зная ответ.
Ещё один кивок.
Она удалилась, а он снял перчатки и аккуратно положил их рядом на скамью. Медальон первой степени холодно блеснул на груди — напоминание о том, от чего он сегодня пытался уйти хотя бы на час.
Через пару минут девушка вернулась. Поставила на стол небольшой фарфоровый чайник, от которого поднимался тонкий ароматный пар, и тарелку с ещё тёплыми булочками — золотистыми, с изюмом и сладкой фруктовой начинкой. Налила чай в кружку, стараясь не шуметь, и так же тихо ушла.
Альден остался один.
Он обхватил кружку ладонями, чувствуя тепло, и сделал первый глоток. Чай был именно таким, каким он его любил: насыщенным, с лёгкой горчинкой и едва уловимым цветочным оттенком. Он ел медленно, почти рассеянно, не глядя на еду, словно выполняя привычный ритуал.
И, как всегда, мысли вернулись к ней. К Талии.
Он нахмурился, словно это слово кто-то произнёс вслух.
«Навождение», — подумал он раздражённо.
Столько месяцев. Столица. Служба. Казни, приказы, отчёты. Он должен был забыть. Он хотел забыть. Но стоило ему остаться наедине с собой — и перед глазами всплывали её глаза, спокойные и упрямые, её голос, уверенный и тихий одновременно.
Он сжал пальцы сильнее, кружка едва не звякнула о блюдце.
Почему именно она? Почему не лица тех, кого он казнил, не крики толпы, не огонь костра? А она. Травница. Ведьма — или нет?
Он так и не дал себе честного ответа.
За окном медленно  просыпался город. В кафе негромко переговаривались первые  посетители, кто-то смеялся, кто-то спорил о пустяках. Обычная жизнь текла рядом, не задевая его.
Альден откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза на мгновение.
Награда. Почёт. Признание.
И при этом — пустота, от которой не спасал ни тёплый чай, ни уют этого места.
Он открыл глаза и посмотрел на недоеденную булочку.
Даже сладость сегодня казалась не такой.
— Что же ты со мной сделала… — тихо, почти неслышно пробормотал он, не зная, обращается ли к воспоминанию, к самой Талии — или к себе.
Свеча на столе дрогнула, и её пламя отразилось в тёмном серебре медальона.

глава 23

Талия проснулась, как всегда, рано — даже несмотря на то, что накануне они легли далеко за полночь. Ночь на узком краю кровати не отняла у неё ни бодрости, ни ясности мыслей. Напротив — тело было лёгким, дыхание ровным, а внутри ощущалось редкое, почти забытое спокойствие.

Она осторожно повернулась.

Эрнест спал, раскинувшись почти на всю кровать, словно пытался занять собой всё доступное пространство. Одеяло сползло на бок, волосы растрепались, лицо было непривычно расслабленным, без той постоянной сосредоточенности, что сопровождала его днём. В этом виде он казался моложе, проще, почти беззащитным.

Талия улыбнулась уголком губ.

— Пусть поспит ещё… — тихо подумала она, стараясь даже не шелохнуться.

Медленно, почти бесшумно, она соскользнула с кровати, накинула на плечи лёгкую накидку и вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Внизу, на кухне, уже царило утреннее оживление. Печь тихо потрескивала, по дому разносился тёплый запах свежего хлеба и травяного отвара. Хозяйка, закатав рукава, ловко управлялась с посудой, что-то помешивая в чугунке.

— Доброе утро, — мягко сказала Талия. — Вам помочь чем-нибудь?

Женщина обернулась и тепло улыбнулась, вытирая руки о фартук.

— Нет, госпожа, благодарю. Всё под контролем. Пусть наши мужчины ещё отдохнут, — она подмигнула. — А вы можете пройтись во дворе, подышать воздухом. Пса вашего я уже покормила.

— Спасибо, — искренне ответила Талия.

Она вышла во двор.

Весеннее утро встретило её прохладой и прозрачной свежестью. Земля ещё хранила ночную сырость, в траве блестели капли росы, а воздух был наполнен запахом влажной земли и молодой зелени. Талия плотнее закуталась в накидку и тихо позвала:

— Счастливчик…

Не прошло и мгновения, как из-за сарая раздался радостный лай. Пёс вылетел во двор, словно стрела, уши прижаты, хвост ходит ходуном. Он носился вокруг неё кругами, подпрыгивал, норовил лизнуть в щёку, то и дело поскуливая от восторга.

— Тише, тише, — засмеялась Талия, приседая и обнимая его за шею. — Я здесь, всё хорошо.

Счастливчик прижался к ней всем телом, довольно фыркая, будто подтверждая, что мир на месте, хозяйка рядом, а значит — всё именно так, как должно быть.

Талия медленно бродила по узким дорожкам двора, утоптанным годами. Счастливчик то убегал вперёд, то возвращался, проверяя, рядом ли хозяйка. Обойдя дом, она вышла к задней его стороне и невольно остановилась.

Там раскинулся огород — ухоженный, просторный, видно было, что за ним следят с любовью и усердием. Грядки тянулись ровными рядами, местами уже пробивалась молодая зелень, а между ними темнела влажная, недавно вскопанная земля.

Примерно посреди огорода возвышался высокий деревянный шест. К нему было привязано пугало.

Даже издали оно производило странное впечатление. Голова, набитая соломой, была грубо сформирована, но в неё кто-то заботливо вделал чёрные пуговицы-глаза, а ниже — кривой, почти насмешливый рот, словно застывшую гримасу. На голове красовалась шляпа с широкими полями, когда-то, возможно, добротная, а теперь изрядно потрёпанная временем и погодой.

Руки пугала были вытянуты в разные стороны, как у распятого, а вместо пальцев торчали тонкие, кривые ветки, придававшие фигуре ещё более жутковатый вид. На него была надета старая рубаха: рукава её свисали лохмотьями, порванные и растрёпанные. То ли ткань сама истлела от времени, то ли их нарочно так изодрали — чтобы птицы пугались движения и вида.

Талия невольно улыбнулась.

На вытянутых руках и на голове пугала, совершенно не обращая внимания на его устрашающий облик, восседали вороны. Чёрные, важные, они сидели, расправив крылья, и смотрели вокруг своими блестящими глазками-бусинками. Время от времени одна из них каркала, и этот хриплый звук эхом расходился по огороду.

— Да уж… — тихо произнесла Талия вслух. — Интересно, он здесь стоит, чтобы пугать птиц… или всё-таки людей?

Счастливчик, услышав её голос, задрал морду и тихо гавкнул, словно соглашаясь с её сомнением.

Пройдя ещё немного, Талия обогнула дом и вернулась к крыльцу. Там уже стояла хозяйка, вытирая руки о фартук. Увидев Талию, она приветливо улыбнулась:

— Госпожа, завтрак готов. Прошу вас к столу.

— Спасибо, — ответила Талия с тёплой улыбкой и направилась в дом, оставляя за спиной утренний двор, воронов на пугале и тихое дыхание пробуждающегося дня.
За большим дубовым столом уже сидели мужчины.
Эрнест, как всегда, был аккуратно одет: китель застёгнут, фуражка сидела ровно, разве что упрямый чуб выбивался из-под неё, придавая ему чуть более живой и человечный вид. Но сейчас он был непривычно тих. Он сидел прямо, сложив руки на коленях, и с сосредоточенным, почти мрачным видом разглядывал тарелку перед собой, будто та могла в любой момент напасть.
Рядом с ним устроился Гервальд — полная противоположность. Лицо у него было хмурое, недовольное, волосы взлохмачены так, словно он спал, не снимая шапки, а рубаха была небрежно перекошена и застёгнута вкривь и вкось. Он сидел, слегка сгорбившись, и выглядел так, будто каждое движение причиняло ему физическую боль.
— Доброе утро! — весело сказала Талия, входя в комнату.
Мужчины одновременно покосились на неё. Гервальд тихо застонал и тут же схватился обеими руками за голову.

— Не кричите так, госпожа… — пробурчал он осипшим голосом, морщась, будто от грома.

Из кухни тут же донёсся бодрый голос хозяйки:

— О-о-о, не кричите ему! — с притворной заботой сказала она, выходя к столу. — Что, вчера медовушечка была хороша? А сегодня что такие недовольные?

Гервальд медленно поднял голову, кривясь от каждого её слова.

— Так… дай нам немного медовушечки своей … и всё будет хорошо, — выдавил он, прикрывая глаза.

— Я тебе сейчас дам, — строго ответила женщина.

Она поставила перед ними две кружки с каким-то тёмным, мутным зельем, от которого шёл резкий травяной запах.

Гервальд подозрительно посмотрел в свою кружку и скривился.

— Это ещё что?..

— Пейте, — отрезала хозяйка таким тоном, что возражать не осмелился бы и король.

Мужчины переглянулись. Эрнест вздохнул, Гервальд обречённо покачал головой. Взяв кружки, они с опаской покосились на хозяйку и, зажмурившись, выпили всё до последней капли.

Гервальд шумно выдохнул, будто нырял под воду, а Эрнест аккуратно поставил пустую кружку на стол, стараясь не выдать выражением лица своих ощущений.

Талия наблюдала за этим с тёплой улыбкой, пряча смешок. В этой сцене было что-то удивительно домашнее и живое — такое далёкое от дорог, тревог и прошлого, которое они оставили позади.

Завтрак прошёл почти в полной тишине.
В комнате слышалось лишь негромкое постукивание ложек о керамику да редкие, тяжёлые вздохи Гервальда, который время от времени морщился и прикрывал глаза, словно свет и звуки всё ещё были для него слишком суровым испытанием. Даже хозяйка, обычно бойкая и разговорчивая, теперь двигалась тише обычного, будто понимала состояние мужчин и не хотела лишний раз тревожить их.

Эрнест ел мало. Он аккуратно доел то, что лежало у него на тарелке, отодвинул её в сторону и, вытерев губы салфеткой, посмотрел на Гервальда уже вполне собранным, деловым взглядом.

— Нам нужно выезжать, — спокойно сказал он. — До Каталона ещё далеко, а я должен прибыть вовремя.

Гервальд тяжело кивнул, будто каждое движение отдавалось у него в висках.

— Да, господин, — хрипло ответил он. — Сейчас… только соберусь.

Он с усилием поднялся из-за стола, накинул на плечи тёплый дорожный плащ, надел шляпу, неловко поправив её, и, не оглядываясь, вышел во двор.

Талия осталась на кухне и помогла хозяйке убрать со стола. Они молча собирали тарелки, кружки, остатки хлеба, хозяйка ловко плеснула воды в таз, и вскоре посуда тихо зазвенела под их руками. В этом простом, привычном деле было что-то успокаивающее, почти уютное, словно утро в любом другом доме, а не прощание перед дальней дорогой.

Вскоре с улицы донёсся звук шагов, и Гервальд вернулся, уже более собранный, хотя усталость всё ещё читалась на его лице.

— Лошадей я запряг, — сказал он. — Карета готова, можно ехать. Вы пока усаживайтесь, а я тут возьму в дорогу кое-чего для себя.

Талия и Эрнест вышли во двор. Воздух был свежий, с лёгким запахом влажной земли и прошлогодней листвы. Карета стояла у ворот, лошади нетерпеливо переступали копытами.

— Счастливчик! — позвала Талия.

Пёс тут же вылез из сарая, где, видно, успел всё основательно обнюхать. Он радостно залаял и, виляя хвостом, бросился к ней, чуть не сбив с ног.

— Ну всё, — сказала Талия, ласково гладя его по голове и за ушами. — Набегался. Теперь обратно в дорогу.

Она надела на него ошейник, пристегнула поводок и, всё ещё поглаживая, повела пса к карете. Счастливчик послушно шагал рядом, оглядываясь по сторонам, будто запоминая двор, где ему было так вольготно и весело, прежде чем они снова отправятся в путь.

Эрнест помог Талии подняться в карету. Она легко взошла по ступенькам, придерживая юбки, и едва успела устроиться на сиденье, как следом, шумно и радостно, влетел Счастливчик, скользнув по полу и тут же улёгшись у её ног. Через мгновение в карету забрался и сам Эрнест, сел напротив, поправляя плащ и устраиваясь поудобнее.

Они замерли в ожидании возничего.
Из дома доносились громкие голоса — спор, горячий, с перебоями, но разобрать слова было невозможно. Только интонации: то резкие, то возмущённые, то вдруг смягчающиеся.

Эрнест усмехнулся, прислушавшись.

— Опять спорят…

— Ага, — откликнулась Талия. — Интересная семейка.

— Да нет, — покачал головой Эрнест. — Обычная. Та, где есть любовь и переживание друг за друга.
Он на секунду задумался и тише добавил:
— Я бы тоже хотел так…

Он замолчал, глядя в окно.
Талия приподняла бровь и с лёгкой усмешкой спросила:

— Это как? Чтобы твоя жена на тебя кричала и гоняла метлой?

Эрнест расхохотался, искренне и громко.

— А что? — сказал он, вытирая выступившие слёзы смеха. — Она же это от любви. От переживаний за мужа.

В этот момент Талия заметила в окне приближающиеся фигуры Гервальда и его жены. Женщина шагала бодро, решительно, словно всё ещё держала мужа под неусыпным контролем.

— Я еду с вами! — радостно объявила она, поравнявшись с окном кареты. — Хочу быть уверенной, что мой муженёк точно вовремя доедет куда надо. А то знаю я его: выедет сейчас — и опять ищи его потом, свечи ставь, месяца на три пропадёт.

Талия и Эрнест снова рассмеялись.
Гервальд что-то недовольно пробурчал себе под нос, залез на козлы  и уселся на своё место, стараясь выглядеть как можно более серьёзным и примерным. Жена устроилась рядом с ним, бросив на мужа быстрый, предупреждающий взгляд.

Карета мягко качнулась и тронулась с места, увозя их прочь от гостеприимного двора, смеха, утренних споров и тёплого деревенского уюта — дальше, по дороге, ведущей к столице и к новой, ещё неизвестной главе их жизни.
 Эрнест, устроившись поудобнее и откинувшись на спинку сиденья, почти сразу уснул. Его дыхание стало ровным и спокойным, лицо — неожиданно мягким, лишённым привычной сосредоточенности.
Талия же молчала, наслаждаясь дорогой и видами за окном.
Поля простирались до самого горизонта, волнами уходя вдаль. Иногда дорога ныряла в небольшой перелесок — там становилось прохладнее, темнее, пахло сырой землёй и хвоей, — а потом снова выводила к открытым просторам, залитым солнечным светом. Время текло незаметно.
К вечеру небо потемнело, и на нём одна за другой зажглись первые звёзды. Карета замедлила ход и наконец остановилась.
Дверь открылась, и в проёме показался Гервальд.
— Тут передохнём немного, — сказал он. — Пару часиков. Потом поедем дальше.
Он протянул корзинку.
— Жена сказала вам передать. Пирожки. Она напекла в дорогу.
— Спасибо, — ответил Эрнест, уже проснувшийся и немного сонно улыбнувшийся, принимая корзинку из его рук.
Счастливчик, почувствовав остановку и свежий воздух, тут же встрепенулся и рванулся к выходу. Он уже собирался выскочить из кареты, но Талия вовремя схватила поводок.
— Не так быстро, — строго сказала она. — Сейчас пройдёмся, а одного тебя я не пущу. Потеряешься ещё тут.
Она поднялась, крепко держа поводок в руке, и спустилась из кареты. Следом за ней выбрался и Эрнест, расправляя плечи и оглядываясь по сторонам, пока вечерняя прохлада мягко окутывала дорогу и тихую стоянку.
Они остановились в небольшом перелеске. Вокруг росли редкие деревья, между стволами уже сгущались сумерки, а где-то совсем рядом журчал ручеёк — тихий, успокаивающий звук воды ясно слышался в вечерней тишине.
Жена Гервальда, заметив Талию, вышедшую из кареты, подошла к ней.
— Пойдёмте, поищем хворост, — сказала она деловито. — Подойдёт всё: сухие ветки, прошлогодние кустарники, сухая трава. Надо костёр разжечь, воду вскипятить.
— С радостью, — ответила Талия и улыбнулась.
— А пса можете отпустить, — добавила хозяйка, кивнув на Счастливчика. — Он у вас умный, далеко не убежит. Пусть отдохнёт немного.
Талия на мгновение задумалась. Она посмотрела на пса, потом на перелесок, прислушалась к тишине… и всё-таки решилась. Сняв ошейник, она наклонилась к Счастливчику.
— Только далеко не убегай, хорошо?
Счастливчик радостно подпрыгнул, звонко гавкнул и побежал рядом с ними, время от времени обнюхивая землю и весело виляя хвостом.
Вскоре у них уже были полные руки сухих веток и прошлогодней сухой  травы. Они направились обратно к стоянке, когда Счастливчик вдруг насторожился. Он замер, принюхался… и в следующее мгновение метнулся в сторону.
Из кустов выскочил заяц и, петляя, кинулся бежать.
— Стой, Счастливчик! — выкрикнула Талия.
Но пёс уже не слышал её. Его охватил азарт погони, и он стремительно понёсся за зайцем, исчезая между деревьями.

Костёр весело потрескивал, разбрасывая вокруг тёплые отблески огня. Его жар приятно согревал сидящих рядом. Над пламенем на перекладине висел котелок, в котором тихо побулькивала вода.
— Сейчас заварю чаю, — сказала женщина, помешивая веточкой.
Талия же то и дело оглядывалась по сторонам, вглядываясь в темноту между деревьями.
— Счастливчик… — тихо, почти шёпотом повторяла она. — Ну зачем я только его отвязала…
Заметив её беспокойство, Гервальд попытался её успокоить:
— Да не переживайте вы так, госпожа. Вернётся ваш пёс. Он не дурак — не захочет же остаться тут один.
Но слова не помогали. Талия всё равно не могла успокоиться, сердце тревожно сжималось с каждой секундой.
И вдруг из темноты, из-за деревьев, стремительно выскочил Счастливчик. В зубах он держал кролика. Радостно виляя хвостом, пёс подбежал к Талии и гордо положил добычу прямо у её ног.
— Ты… ты что творишь! — Талия вскочила, обняла его за шею. — Не делай так больше, не убегай, слышишь?
Она говорила быстро, взволнованно, а Счастливчик тем временем нетерпеливо ёрзал, пытаясь высвободиться из её объятий. В этот момент его больше всего интересовала вовсе не хозяйка, а добыча.
Гервальд поднял кролика и радостно присвистнул:
— Ого! Да у нас сегодня будет зажаренный кролик на ужин. Хорош охотник у вас!
Счастливчик наконец вырвался, подбежал к Гервальду и стал кружиться вокруг него, нетерпеливо виляя хвостом.
— Подожди, подожди, — усмехнулся тот. — Сейчас и тебе достанется.
Вскоре над костром уже жарилась тушка кролика, распространяя аппетитный запах. Счастливчик улёгся рядом с Талией, не сводя глаз с огня и добычи, внимательно следя за каждым движением, словно боялся упустить свой заслуженный кусок.
Когда все насытились, а Счастливчик получил свой заслуженный — и, конечно же, самый лучший — кусок тушки пойманного им кролика, Гервальд аккуратно затушил костёр. Он тщательно разровнял золу, засыпал угольки землёй и даже притоптал место ногой — привычка человека, много лет проводившего ночи в дороге.

Все снова заняли свои места, и карета мягко тронулась, покачнувшись на неровной лесной тропе.

— Ещё осталось немного, — сказал Эрнест, глядя в тёмное окно, за которым медленно проплывали силуэты деревьев.

Талия, устроившись поудобнее на сиденье, укрылась пледом. Тепло, усталость и мерное покачивание сделали своё дело — она закрыла глаза и почти сразу уснула.

…
— Вот мы и на месте.

Слова Гервальда словно донеслись сквозь толщу сна. Талия резко открыла глаза и приподнялась. За окном уже был день. Свет заливал карету, снаружи доносился шум — голоса, шаги, скрип колёс, ржание лошадей.

— Приехали… — выдохнула она.

В дверном проёме кареты появился Эрнест.

— Проснулась? — спросил он с лёгкой улыбкой.

Талия кивнула, но тут же нахмурилась, оглядываясь по сторонам. Счастливчика в карете не было. Сердце на мгновение неприятно сжалось.

Она уже собиралась спросить, как Эрнест опередил её:

— Не переживай, Счастливчик тут. Я привязал его у столба, пока снимал с багажного отделения наши сумки.

Он протянул ей руку.

— Ну что, пойдём?

Талия облегчённо вздохнула, кивнула и вложила свою ладонь в его. Держась за Эрнеста, она осторожно вышла из кареты. Свет дня ослепил на мгновение, воздух был наполнен шумом и движением, и впереди — неизвестность нового места, где начинался следующий этап их пути.


 глава 24

Место, куда их привезла карета, напоминало живой узел дорог, где сходились все пути, ведущие в Каталон. Это была обширная каретная стоянка, своего рода конечная точка для приезжих — шумная, пёстрая, постоянно меняющаяся.

Широкая площадь, утоптанная тысячами копыт и колёс, была покрыта плотной смесью земли, песка и каменной крошки. По краям тянулись низкие каменные бордюры, а дальше — деревянные навесы, под которыми стояли кареты самых разных видов: от простых крестьянских повозок с облупившейся краской до аккуратных городских экипажей с гербами на дверцах. Лошади фыркали, переступали с ноги на ногу, кто-то из возничих поил их из вёдер, кто-то чистил сбрую, приглушённо переговариваясь с коллегами.

В воздухе смешивались запахи — сена, навоза, сырой кожи, дыма от жаровен и свежего хлеба. Неподалёку располагались небольшие лавки и ларьки: здесь продавали горячую похлёбку, лепёшки, яблоки, крепкий чай в глиняных кружках. Торговцы громко зазывали клиентов, перекрикивая гул голосов, скрип колёс и звон упряжи.

Люди сновали туда-сюда: путники с узлами за плечами, купцы с охраной, женщины в дорожных плащах, монахи, солдаты, городская беднота, надеющаяся подработать — помочь с багажом, подержать лошадь, подсказать дорогу. Каждый был здесь лишь на мгновение, и всё же место жило своей особой жизнью, не зная тишины.

За стоянкой уже начинались первые городские улицы — каменные, плотные, уходящие вглубь Каталона, словно раскрытая пасть огромного зверя, готового принять в себя всех, кто осмелился переступить его порог.
Гервальд подошёл к ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, будто сам не знал, как правильно попрощаться.

— Ну… всего вам хорошего, — сказал он искренне. — Надеюсь, в столице вы найдёте своё счастье.

— Спасибо вам, Гервальд, — тепло ответила Талия. — За всё.

— Да что я… пустяки, — отмахнулся он, но в голосе всё равно слышалась гордость. — Ладно, пойду я. Жена ругается, не хочет тут задерживаться.

Он развернулся и зашагал к своей карете. Женщина тут же высунулась из окошка, оглядываясь по сторонам. Заметив взгляд Талию, она широко улыбнулась и радостно замахала рукой. Талия улыбнулась в ответ и помахала ей, пока карета не затерялась среди других экипажей.

Когда гул колёс стих, Талия повернулась к Эрнесту:

— И куда теперь?

— Ты посиди тут с вещами, — сказал он, уже оглядываясь по сторонам. — Ни шагу никуда, слышишь?

— Да слышу я, не маленькая, — фыркнула она.

— Я сейчас быстро найму повозку, — продолжил Эрнест. — Доедем до Милены, сегодня остановимся у неё, а завтра что-нибудь придумаю.

— Хорошо, — кивнула Талия.

Эрнест исчез в толпе, ловко лавируя между людьми, лошадьми и повозками. Талия же опустилась на одну из дорожных сумок, притянула к себе Счастливчика и начала медленно гладить его по тёплой, густой спине. Пёс довольно фыркнул, улёгся у её ног и положил морду на лапы.

Вокруг кипела жизнь большого города, а она на мгновение осталась в своём маленьком островке тишины — с сумками, верным псом и ощущением, что впереди начинается совсем новая глава её жизни.
Вскоре Эрнест появился снова — вынырнул из плотной, шумной толпы, будто из бурлящей реки. На лице его читалось облегчение.

— Пошли, — сказал он, подходя ближе. — Я нанял экипаж, но он там, в самом начале. Сюда ехать не хочет.

Талия поднялась, отвязала Счастливчика от столба и, крепко сжимая поводок, двинулась вслед за Эрнестом. Она старалась не отставать ни на шаг — потеряться здесь было проще простого. Люди толкались, кто-то торопился, кто-то ругался, лошади фыркали, колёса скрипели, и всё вокруг казалось единым живым шумом.

Через несколько минут тесноты и давки они наконец выбрались на более спокойное место. Здесь воздух будто стал тише. Рядом в ряд стояли городские извозчики — аккуратные экипажи, ухоженные лошади, без суеты и крика, как у приезжих. Всё выглядело размеренно и почти чинно.

Подойдя к нужному экипажу, Талия помогла Счастливчику забраться внутрь и села сама, придерживая пса, чтобы тот не мешал. Эрнест тем временем вместе с возничим быстро уложил дорожные сумки в отделение для багажа.

Возничий оказался молодым парнем — возможно, ровесником Эрнеста, а то и чуть моложе. Светлые волосы выбивались из-под простой кожаной шапки, лицо было открытым, с живыми внимательными глазами. Одет он был просто, но аккуратно: тёмная куртка, потертые, но чистые сапоги. В движениях чувствовалась уверенность человека, который с детства знает улицы этого города.

— Так, куда вам? — спросил он, оборачиваясь.

Эрнест достал из кармана сложенный листок бумаги, развернул его и быстро пробежался глазами по строкам.

— Улица Тихих колоколов, дом четырнадцать.

Возничий кивнул, будто адрес был ему хорошо знаком, легко запрыгнул на козлы, щёлкнул поводьями, и экипаж плавно тронулся с места, унося их всё глубже в сердце Каталона.
Экипаж, нанятый Эрнестом, оказался открытым — без крыши, больше похожим на телегу, но куда изящнее и ухоженнее. Лёгкая деревянная рама была тёмного лакированного цвета, борта украшали простые резные узоры, а сиденья обтянуты плотной кожей, потёртой, но мягкой. Под ногами лежала грубая, но чистая тканая дорожка, чтобы пыль с улиц не летела прямо под сапоги пассажиров. Колёса — высокие, со стальными ободами — мягко постукивали по мостовой, и экипаж ехал удивительно плавно для такой открытой конструкции.

Счастливчик улёгся у ног Талии, высунув морду за край борта и с живым интересом наблюдая за мелькающими улицами. Ветер трепал его шерсть, и пёс то и дело фыркал, принюхиваясь к новым запахам.

Город постепенно раскрывался перед ними.

— Первый раз в Каталоне? — обернулся возничий, чуть приподнимая голос, чтобы его было слышно.

— Да, — ответил Эрнест.

— Тогда слушайте и смотрите, — усмехнулся парень. — Сейчас мы едем через район ремесленников.

Он махнул рукой в сторону улицы, по которой они двигались. По обе стороны тянулись плотные ряды домов: внизу — лавки и мастерские, над ними — жилые этажи с узкими окнами. Повсюду были вывески: кузницы, кожевники, ткачи, стеклодувы. В открытых дверях мелькали фигуры мастеров, слышался звон металла, скрип станков, стук молотков.

— Тут с утра до ночи шум, — продолжал возничий. — Зато работу всегда найдёшь. Но леди одной здесь лучше не гулять, — он бросил быстрый взгляд на Талию. — Народ разный, да и руки у некоторых слишком шустрые.

Талия понимающе кивнула, сжав поводок Счастливчика чуть крепче.

Улица постепенно расширилась и вывела их на просторную площадь.

— А это — центральная, — с гордостью сказал возничий. — Тут ярмарки бывают. Такие, что не протолкнёшься. Купцы со всей империи съезжаются: ткани, специи, редкости всякие. В праздники — музыка, танцы, фокусники… Город тогда будто дышит по-другому.

Площадь была вымощена светлым камнем, в центре возвышался старый фонтан с потемневшими от времени скульптурами. Даже сейчас, в обычный день, здесь было людно: торговцы, горожане, дети, бегущие перед прилавками.

Проехав площадь, экипаж свернул в сторону. Улицы стали уже, дома — ниже и беднее.

— А туда лучше не соваться без нужды, — возничий махнул рукой влево, в сторону лабиринта кривых переулков. — Самый бедный район. Голод, грязь и люди, которым терять нечего. Даже  жандармы туда редко заглядывают.

Счастливчик негромко зарычал, словно почувствовав что-то недоброе, и Талия машинально погладила его по голове.

Постепенно картина снова изменилась. Дома стали аккуратнее, улицы — чище, появились палисадники, кованые фонари, небольшие скверы.

— Вот это уже район среднего класса, — сказал возничий спокойнее. — Тут живут писари, учителя, лекари, торговцы, что получше пошли. Тихо, спокойно, без лишней роскоши, но и без нищеты.

Он улыбнулся, оглянувшись:

— Улица Тихих колоколов, — произнёс возничий. — Скоро будем на месте.

Экипаж замедлил ход, въезжая на улицу, где дома стояли чуть поодаль друг от друга, а в окнах виднелись цветы.

Талия почувствовала, как внутри поднимается волнение: впереди была встреча с подругой и начало новой главы её жизни.
Возничий натянул вожжи, и экипаж мягко остановился у аккуратного дома с крышей из красной черепицы, тёплой, почти терракотовой на солнце.

Дом Милены сразу выделялся среди соседних. Двухэтажный, сложенный из светлого камня, он выглядел ухоженным и обжитым. Узкие, но высокие окна были обрамлены тёмными деревянными ставнями, сейчас распахнутыми настежь. Под подоконниками тянулись кованые держатели с ящиками для цветов — даже отсюда было видно, что в них растут травы и вьющиеся растения, спускаясь зелёными каскадами. Фасад украшала простая, но изящная резьба, а над входной дверью нависал небольшой каменный козырёк, защищавший крыльцо от дождя.
К дому вели несколько высоких каменных ступеней, слегка стёртых временем. По обе стороны крыльца стояли низкие столбики с металлическими кольцами — для лошадей.
— Приехали, — сказал возничий, спрыгивая с козел.
Эрнест тут же оказался на земле и протянул Талии руку.
— Осторожно, ступени высокие.
Она оперлась на его ладонь и спрыгнула вниз. В тот же миг следом выскочил Счастливчик — и не иначе как прямо ей в руки. Удар оказался неожиданным: пёс радостно вильнул хвостом, а Талия пошатнулась, едва не потеряв равновесие. Эрнест среагировал мгновенно, шагнув ближе и подхватив её за талию.
— Счастливчик! — рассмеялась она, переводя дух. — Вот уж действительно… счастливчик.
Пёс только довольно фыркнул, будто смеялся вместе с ней.
Талия отошла чуть в сторону, давая Эрнесту место. Она наблюдала, как он быстро и ловко снимал сумки с багажного отделения экипажа. Кожа ремней тихо скрипнула, вещи одна за другой оказались на земле. Эрнест расплатился с возничим, коротко поблагодарил его, и тот, кивнув на прощание, развернул экипаж и вскоре исчез за поворотом улицы, оставив их одних посреди тихого квартала.
Эрнест направился к дому, а Талия осталась у обочины с сумками и Счастливчиком, который уселся рядом, внимательно оглядывая новое место.
Поднявшись по каменным ступеням, Эрнест остановился у массивной входной двери. В центре её был закреплён тяжёлый железный молоток — кольцо, выходящее из раскрытой пасти льва. Металл потемнел от времени, но всё ещё блестел на выступах.
Он взялся за кольцо и постучал.
Минута ожидания показалась Талии вечностью.

Она сидела на сумке у самой обочины, прижав к себе Счастливчика, и не сводила глаз с двери. Пёс тихо вздыхал, уткнувшись мордой ей в колени, а Талия машинально гладила его по спине, будто это могло ускорить ход времени. Дом молчал. Ни шагов, ни голосов — только далёкие городские звуки, приглушённые толщей каменных стен. Эрнест постучал ещё раз. И почти сразу дверь распахнулась. На пороге стояла Милена.
— Не может быть… — вырвалось у неё, и лицо озарилось таким неподдельным изумлением, что сомнений не оставалось. — Эрнест?.. Это правда ты?
Она шагнула вперёд, словно боялась, что он исчезнет, если задержится хоть на мгновение.
— Я так рада тебя видеть! — воскликнула она, и в голосе её дрогнула искренняя, тёплая радость.
Эрнест улыбнулся — спокойно, немного смущённо.
— Я не один приехал.
— Не один? — переспросила Милена, удивлённо нахмурившись.
Он сделал шаг в сторону. И тогда она увидела Талию.
Милена вскрикнула, резко прикрыв рот рукой, словно боялась, что этот звук разрушит видение. Её глаза широко раскрылись, дыхание сбилось.
— Не может быть… — почти беззвучно повторила она.
Милена медленно, осторожно начала спускаться по ступеням, будто каждая из них могла оказаться ненастоящей. Слёзы выступили на глазах и покатились по щекам.
— Это ты?.. — шептала она, не отрывая взгляда. — Живая… Подружка… это правда ты?
Талия поднялась, забыв про сумки, про дорогу, про усталость. В следующий миг Милена уже была рядом и крепко обняла её, прижав к себе так, словно боялась снова потерять. Талия ответила тем же.
Они стояли, обнявшись, посреди тихой улицы — две фигуры, замершие во времени. Они плакали, обе, не стесняясь слёз. Это были не слёзы боли или утраты — это было счастье, облегчение, неверие, радость встречи, которая казалась невозможной.
Счастливчик тихо завилял хвостом у их ног, а Эрнест остался чуть в стороне, молча наблюдая, не решаясь нарушить этот хрупкий, драгоценный миг.
— Так, — сказала Милена, наконец отстраняясь и вытирая слёзы тыльной стороной ладони, — а чего мы на улице-то стоим? Давайте в дом, заходите скорее.
Она уже смеялась — легко, звонко, будто только что не плакала.
— Заходите, заходите… И ты, — она посмотрела на Талию с притворной строгостью, — всё мне расскажешь. Всё! Как это так получилось, что тебя сожгли на костре, оплакали, похоронили… а ты вот она — живая, здоровенькая, да ещё и похорошевшая!
— Конечно всё расскажу, — ответила Талия, снова обняв подругу, уже спокойнее, теплее. — Обещаю.

Они вошли в дом.
Эрнест занёс сумки и аккуратно поставил их у стены, стараясь не мешать. Внутри было тепло и уютно: каменные стены хранили дневное солнце, пахло травами и чем-то сладким — будто недавно здесь пекли пирог. Свет из окон ложился мягкими полосами на деревянный пол.
Счастливчик, едва переступив порог, сразу оживился. Он радостно фыркнул, вильнул хвостом и пустился исследовать новое пространство: пробежался вдоль стен, заглянул под стол, сунул нос к лестнице, потом с важным видом обнюхал корзину с дровами и снова метнулся вглубь дома.
— Ох, ну и непоседа, — рассмеялась Милена, глядя на него. — Сразу видно — счастливый. Талия улыбнулась, следя взглядом за псом.
Дом наполнился движением, голосами и ощущением возвращения — будто не было ни костра, ни прощаний, ни долгой дороги. Только тепло, смех и обещание разговора, который ещё впереди.
Они расположились в уютной гостиной. Эрнест сел в кресло у камина, аккуратно выпрямив спину, словно всё ещё находился на службе, а девушки устроились на диване рядом — близко, по-домашнему.

— Милена… — начала Талия немного неуверенно, но с тёплой улыбкой. — Можно мы сегодня переночуем у тебя? А завтра Эрнесту выделят казённое жильё, и мы туда переедем.

— Что-о? — Милена округлила глаза так, будто услышала величайшую нелепость в жизни. — Никуда вы не поедете!

Она даже привстала с места, всплеснув руками.

— Живите здесь сколько хотите. Мне только в радость ваше присутствие! И думать забудьте о том, чтобы съезжать. Ну… — она вдруг прищурилась и улыбнулась чуть лукаво, — если, конечно, я вам не надоем.

Талия рассмеялась, искренне, легко, будто сбрасывая с плеч остатки дороги.

— Спасибо, подружка… Разве ты можешь надоесть?

— Нет, конечно, — фыркнула Милена, тоже смеясь. — Вот и живите спокойно.

Она обернулась в сторону коридора и громко позвала:

— Мирта!

В комнату вошла пожилая женщина с добрым, но строгим лицом. Седые волосы были аккуратно убраны, движения — неспешные и уверенные.

— Познакомься, Мирта, — сказала Милена, — это мои гости. И они будут у нас жить. Принеси, пожалуйста, чаю… а потом подготовь комнаты для наших гостей.

— Хорошо, хозяйка, — кивнула Мирта и, уже собираясь уйти, осторожно добавила: — Комнаты отдельные или…?

— Никаких «или», — строго перебила Милена, даже не оборачиваясь. — Конечно, отдельные.

Она перевела взгляд на Эрнеста и Талию, в глазах мелькнула насмешка.

— Или…?

— Никаких «или» , — тут же откликнулась Талия, не дав ей договорить. — Отдельные. С ним ещё раз спать на одной кровати я не хочу.

Милена уставилась на неё так, будто услышала признание века. Эрнест заметно покраснел, опустил глаза и вдруг стал с преувеличенным вниманием разглядывать узор на ковре.

— Ну-ка… — протянула Милена, прищурившись. — Кажется, я чего-то очень важного не знаю.

Талия снова рассмеялась, откидываясь на спинку дивана, а в комнате повисло тёплое, чуть озорное напряжение.
— Да, собственно, и рассказывать-то нечего, — пожала плечами Талия с самым невинным видом. — В дороге мы остановились на отдых в харчевне. Свободная была только одна комната… и, разумеется, в ней — одна кровать.

Она бросила быстрый взгляд на Эрнеста и едва заметно усмехнулась.

— Эрнест уснул сразу, — продолжила она, — раскинувшись на всю кровать, как победитель сражения. А мне пришлось ютиться на самом краешке, стараясь не упасть на пол.

Милена расхохоталась так звонко, что даже счастливчик, пробегавший мимо с каким-то ковриком в зубах, остановился и вопросительно тявкнул.

— Ну, Эрнест! — сквозь смех выговорила она. — Вот это джентльменство!

Эрнест покраснел ещё сильнее и с удвоенным усердием уставился в ковёр, будто узоры на нём вдруг стали предметом величайшего научного интереса.

— Я… я спал, — пробормотал он наконец. — Ничего не помню.

— Вот именно, — с улыбкой сказала Талия.
Они ещё долго сидели в гостиной: говорили, смеялись, перебивая друг друга, вспоминали смешные и неловкие истории из прошлого — детские проказы, неудачные праздники, старые страхи и радости. Смех то и дело наполнял комнату, делая дом ещё теплее и живее.
Даже Эрнест со временем расслабился, позволив себе редкую улыбку, а Талия ловила себя на мысли, что именно в такие моменты — простые, тёплые, почти забытые — и прячется настоящее чувство дома.
Комната, подготовленная для Талии, находилась на втором этаже — как и все спальни в этом доме. Узкая деревянная лестница вела наверх, и стоило переступить порог, как её встретил тёплый, спокойный уют, словно сама комната была создана для отдыха и тишины.
Стены были обшиты светлым деревом, отполированным временем, и от них исходил мягкий, едва уловимый запах смолы и трав. У одного из окон стояла аккуратная кровать с резным изголовьем; на неё было постелено чистое льняное бельё, а поверх — плотное покрывало спокойного, тёплого оттенка. Подушки выглядели мягкими и так и манили прилечь хотя бы на минуту.
Окно выходило во двор, и через тонкие занавеси в комнату проникал рассеянный вечерний свет. Ткань колыхалась от лёгкого сквозняка, наполняя пространство ощущением живого дыхания дома. На подоконнике стоял горшок с зелёным растением — видно, за ним здесь заботливо ухаживали.
У стены располагался небольшой столик и простой, но удобный стул. На столике — кувшин с водой и глиняная кружка, рядом аккуратно сложенное полотенце. В углу комнаты стоял невысокий сундук для вещей, а рядом — напольная лампа с тканевым абажуром, дающая мягкий, тёплый свет.
Пол был застелен тканым ковриком ручной работы, приятным на вид и, наверняка, тёплым под ногами. Здесь не было роскоши, но каждая деталь говорила о заботе и желании сделать пребывание гостя по-настоящему комфортным.
Талия невольно улыбнулась. Комната казалась тихим убежищем — местом, где можно перевести дух, остаться наедине с мыслями и впервые за долгое время почувствовать себя в безопасности.
Талия легла на кровать, и стоило её голове коснуться подушки, как сон накрыл её мягкой, тёплой волной — без мыслей, без тревог, без сновидений.
— Доброе утро, красавица, — прозвучал голос, будто издалека.
Талия пошевелилась, всё ещё не до конца понимая, где она и что происходит. Мир возвращался медленно, словно нехотя. Она открыла глаза — и увидела Милену.
Та стояла у самой кровати, как всегда бодрая, свежая, с лёгкой улыбкой на губах. Казалось, ничто на свете не способно выбить её из этого состояния — ни заботы, ни тревоги, ни годы. В ней по-прежнему жила та же жизнерадостная искра, которую Талия помнила с юности.
— Доброе утро, — улыбнулась Талия, приподнимаясь на локтях.
— Поднимайся скорее, мы тебя ждём внизу, — весело сказала Милена.
— Хорошо, — зевнула Талия, прикрывая рот ладонью. — Я сейчас, только приведу себя в порядок.
Милена довольно кивнула, словно и не сомневалась в ответе, и вышла из комнаты, оставив после себя ощущение движения и жизни.
— Да… — тихо подумала Талия, глядя в потолок. — С Миленой о спокойной и тихой жизни можно забыть.
Эта мысль рассмешила её. Она тихонько хмыкнула, откинула одеяло, достала из сумки чистое платье и начала одеваться, чувствуя, как вместе с утром в неё возвращаются силы и лёгкое, почти забытое ощущение дома.
Когда Талия спустилась вниз, Милена и Эрнест уже сидели за столом. Они неспешно пили душистый чай с булочками, и знакомый тёплый аромат Талия почувствовала ещё наверху, едва выйдя из комнаты.
— Доброе утро, — сказала она, подходя ближе.
— Доброе утро, — ответил Эрнест, подняв на неё взгляд поверх чашки.
— Ну наконец-то, — улыбнулась Милена. — Капуша ты наша. Садись давай, чай быстренько пей, нам уже уходить надо.
— Куда? — удивлённо спросила Талия, усаживаясь за стол.
— Как куда? — Милена посмотрела на неё с таким видом, будто вопрос был лишним. — Эрнесту нужно явиться в жандармерию. Мы его проводим, а потом чуть-чуть прогуляемся.
— Может, я дома побуду? — с наигранно страдальческим выражением лица предложила Талия.
— Э-э, нет, — тут же ответила Милена, покачав головой. — Пойдём вместе.
Делать было нечего. Талия выпила чашку чая — завтракать почему-то совсем не хотелось — и вскоре они втроём вышли из дома, направляясь к жандармерии, где начинался новый день и новые заботы.
— Можно было, конечно, нанять экипаж, — тараторила Милена на ходу, — но это будет расточительно. А так и прогуляемся, и город посмотрите. Сейчас я тебе, Эрнест, короткий путь к жандармерии покажу.
Эрнест кивнул.
— А ты, — Милена повернулась к Талии, — смотри и запоминай дорогу.
От дома они вышли на улицу, что тянулась прямо вперёд, без поворотов и изгибов. Каменная мостовая здесь была ровной, аккуратно уложенной, а дома стояли чуть поодаль, будто уступая место простору. Через несколько минут дорога вывела их к аллее.
Аллея была широкой и светлой. По обе стороны тянулись стройные деревья — ещё голые, с тёмными влажными стволами и тонкими ветвями, на которых только-только набухали почки. Между корнями кое-где лежали недотаявшие сугробы — сероватые, осевшие, будто уставшие от зимы. Вокруг них темнела влажная земля, и из-под неё пробивались первые зелёные ростки.
Воздух был свежим, с лёгким запахом талой воды и сырой коры. Где-то высоко щебетали птицы, неуверенно, но радостно, словно проверяя — точно ли весна пришла всерьёз. Солнце, ещё прохладное, скользило между ветвей, оставляя на дорожке пятна света.
Аллея уходила вперёд спокойной, уверенной линией, и казалось, что она соединяет не только районы города, но и разные настроения: зиму, что медленно отступала, и новую жизнь, которая уже заявляла о себе.
От аллеи в разные стороны отходили узкие дорожки, тоже усаженные деревьями. Возле каждой такой дорожки стоял небольшой деревянный указатель — аккуратный, потемневший от времени, с вырезанным названием улицы или места, куда вела тропинка.
Пройдя немного вперёд, Милена вдруг свернула в сторону.
— Нам сюда, — сказала она уверенно.
Дорожка была значительно уже главной аллеи, но по обе стороны её так же росли деревья, сомкнувшиеся кронами над головой. Здесь становилось тише, звуки города словно отступали, и создавалось ощущение, будто они идут по лесной тропе — маленькому островку природы прямо в центре столицы. Под ногами мягко шуршала прошлогодняя листва, перемешанная с влажной землёй, а в воздухе пахло корой и весной.
Вскоре деревья расступились, и они вышли к центральной площади. Просторной, оживлённой, с каменным мощением и шумом голосов, шагов, колёс. Пересекли её по диагонали, затем свернули на небольшую улочку — более тихую, строгую, с одинаковыми фасадами домов.
Пройдя ещё немного, они остановились у массивного здания жандармерии.

— Ну вот, мы на месте, — сказала Милена, останавливаясь. — Обратно дорогу сможешь найти?
Эрнест улыбнулся:
— Смогу, не переживай.
— Ну тогда удачи, — сказала Милена.
— Спасибо, — ответил он и, поднявшись по ступенькам, вошёл внутрь.
Милена проводила его взглядом, потом повернулась к Талии.
— Ну что, пошли, подруга, прогуляемся.
Она взяла Талию под руку и повела вперёд, растворяясь вместе с ней в утреннем городе.
Город только начинал просыпаться. Торговцы один за другим открывали лавки, поднимали ставни, выставляли на улицу ящики с товаром. Где-то звякало стекло, скрипели двери, слышались первые торопливые разговоры. По мостовой бегал мальчонка с сумкой через плечо, набитой газетными листами. Он размахивал одной газетой и звонко выкрикивал важные новости, стараясь перекричать шум просыпающегося города и привлечь к себе внимание прохожих.
Талия шла рядом с Миленой и смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами. После жизни на опушке леса, в тишине и размеренности их маленького городка, здесь всё казалось огромным, непривычным и немного странным. Дома были выше, улицы шире, людей — больше, а сам воздух словно гудел от движения и жизни.
Перейдя площадь, они снова свернули на тропинку, ведущую к главной аллее.
— А знаешь, — сказала вдруг Милена, — давай зайдём в одно кафе. Там такая вкусная выпечка, и к тому же место спокойное, приличное. Ты же ничего не ела за завтраком — вот и перекусим.
— Давай, — с готовностью согласилась Талия.
Каталон ей нравился всё больше. В душе зарождалось тёплое, осторожное чувство — желание остаться здесь, жить, быть полезной городу и людям. Пока Милена уверенно шла вперёд, Талия следовала за ней, уже витая в мечтах. Она представляла, как откроет здесь свою аптеку, будет продавать настойки и микстуры, помогать больным. Эрнест наверняка поможет оформить все документы, и тогда инквизиция больше не будет внушать ей страх.
— Вот мы и пришли, — сказала Милена, останавливаясь.
Талия подняла взгляд и с интересом посмотрела на место, куда привела её подруга.


глава 25


.Альден сидел за своим столиком у окна. Ночь, проведённая в цитадели, награждение, бесконечные поздравления и тяжёлые взгляды — всё это вымотало его до предела. Он почти не притронулся к еде: отодвинул тарелку с недоеденной булочкой и уже собирался подозвать официантку, чтобы расплатиться и уйти, когда входная дверь кафе открылась.

В помещение вошли две девушки.

Одна — с пышными формами, бойкая, живая, с открытой улыбкой — сразу направилась к стойке и довольно громко, по-хозяйски начала разговор с официанткой:

— Девушка, можно нам, пожалуйста, две чашечки вашего чая и булочки с фруктовой начинкой.

Официантка подняла глаза, всмотрелась — и тут же расплылась в улыбке:

— Милена, дорогая! Рада тебя видеть. Давненько ты к нам  не заходила.

— Дела всё, дела, — отмахнулась та. — Кстати, познакомься с моей дорогой подругой.
Вторая девушка шагнула чуть вперёд — и в этот миг Альден почувствовал, как у него перехватило дыхание.
Сердце болезненно ёкнуло. Не может быть. Он смотрел, не в силах отвести взгляд. Перед ним была она.
Талия.
Та самая травница. Та, что однажды внесла в его сердце и разум смуту, которую он так и не сумел изгнать. Та, чьи глаза и голос возвращались к нему в мыслях снова и снова, несмотря на месяцы службы, кровь, приказы и награды.
Живая. Настоящая. Не призрак памяти. Не ошибка сознания.
Альден замер, будто мир вокруг на мгновение перестал существовать. Шум кафе стал глухим, далеким, словно он находился под водой. Он видел лишь её: спокойную, немного задумчивую, с тем же мягким выражением лица, которое он так хорошо помнил.
Девушки взяли поднос и прошли к столику неподалёку. Сели, наклонившись друг к другу, и о чём-то весело заговорили. Милена смеялась, активно жестикулировала, а Талия слушала, улыбаясь.
Альден жестом подозвал официантку, молча расплатился и, поднявшись из-за столика, на мгновение задержался, словно собираясь с духом. Затем уверенным шагом направился туда, где сидели девушки.

— Доброе утро, леди, — произнёс он ровным, сдержанным голосом.
Милена замерла.
На мгновение она просто уставилась на него, не веря собственным глазам. Инквизитор. Тот самый. Тот, на которого она когда-то смотрела издалека в Кернеле, украдкой, с замиранием сердца, — и вот он стоит здесь, в обычном кафе, среди запаха свежей выпечки и чая, и желает им доброго утра, будто это самое естественное в мире.
Талия сидела спиной к залу. Но стоило ей услышать голос — низкий, спокойный, до боли знакомый, — как всё внутри мгновенно сжалось. Этот голос невозможно было спутать ни с каким другим. Он прошёлся по позвоночнику холодной волной.
Он тут
Сердце ухнуло куда-то вниз, дыхание сбилось. Пальцы непроизвольно сжались на краю стола. На мгновение ей захотелось, чтобы это оказалось ошибкой, игрой воображения, злой шуткой памяти.
Медленно, слишком медленно, она повернулась. И все надежды рассыпались в прах.
Прямо за её спиной стоял он — Альден Край. Собственной персоной. В форменной одежде, собранный, высокий, с тем самым взглядом, который когда-то видел её насквозь.
Мир будто качнулся.
— Господин инквизитор, — произнесла Талия, заставив себя говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Неужели это вы? Здесь?
Она чуть склонила голову, и в голосе её прозвучала опасная, почти безрассудная ирония:
— Что, в пирожных завелась нечисть? Или, может, в чай подмешивают магический сахар?
В кафе повисла тишина.
Официантка застыла с подносом в руках. Несколько посетителей повернули головы, кто-то перестал жевать, кто-то неловко кашлянул. Воздух словно натянулся, готовый вот-вот лопнуть.
Милена побледнела, а затем с силой пнула Талию под столом.
— Ай! — не сдержавшись, вскрикнула та и резко посмотрела на подругу.
Милена ничего не сказала — только испепелила её взглядом и выразительно изобразила одними губами и мимикой: Ты что творишь?! Ты с ума сошла?!
Талия замолчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Альден на мгновение застыл, услышав её слова. Бровь едва заметно дрогнула — крошечное, почти незаметное предательство чувств, — но он тут же взял себя в руки. Лицо осталось спокойным, собранным, слишком спокойным для человека, внутри которого только что с глухим треском рухнула выстроенная годами стена.

— Вижу, у вас всё так же… острый язычок, — ровно произнёс он, слегка склонив голову. — И чувство юмора.

Он посмотрел прямо на неё — внимательно, почти испытующе.
— Значит, я не ошибся.
— А знаете, госпожа травница, — продолжил он уже мягче, — в этих пирожных… да и во всей здешней выпечке, — он едва заметно усмехнулся, — кстати, весьма вкусной… таится куда большая опасность для девушек, чем магический сахар.
Талия усмехнулась, откинувшись на спинку стула и глядя на него с явным вызовом.
— Это какая же такая опасность?
— О, самая серьёзная, — ответил он слишком быстро, и в уголках его глаз мелькнуло что-то живое, почти тёплое. — Очень легко портится фигура.
Милена едва не поперхнулась чаем.
— Если будете увлекаться выпечкой, — продолжил Альден с той же невозмутимой вежливостью, — не найдёте потом жениха, который согласится носить вас на руках.
Он сделал вид, что задумался, и добавил уже почти лениво:
— Хотя, признаться, смотреться вы всё равно будете… неплохо. Но вот отплясывать на праздниках, как в прошлый раз, — увы, уже не сможете.
Талия замерла.
Улыбка на её губах стала тоньше, опаснее. Она прищурилась.
— Вы, смотрю, слишком внимательно наблюдаете за фигурами и танцами девушек, господин инквизитор, — тихо сказала она. — Не опасаетесь, что вас за это кто-нибудь осудит?
В кафе по-прежнему стояла напряжённая тишина, но теперь в ней уже витало не столько удивление, сколько странное, почти осязаемое напряжение — будто между ними натянулась невидимая нить.
Альден не отвёл взгляда.
— Я привык смотреть внимательно, — ответил он. — Это часть моей службы.
И лишь на мгновение — всего на миг — в его глазах мелькнуло нечто иное. Не инквизиторское. Не холодное. Человеческое.
Милена нервно улыбнулась и поспешно вмешалась:
— Господин… э-э… инквизитор, — она встала, слегка поклонившись, — вы, должно быть, ошиблись столиком. Мы тут просто чай пьём, без… нечисти. И без сахара, если что.

Талия всё ещё сидела, глядя на Альдена снизу вверх. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно всем вокруг. В памяти вспыхнули огонь, крики, запах дыма — и его взгляд тогда, холодный, отстранённый.

— Я не ошибся, — спокойно ответил Альден, не сводя с неё глаз. — И пришёл не по службе.

Он перевёл взгляд на Милену, будто только сейчас заметил её присутствие:

— Прошу простить, если напугал. Я лишь хотел поздороваться… со старой знакомой.

Талия медленно поднялась. Колени предательски дрогнули, но она выпрямилась, расправив плечи.

— Знакомой? — тихо переспросила она. — Странное слово для человека, который… — она осеклась, прикусив губу.

Милена снова пнула её под столом, на этот раз сильнее.
— Ай! — вырвалось у Талии, и она сердито прошептала: — Да хватит уже!

Альден заметил это и вдруг едва заметно усмехнулся — впервые за всё время.

— Вижу, вы не изменились, — сказал он мягче.

Он сделал шаг назад, давая им пространство, и понизил голос:

— Я не стану задерживать вас здесь и сейчас. Но… — его взгляд снова встретился с глазами Талии, — я бы хотел поговорить. Позже. Если вы позволите.

Талия молчала. Внутри всё сжималось от противоречивых чувств: страх, злость, растерянность — и что-то ещё, опасное, непрошеное.

— Мы подумаем, — вместо неё ответила Милена, решительно вставая между ними. — А сейчас, простите, у нас планы.

Альден кивнул — медленно, с уважением.

— Разумеется. Тогда… до встречи.

Он развернулся и направился к выходу. Дверь кафе закрылась за ним, и только тогда шум вернулся: зашептались посетители, официантка выдохнула, кто-то тихо засмеялся, пытаясь разрядить обстановку.

Талия опустилась обратно на стул, чувствуя, как дрожат руки.
— Ты с ума сошла, — прошептала Милена, наклоняясь к ней так близко, что почти касалась её плеча. — Он… инквизитор. Ты вообще понимаешь, что он мог сейчас сделать?

Талия не ответила сразу. Она смотрела на дверь, за которой исчез Альден, будто надеялась увидеть сквозь дерево и стекло его спину, его шаги, его уход — как доказательство, что это действительно произошло, а не было плодом воображения.

— Понимаю, — тихо сказала она наконец.

Милена резко выпрямилась, в глазах вспыхнула злость, смешанная со страхом.

— Ничего ты не понимаешь, — прошептала она уже почти с отчаянием. — Совсем ничего. Знаешь, подруга… держись-ка ты подальше от инквизиции. И завязывай со своими травами.

Она на секунду замолчала, сжимая пальцами край стола так, что побелели костяшки.

— Я не хочу в очередной раз оплакивать тебя, — продолжила Милена глухо. — Я боюсь, что в этот раз будет…

Слова застряли у неё в горле. Она не смогла договорить — и не нужно было. Талия и так знала. Знала слишком хорошо.

Она медленно опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые лечили. Спасали. Варили отвары и мази. Руки, из-за которых её уже однажды сожгли.

— Я знаю, — тихо сказала Талия. — Правда, знаю.

Милена резко выдохнула, будто сбрасывая с плеч тяжесть, и вдруг сменила тон — почти нарочито бодро:

— Так… — сказала она, вставая. — Давай-ка я ещё закажу нам чаю. Успокаивающего. В этот раз — мне тоже надо.

Она направилась к стойке, а Талия осталась сидеть, глядя в чашку, где на поверхности медленно кружились листочки мяты. Мысли путались, сердце билось неровно. Образ Альдена — его голос, взгляд, спокойствие — не отпускал, как заноза под кожей.

Чай помог лишь чуть-чуть. Тёплый, пахнущий травами, он согревал ладони, но не мог унять тревогу внутри.

Расплатившись, они взяли пакет с булочками и эклерами, попрощались с офицанткой — та проводила их внимательным, чуть удивлённым взглядом — и вышли на улицу.

Каталон жил своей жизнью: шумел, дышал, двигался. А Талии казалось, что за её спиной только что захлопнулась дверь, ведущая в прошлое… и приоткрылась другая — куда более опасная.

Милена взяла её под руку крепче, почти собственнически.

— Пойдём домой, — сказала она. — Тебе нужно отдохнуть.

Талия кивнула.

Но, делая шаг вперёд, она невольно оглянулась — туда, где осталось кафе.

Утренняя прогулка что-то меня утомила, — сказала Талия, когда они переступили порог дома. — Я пойду к себе, немного отдохну… да и вещи надо разложить из дорожной сумки.
— Конечно, — ответила Милена. — Я тоже не против отдыха. Только эклеры на кухню поставлю. Когда Эрнест вернётся — попьём чаю.
Талия улыбнулась и направилась наверх, в свою комнату.
Но вещами заниматься совсем не хотелось.
Она подошла к кровати, сбросила обувь и легла, вытянувшись на покрывале. Дом был тихим, спокойным — слишком спокойным для того, что творилось у неё внутри. Там всё ещё дрожало. Лёгкая, предательская дрожь, от которой не спрятаться ни под одеялом, ни за закрытыми веками.
Серые глаза. Взгляд, впившийся в неё слишком пристально.
И слова — «хочу с вами поговорить… арестовывать не буду. Пока» — отдавались холодным эхом где-то под ложечкой, сжимая грудь.
Инквизитор.
Охотник.
Палач.
Тот, для кого она — лишь топливо для костра, — подумала Талия.
И всё же…
Память упрямо цеплялась не за страх. За тепло его рук. За его губы, коснувшиеся её — тогда той ночью.
За сорвавшийся, непривычно живой голос при их последней встрече.
Безумие.
Опасное, пьянящее безумие, от которого темнеет в глазах и учащается дыхание.
Альден — смерть в обличье бархата и стали.
А я… — Талия с горькой усмешкой подумала, — я всего лишь дичь, замешкавшаяся у острия его праведного гнева.
И эта встреча… она не сблизила.
Она лишь подчеркнула разницу между их мирами — глубокую, непреодолимую, как пропасть.
Талия тихо вздохнула, повернулась на бок и закрыла глаза, пытаясь позволить тишине сделать своё дело.

глава 26 .

Прошло уже два месяца после той встречи в кафе.
Талия успокоилась — да и Милена тоже. Никто не приходил, никого не вызывали на допрос, ни тени подозрений. Теперь они ясно понимали: повода для этого и правда не было. Та встреча осталась всего лишь странным, тревожным эпизодом, не более.
Эрнест тем временем устроился в отдел полиции следователем. Стал важным, деловым, собранным — и именно за эту внезапную серьёзность часто получал от девушек колкие замечания и шутки. Он делал вид, что не слышит, но уголки губ неизменно дёргались в улыбке.
Талия уговорила Милену открыть аптеку. Сидеть без дела она не могла — руки тянулись к травам, к привычной работе. Лес подходил вплотную к северной стене города, и там можно было спокойно собирать всё необходимое, не привлекая лишнего внимания.
К тому же у тётушки Милены имелось официальное разрешение на изготовление зелий. Пусть сама она давно этим не занималась и жила далеко за пределами королевства, документ всё ещё был действителен. Он давал Талии возможность заниматься своим делом без опаски.
Для всех она была просто продавцом.  Аптекарем.
А зелья — редкие, заморские, «из-за океана» — якобы привозились от тётушки Милены. Легенда выглядела убедительно и никого не смущала.
Казалось, всё наконец наладилось. Устаканилось.

— Ты уходишь? — услышала Талия голос Милены и тут же обернулась.
— Да, хочу сходить в лес, трав пособирать, пока ещё солнышко не так печёт.
С наступлением лета солнце жарило так, словно вздумало выжечь землю дотла. Воздух дрожал, улицы пустели уже к полудню, и только ранние часы оставались по-настоящему пригодными для прогулок.
— А я хотела сходить с тобой на речку, искупаться, — протянула Милена с притворной обидой.
— Я с удовольствием, — ответила Талия. — Но чуть позже, когда вернусь.
Она уже накидывала на плечи лёгкую накидку.
— Присмотри, пожалуйста, за Счастливчиком, чтобы он за мной не увязался, — добавила она с улыбкой. — А то я вместо того, чтобы травы искать, потом по всему лесу его разыскиваю.
Милена рассмеялась:
— Хорошо, присмотрю. И не забудь — возвращайся к обеду. Эрнест тоже обещал быть.
— Хорошо! — крикнула Талия, уже перешагивая порог.
Дверь тихо закрылась за её спиной, а впереди её ждал лес — наполненный утренним светом, запахом нагретой хвои и обещанием привычного, спокойного одиночества.
Талия шла по уже привычной, знакомой петляющей тропинке. Лес дышал зноем — ему бы дождя. Деревья и трава словно тосковали по влаге, но небо оставалось безмятежно голубым, чистым, ни единого облачка.

Корзинка у неё была заполнена доверху: свежесобранный зверобой, тысячелистник, аккуратные пучки мяты источали терпкий, живой аромат. Чуть в стороне слышался шум воды — речка, протекая через лес, выходила к стенам города, огибала его и бежала дальше, через поля, теряясь в перелеске. Именно о ней утром говорила Милена.
— Ой, Милена… — спохватилась Талия. — Я же обещала вернуться к обеду. Наверное, уже ждут меня.
Она уже хотела развернуться, но взгляд зацепился за яркое пятнышко среди травы — кучку спелой земляники.
— Ух ты… — выдохнула она и шагнула в сторону.
Ягоды были крупные, алые, будто налитые солнцем. Талия стала собирать их — правда, больше отправляя в рот, чем в корзинку. Земляника оказалась сладкой, сочной, с тем самым вкусом лета, который невозможно забыть. Она рассмеялась, облизывая пальцы.
Собрав один кустик, она тут же замечала другой, потом третий.
— Да тут же целое море… — удивлённо пробормотала Талия. — Надо будет завтра прийти и собрать всю.
Мысль о завтрашнем дне была тёплой и спокойной, как и всё вокруг. Лес молчаливо принимал её присутствие, солнце пробивалось сквозь листву, и ничто не предвещало, что этот обычный, почти ленивый день вот-вот свернёт с привычной тропы.
Надо было бы уйти и вернуться сюда завтра — разум подсказывал именно это. Но свежая, душистая земляника манила сильнее любых доводов. У Талии уже все пальцы были окрашены алым соком, липким и сладким, а на щеке темнел неровный след — она неудачно смахнула с лица прядь волос, задев кожу перепачканными пальцами.
— Ещё кустик… — шепнула она самой себе. — И всё.
Но «ещё кустик» незаметно превращался в следующий. И в следующий за ним.
Вдруг она услышала всплеск воды — совсем рядом. Звук был глухим, тяжёлым, не похожим на плеск рыбы или падение ветки. Талия вскинула голову. Прямо перед ней поднимался густой кустарник, переплетённый лозами и молодой порослью. Она осторожно приподнялась, раздвигая ветви, чтобы разглядеть, что там.
И только тогда поняла, что, увлечённая сбором, сама не заметила, как дошла до реки.
В этом месте река расширялась, образуя спокойную заводь. Поверхность её была тёмной, почти зеркальной, лишь изредка дрожала от лёгкого течения. Солнце играло бликами, рассыпая золото по воде. И вдруг заводь вспенилась . Из воды вынырнул мужчина.
Талия мгновенно присела, почти упала на колени, скрывшись за кустами, но взгляд отвести не смогла. Сердце гулко ударило в груди. Она продолжала наблюдать, затаив дыхание, словно сама стала частью этой зелёной чащи.
Мужчина стоял к ней спиной. Широкие плечи, мокрая кожа, по которой стекали струйки воды. Он резко мотнул головой — капли разлетелись в стороны, рассыпавшись искрами в солнечном свете.


глава27

Альден сидел за столом своего кабинета на втором этаже здания жандармерии. Окна были распахнуты настежь, но вместо ожидаемого облегчения в комнату вползала вязкая, липкая духота. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, словно пропитанный пылью и усталостью.
Он раздражённо выдохнул, поднялся и решительным движением захлопнул створки. Стало тише — но не легче.
«Сейчас бы ванну… холодную. И спать. Просто спать», — мелькнула мысль.
Альден подошёл к небольшому шкафчику, достал красивую бутылку тёмного стекла — южный ром, привезённый из последней поездки по делам инквизиции. Налил немного в стакан, наблюдая, как жидкость лениво плеснула о стенки.
Он обернулся к столу.
Бумаг было слишком много. Папки, донесения, отчёты — аккуратно сложенные и хаотично разбросанные одновременно. За время его отсутствия работа не просто накопилась — она словно расплодилась.
— Э-э, нет… — произнёс он вслух, криво усмехнувшись. — Никаких дел.
Он сделал шаг к двери, решив твёрдо: домой. Ванна. Сон. А завтра — с рассвета — можно быть снова образцовым служакой.
Но дверь распахнулась прежде, чем он успел дотянуться до ручки.
На пороге стоял жандарм.
— Ваша светлость, — почтительно начал он.
Альден приподнял бровь.
— Что ещё?
— Там… внизу девушка. Она плачет. Испугана.
— Так, — сухо ответил Альден. — А я при чём?
Он сделал глоток…
— Вы хотите, чтобы я её успокоил? — с лёгкой усмешкой добавил он. — Улыбкой, быть может? Боюсь, я сегодня не в силах. Устал с дороги.
— Вы всё шутите, — жандарм нахмурился. — А я серьёзно. Она утверждает, что в лесу… что-то встретила.
Альден вздохнул.
— Тогда допросите. Уточните где именно, — устало проговорил он. — И сходите проверьте.
Жандарм переминался с ноги на ногу.
— Я не могу. Я дежурный сегодня. Больше никого нет… ну… кроме вас.
Альден медленно закрыл глаза.
— Отдохнул… — пробубнил он себе под нос.
Он поставил стакан с нетронутым ромом на стол, будто окончательно прощаясь с мыслью о покое, и посмотрел на жандарма холодным, собранным взглядом.
— Ладно. Пошли, — сказал он после короткой паузы. — Послушаем, что у неё стряслось.
Он надел плащ, на ходу застёгивая пряжку, и вышел из кабинета, уже чувствуя, как усталость сменяется знакомым, неприятным напряжением.
Интуиция — та самая, которой он давно не доверял, — тихо, настойчиво шевельнулась где-то внутри.
— И куда все подевались? — спросил Альден, шагая по коридору жандармерии рядом с дежурным.
Каменные стены хранили дневную прохладу, но даже здесь ощущалась напряжённая суета — как будто здание знало, что город сейчас не спит спокойно.
— Так вы не знаете? — отозвался жандарм, оглядываясь через плечо. — В бедном районе бунт. Жалобы на жизнь, на налоги… Разгромили несколько лавок. Весь состав там.
— Понятно, — коротко бросил Альден.
— Есть ещё пара жандармов, которые только что вернулись, — поспешно добавил дежурный. — Но я подумал… от них будет мало толку. Молодые. Неопытные. В отличие от вас.
Альден едва заметно усмехнулся — без веселья.
— Лесть — сомнительный аргумент, — произнёс он. — Но ладно. Где она?
Они уже спустились в приёмную. Просторное помещение сейчас казалось почти пустым: стойка, несколько столов, скамья у стены.
— Была тут, — жандарм указал на скамью. — Сидела, плакала…
Альден окинул помещение взглядом.
Пусто.
— Ну что ж, — сказал он, разворачиваясь к выходу. — Видимо, не так уж и напугана была, раз ушла.
Он уже сделал шаг, когда из-под стола дежурного донёсся слабый, едва различимый шорох. Не звук — намёк на звук. Дыхание, слишком неровное для пустого зала.
Альден замер.
Медленно обернулся.
— Вы слышали? — тихо спросил он.
Жандарм нахмурился, но ответить не успел.
Альден подошёл к столу и наклонился. Свет из окна падал косо, оставляя под столом тень — густую, почти осязаемую.
— Привет, — спокойно сказал он, понижая голос.
В тени, сжавшись в комочек, сидела девушка. Колени прижаты к груди, плечи дрожат. Платье испачкано, волосы растрёпаны, на лице следы слёз и пыли. Глаза — огромные, тёмные — смотрели на него с чистым, животным страхом.
Она вздрогнула, словно ожидая удара.
— Всё хорошо, — продолжил Альден тем же ровным тоном, будто говорил с испуганным ребёнком или раненым зверьком. — Никто тебя здесь не тронет.
Он опустился на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне, и медленно протянул руку.
— Давай вылезай. Расскажешь, что ты видела, — сказал он. — Я обещаю: разберусь с этим.
Девушка колебалась. Несколько долгих мгновений она просто смотрела на его ладонь — широкую, сильную, неподвижную. Потом нерешительно, будто боясь,  она протянула свою руку. Холодную. Дрожащую.  Её пальцы едва коснулись его кожи — и тут же сжались, словно это была последняя опора в мире.
Альден аккуратно, без резких движений, сжал её ладонь в ответ.
— Вот так, — тихо сказал он. — Я держу. Ты в безопасности.
Девушка была совсем ещё юной — не больше восемнадцати. Худенькая, почти прозрачная, в простом сером платье, выцветшем от стирок. Каштановые волосы спутались, в них застряли сухие листья и тонкие веточки, будто лес не хотел отпускать её так просто.

Альден, всё ещё удерживая её за руку, осторожно поднял вторую и снял с пряди листик. Его движение было почти незаметным, непривычно мягким для человека, чьё имя чаще произносили шёпотом.

— Успокойтесь, — сказал он ровно. — Вы в безопасности. Расскажите, что случилось. Зачем вы пошли в лес?

Девушка судорожно вдохнула, будто воздух всё это время не доходил до лёгких, и, запинаясь, начала говорить:

— Я… я пошла за земляникой. В этом году её много уродилось… такая крупная, сочная… — она всхлипнула. — Матушка хотела на зиму запасы сделать.

Её голос дрожал, но с каждым словом становился чуть увереннее — страх находил выход.

— Я собирала ягоды… а со мной был наш пёс. Обычная дворовая собака… маленькая, да шумная. Он сразу залаял.

Она сжала пальцы, ногти впились в ладони.

— И тогда… из-за деревьев… выползло это…

Девушка подняла на Альдена глаза — полные ужаса.

— Я такого раньше никогда не видела. Паук. Огромный. Чёрный… — слова давались ей с трудом. — А у него… длинная шея. И голова… как у человека.

Альден не шелохнулся. Лицо осталось спокойным, но взгляд стал внимательнее, острее.

— Он схватил моего пса, — голос девушки сорвался. — Просто… схватил. И своими лапами… разорвал его пополам. И… съел.

Она закрыла лицо руками, плечи затряслись.

— Я закричала… а он посмотрел на меня… — её голос стал почти шёпотом. — И улыбнулся. Настоящей улыбкой. А потом протянул лапу… ко мне.

Она резко втянула воздух.

— Я… я от страха бросила в него корзинку с ягодами и побежала. Я слышала, как сзади ломаются ветки… слышала его голос. Он был… странный. Не как у зверя. Как будто говорил.

Девушка замолчала, уставившись в пол, словно вновь видела перед собой лесную тень.

В приёмной повисла тишина.

Альден медленно выпрямился. Он отпустил её руку лишь затем, чтобы скрестить пальцы за спиной. Мысли выстроились в холодную, тревожную цепь.

Паук. Человеческое лицо. Улыбка. Речь. Он слишком хорошо знал эти описания.

— Вы всё сделали правильно, — наконец сказал он. — И правильно, что пришли сюда.
— Арахны Скалистых пустошей… — произнёс он вслух, задумчиво, словно примеряя слова к реальности. — Как же ты тут оказался…
Девушка, решив, что вопрос адресован ей, растерянно пожала плечами.
— Я… я не знаю, господин. Я раньше таких не видела. Никогда.
Альден перевёл на неё внимательный, но уже более мягкий взгляд.
— Где именно в лесу вы его встретили? Постарайтесь вспомнить. Любая мелочь важна.
Она нахмурилась, напрягая память, пальцы судорожно сжались на подоле платья.
— Точного места… не помню. Я шла по тропинке, что ведёт из города, — начала она неуверенно. — Там ещё стоит большой, старый дуб… раскидистый такой, его издалека видно. За ним — полянка. Земляники там много. Я стала собирать… а потом всё как в тумане. Я углубилась в лес, а дальше… дальше только страх.
Альден кивнул, мысленно уже выстраивая карту.
— А в город вы долго бежали?
— Нет, — быстро ответила девушка. — Я выбежала с другой стороны леса… почти сразу оказалась у жандармерии. Даже не помню, как.
— Понятно, — тихо сказал он.
Несколько мгновений Альден молчал, глядя в пустоту, затем повернулся к дежурному. В его голосе исчезла усталость — вместо неё появилась та самая холодная собранность, которую знали и уважали.
— Нужно срочно осмотреть лес. Немедленно.
— Он сделал короткую паузу и добавил мрачнее: — Найти этого паучка… пока он не отложил яйца. А возможно, — он прищурился, — это как раз молодая особь, только что вылупившаяся.
Альден медленно выдохнул.
— Это первый зафиксированный случай появления арахна в лесной зоне у города. Если мы поспешим, ещё можно успеть.
Он снова посмотрел на девушку.
— Вы поступили правильно, что пришли сюда. Возвращайтесь домой. В лес больше не ходите — ни сегодня, ни в ближайшие дни. Мы разберёмся с этим существом. Вам больше ничего не угрожает.
Девушка торопливо закивала, облегчение смешалось со всё ещё не ушедшим страхом.
— Спасибо… спасибо вам…
Она развернулась и почти бегом направилась к выходу. Дверь за ней закрылась, оставив в приёмной тяжёлую тишину.
Альден медленно сжал пальцы в кулак.  Лес у северной стены. Старый дуб. Поляна с земляникой. Он уже знал, куда именно пойдёт.
— Так, собери всех, кто сейчас свободен, — бросил он через плечо. — Одному мне там делать нечего.
Жандарм коротко кивнул и почти бегом скрылся в дверях.
Альден вышел во двор жандармерии . Каменные стены  уже напитались дневным зноем, от них тянуло сухим теплом, запах пыли смешивался с металлом и конским потом. Он машинально достал из внутреннего кармана табакерку, привычным движением насыпал табак, скрутил сигарету — пальцы работали уверенно, словно сами по себе, — и прикурил.
Первую затяжку он сделал глубоко, медленно.
Дым обжёг лёгкие, и на миг стало легче.
Курение всегда помогало. Успокаивало. Выстраивало мысли в чёткий, холодный порядок. Давало ощущение контроля. Но не сегодня.
Мысли, вопреки его воле, упрямо свернули не туда.
Талия.
Её смех — тихий, тёплый, словно солнечный свет сквозь листву.
Её глаза, живые, внимательные, вечно замечающие то, что ускользает от других.
Её любовь к лесу, к травам, к самой жизни — простой и упрямой.
— Не сейчас… — пробормотал он, резко мотнув головой, будто надеялся стряхнуть воспоминания вместе с дымом.
Но они не ушли.
Перед глазами всплыло кафе. Она сидит напротив — напряжённая, отстранённая, смотрит на него так, словно он не человек, а клинок, приставленный к горлу. Враг. Охотник. Палач.
Что с ней произошло за это время?
Сколько страхов она в себе носит?
А память, словно издеваясь, шагнула ещё дальше — туда, куда он не позволял себе возвращаться.
Её дом. Полумрак. Тёплый воздух.
То, как она смотрела на него тогда — настороженно, но без лжи.
То, как отвечала на его поцелуи.
Альден резко выдохнул и с силой прижал сигарету к камню, туша её раньше времени.
— Нет. Не сейчас, — уже жёстче сказал он самому себе. — Сейчас мне нужна ясная голова.
Он провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину мыслей, и посмотрел в сторону ворот.
Почему именно она?
Почему её образ всплывает каждый раз, когда он стоит на грани — между долгом и выбором, между приказом и сердцем?
Почему именно в самые неподходящие моменты?
Ответа не было.
И это злило куда сильнее, чем любой паук из Скалистых пустошей.
Прошло меньше десяти минут, как тяжёлая дверь жандармерии распахнулась, и во двор вышли дежурный и двое жандармов.
И это всё? — мелькнуло у Альдена.
Негусто.
— Вот… — дежурный неловко кашлянул. — Двоих только нашёл. Они только что заступили на службу, больше никого… — он развёл руками и сделал виноватое лицо.
Альден уже хотел что-то резко ответить, но его взгляд зацепился за одного из жандармов.
Сердце едва заметно дёрнулось.
Нет… не может быть.
Он узнал его сразу, несмотря на то, что тогда большую часть времени провёл в беспамятстве. Эти черты, эта осанка, этот взгляд — слишком хорошо отпечатались в памяти.
Он.Что он делает в столице? Он приехал с ней… Мысль обожгла, как раскалённое железо. Они вместе?
В груди поднялось странное, вязкое чувство — не злость, не ярость, а что-то более тёмное и неприятное, от чего хотелось сжать зубы. Альден медленно сжал кулаки, ногти впились в ладони.
Успокойся, — приказал он себе.
Сейчас работа. Потом — всё остальное.
— Добрый день, ваша светлость, — первым заговорил жандарм. — Как вы себя чувствуете?
Голос был уверенный, спокойный.
Альден заставил лицо остаться бесстрастным.
— Благодарю, — ровно ответил он, затем сделал вид, что присматривается. — Э-э… напомните мне, как вас зовут?
— Эрнест, — ответил тот без колебаний. — А это Грант, — добавил он, кивнув в сторону второго жандарма. — Нам сказали, что вам нужна наша помощь.
— Помощь? — переспросил Альден, холодно усмехнувшись. — Не совсем верная трактовка. Мне нужны люди. Местность обширная, осмотреть придётся всё.
Он шагнул вперёд, голос стал жёстче, официальнее.
— Сегодня в лесу были замечены арахны. Нельзя допустить их размножения.
Эрнест нахмурился и кивнул.
— Да… если они расплодятся, город может исчезнуть.
Альден резко посмотрел на него.
— Город исчезнет даже от одного арахна, — отчеканил он. — Так что меньше разговоров. Больше дела.
Он развернулся в сторону ворот и бросил через плечо:
— Пошлите.
И ни один из них не заметил, как на долю секунды его рука снова сжалась в кулак — не из-за пауков, не из-за леса, а из-за женщины, имя которой он себе сейчас строго запретил произносить даже мысленно.
Меньше чем через полчаса они уже шли по лесу — примерно в том месте, которое описала девушка.

Шли молча. Лес принимал их неохотно: ветви смыкались над головой, трава цеплялась за сапоги, а воздух был тяжёлым, словно перед грозой, которой всё никак не случится. Ни птичьего щебета, ни шороха мелких зверей — тишина стояла такая, что слышно было собственное дыхание.

Грант первым не выдержал.

— Так на что именно нам обращать особое внимание? — негромко спросил он, озираясь.

Альден остановился, медленно обернулся.

— На всё, что покажется странным, — сказал он спокойно. — И противоестественным для нашего леса.

Он сделал паузу и добавил уже жёстче:

— И давайте меньше болтовни.

— Да уж… — пробурчал Грант, пнув носком сапога сухую ветку. — Чем экзотичнее тварь, тем противнее с ней связываться.

Он был прав, и Альден это знал. Арахны не просто охотились — они искажали место, куда приходили. Лес рядом с ними становился чужим, настороженным, словно сам пытался затаиться и не выдать своего присутствия. Часы тянулись мучительно медленно.
Они обследовали поляну, старый дуб, тропу, по которой, по словам девушки, она шла. Следов борьбы не было. Ни клочьев шерсти, ни капель крови, ни характерных отметин на земле.
Ничего. Только тишина — густая, давящая, неправильная. Альден остановился и медленно выдохнул.
— Расширим поиск, — сказал он. — Разделимся. Но будем на связи. Кристаллы достаньте. Надеюсь, они у вас есть.
— Конечно, — ответил Эрнест и вынул из кармана кристалл связи. Тот тускло поблёскивал в полумраке под кронами.
Грант тоже кивнул, проверяя свой.
— Держимся в пределах слышимости, — добавил Альден. — Если что-то заметите — сразу сообщайте. Не геройствуйте.
Они разошлись в разные стороны. Лес тут же словно сомкнулся между ними, проглатывая шаги и фигуры. Альден шёл вперёд, внимательно вглядываясь в тени, в корни деревьев, в паутину между ветвями.

Кристалл в руке Альдена едва заметно завибрировал, отдаваясь холодной дрожью в пальцах.
Он сразу остановился.
— Мистер Край… — раздался приглушённый голос Гранта, искажаемый магией кристалла. — Идите сюда. Я кое-что нашёл.
Тон был сдержанный, но Альден уловил в нём напряжение — то самое, которое появляется, когда человек ещё не до конца понял, что именно перед ним, но уже знает: находка дурная.
— Иду. Ничего не трогай, — коротко ответил он и убрал кристалл.
Альден двинулся в указанном направлении быстрым, но осторожным шагом. Лес словно уплотнялся с каждым метром: свет становился тусклее, воздух — холоднее, а под сапогами всё чаще попадалась липкая, неприятно тянущаяся паутина. Она цеплялась за штанины, за рукоять меча, за перчатки — будто пыталась удержать, замедлить.
Он раздвинул кусты и вышел на небольшую полянку.
Грант стоял, не приближаясь, у корней поваленного дерева. Его рука лежала на рукояти оружия, плечи были напряжены, взгляд — прикован к земле.
— Там, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Посмотрите сами.
Альден подошёл ближе и сразу понял, почему лес здесь молчал.
Земля была вспорота, будто её кто-то разрыл изнутри. Между корнями чернели глубокие борозды, а над ними — рваные клочья паутины, толстой, липкой, не похожей на обычную. Она мерцала тёмным, маслянистым блеском и источала слабый, едва уловимый запах гнили.
— Следы линьки… — медленно произнёс Альден. — Или выхода из кокона.
Он присел, не касаясь земли, и внимательно всмотрелся.
— Это не просто забредший арахн, — добавил он тихо. — Он здесь уже какое-то время. Осваивается.
Грант сглотнул.
— Значит, девушка не преувеличивала?
— Нет, — ответил Альден, поднимаясь. — И  ей , да и нам повезло, что она вообще сумела убежать.
Он выпрямился и сжал кристалл в руке.
— Эрнест, приём. Мы нашли следы. Похоже, арахн уже начал обживать территорию. Будь настороже и держись ближе к открытому месту.
Альден ещё раз оглядел полянку.
Его не покидало ощущение, что они уже не одни — и что тот, кого они ищут, знает о них гораздо больше, чем им хотелось бы.
Сзади послышались осторожные шаги. Альден резко обернулся, уже готовый к удару, но тут же узнал фигуру, выходящую из-за деревьев.
— Здесь, — тихо сказал Эрнест, подходя ближе и опуская голос почти до шёпота. Он указал вперёд. — Вон там, в конце полянки. Видите валуны? Под ними яма. Скорее всего, логово. Они ведь в скалистой местности живут — в пещерах, расщелинах.
Альден прищурился, всматриваясь. Камни и правда лежали неестественно — будто их сдвигали, освобождая проход. Тень под ними была слишком глубокой, слишком плотной.
— Нужно проверить, — коротко сказал он. — Идём осторожно. Будьте на чеку.
Он сделал шаг вперёд, прошептал несколько слов на древнем наречии, и воздух вокруг его руки дрогнул. В следующую секунду в ладони Альдена возник меч — клинок, сотканный из огня. Пламя не трепетало, как обычный огонь, а горело ровно и тихо, отливая золотом и багрянцем, будто в нём жила собственная воля.
— Ух ты… — не удержался Эрнест, восхищённо выдохнув.
Грант, хмыкнув, тоже что-то пробормотал себе под нос. Его оружие проявилось иначе: холодным, почти прозрачным блеском — ледяной мечь, матово-синий, словно вырезанный из застывшего льда. От него тянуло стужей, и трава у ног слегка побелела.
Эрнест же достал из-за пояса небольшой клинок. Простой на вид, без узоров и драгоценных вставок. Он покрутил его в руке, проверяя баланс.
— Ну… как-то так, — негромко сказал он, пожав плечом.
Альден лишь кивнул. Сейчас не было времени на сравнения.
Они пригнулись и медленно двинулись через поляну. Каждый шаг давался с усилием: лес словно сопротивлялся их присутствию. Под ногами хрустели сухие ветки, паутина цеплялась за одежду, а тишина давила на уши так, что собственное дыхание казалось слишком громким.
Яма под валунами становилась всё ближе.
— Грант, — тихо сказал Альден, не оборачиваясь, — останься здесь, снаружи. Следи за периметром. Если что-то выйдет — задержи любой ценой.
Грант молча кивнул. Его фигура почти сразу растворилась среди валунов, он занял позицию так, чтобы видеть и вход в логово, и поляну вокруг.
Альден жестом подозвал Эрнеста, и они шагнули вглубь искусственно созданной пещеры.
Внутри их встретила плотная, вязкая темнота. Воздух был тяжёлым, затхлым, с резким металлическим привкусом — пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковато-тошнотворным. Альден активировал кристалл, и тот вспыхнул мягким светом, выхватывая из мрака неровные стены.
По камню тянулись следы — глубокие борозды от лап, местами с застывшими чёрными потёками. Камень будто был исцарапан когтями, а кое-где оплавлен странной кислотой.
— Приятное местечко… — прошептал Эрнест, стараясь не касаться стен.
Они прошли ещё несколько шагов, и вдруг пространство перед ними расширилось. Альден поднял кристалл выше, освещая центр пещеры.
Эрнест невольно присвистнул.
Вся центральная часть логова была заполнена яйцами.
Их были десятки — нет, сотни. Полупрозрачные, серо-молочные коконы размером с крупный кулак, сплетённые в густую, липкую массу. Некоторые слегка подрагивали, внутри виднелось движение — тени, тонкие лапки, которые время от времени царапали оболочку изнутри.
— Проклятье… — выдохнул Эрнест. — Да тут целый выводок.
Альден медленно сжал рукоять огненного меча. Лицо его стало жёстким.
— Ещё немного, — тихо сказал он, — и мы бы опоздали. Если бы они вылупились… городу хватило бы и одной ночи.
Он сделал шаг вперёд, и пламя на клинке вспыхнуло ярче, отбрасывая пляшущие тени по стенам пещеры.
— Уничтожаем всё, — холодно добавил Альден. — И быстро. Пока хозяин логова не вернулся.

Альден прошептал заклинание — коротко, резко, на древнем языке огневиков. В тот же миг клинок в его руке вспыхнул, и из него хлынуло пламя. Оно разливалось по полу пещеры живым потоком, пожирая всё на своём пути. Коконы лопались с глухим треском, вспыхивали, оседая в чёрный пепел. Воздух наполнился резким запахом горелой плоти и смолы.
Прошло всего несколько минут, но когда пламя угасло, от кладки не осталось ничего — лишь серо-чёрная зола, оседающая на камнях.
— Давай осмотримся, — негромко сказал Эрнест. — Вдруг ещё что-то есть. Альден кивнул.
— Внимательно. Они обошли пещеру по кругу, заглядывая в каждый выступ, в каждую тень. Больше яиц не было.
— Это хорошо, — сказал Альден, опуская меч. — Значит, выводок был здесь весь.
Эрнест посмотрел на него с нескрываемым восхищением.
— Так вы… огневик?
— Да, — спокойно ответил Альден. — Маг огня.
— Смотрите по сторонам, — добавил он уже жёстче. — Активируй кристалл. Здесь слишком темно.
Эрнест кивнул, достал кристалл и зажёг его. Свет стал ярче, но ничего подозрительного они больше не обнаружили.
Выбравшись наружу, они разошлись и укрылись по разные стороны валунов. Лес вокруг затаился. Солнце поднималось всё выше, начинало припекать — близился полдень. Время тянулось медленно, почти мучительно. И вдруг тишину разорвал низкий, булькающий рык.
От этого звука по спине пробежал холод, кровь будто застыла в жилах.
Из-за густого кустарника на краю поляны, ломая ветки и корни, выползло существо. Оно двигалось медленно, тяжело, словно принюхиваясь, ощупывая пространство вокруг. Чёрное, массивное тело, длинная шея, неестественно человеческое лицо, искажающееся яростью.
Раздался хриплый, рычащий голос:
— Покажись… тот, кто уничтожил моих детей. Не прячься. Я убью всех здесь.
Альден вышел из-за валуна, держа огненный меч перед собой. Пламя на клинке отозвалось на его решимость.
— Не будь так уверен, — холодно сказал он. — Сидел бы в своих горах — и никто бы тебя не трогал.
Существо повернуло к нему голову. Глаза его блеснули.
— Я не рвался сюда, — прогрохотало оно. — Меня привезли.
— Кто? — резко спросил Альден.
— Не знаю, — ответило чудовище после паузы. — Но это уже не имеет значения.
Оно оскалилось.
— Готовься к своей смерти.
В тот же миг из укрытия вышел Грант, держа свой меч наготове.
— Готовься ты к своей смерти, — тихо, но твёрдо произнёс он. Лес замер, будто затаив дыхание.

глава 28


— Богини… — остолбенев, выдохнул Эрнест, оценивая размеры врага.
— Цель — шея! Грудь! — резко выкрикнул Альден.
Бой вспыхнул мгновенно — яростный, беспорядочный, словно сам воздух разорвался от напряжения. Существо двигалось с пугающей для своих габаритов скоростью. Его длинные ноги позволяли ему резко менять направление, почти мгновенно разворачиваться, а когти со свистом рассекали воздух, оставляя на земле глубокие борозды, будто по ней прошёлся плуг.
Грант метался, как блоха, уклоняясь от ударов. Он прыгал в стороны, перекатывался, снова вставал — его клинок звенел, отскакивая от лап существа, будто бил по камню.
— Не могу пробить! — выкрикнул он сквозь стиснутые зубы.
Существо разразилось жутким, клокочущим смехом, от которого мороз пробежал по коже.
— Грудь и шея! — снова крикнул Альден. — Только там можно…
Договорить он не успел.
Острый коготь скользнул по его груди. Боль вспыхнула мгновенно — резкая, жгучая. Тепло крови, смешавшееся с потом, окатило его тело. Альден потерял равновесие, рухнул на землю и, перекатившись, ушёл в сторону.
— Край! — закричал Грант.
— Жив! — отозвался Альден, с трудом втягивая воздух.
Грант отбил очередной удар и, собрав все силы, сделал мощный выпад. Существо отпрянуло назад, но одна из его лап резко дёрнулась и ударила Гранта по ногам. Жандарм рухнул на колени с глухим стоном, лицо исказилось от боли.
Почуяв слабину, тварь рванулась к нему.
Альден резко вскочил и бросился наперерез, отводя удар, который был направлен прямо в лицо Гранту. Но в следующий миг другая лапа существа с сокрушительной силой ударила его в грудь. Коготь прошёлся глубже, рвя плоть.
В глазах Альдена потемнело. Мир качнулся и поплыл. От удара его отбросило к краю поляны — он врезался спиной в ствол дерева и безвольно упал на землю.
Эрнест всё это время оставался среди камней, в укрытии. Он прекрасно понимал: с его ножичком — почти игрушкой по сравнению с мечами и магией — толку немного. Но и стоять в стороне, наблюдая, как товарищи погибают, он тоже не мог.

Стиснув зубы, он взобрался на самый верх валунов. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. В руке — нож, слишком маленький для такого врага, но другого оружия у него не было. Ни времени на страх, ни на сомнения. Он прыгнул. Прямо на тело существа.
Руки вцепились в его шею, пальцы утонули в жёсткой, колючей шерсти. Существо взревело — глухо, яростно — и закрутилось на месте. Огромные лапы метались в воздухе, когти рассекали пространство в считанных пальцах от Эрнеста. Он едва успевал уклоняться, прижимаясь к спине твари, стараясь держаться как можно ниже.
Резкий рывок — существо дёрнуло шеей. Эрнест на мгновение повис в пустоте, но чудом успел вцепиться глубже, пальцы скользнули, нашли опору, и он удержался. Дыхание сбилось, руки горели от напряжения, но он продолжал двигаться — медленно, почти ползком, сантиметр за сантиметром, пробираясь к шее.
У дерева Альден лежал, тяжело переводя дыхание. Мир перед глазами плыл, грудь жгло огнём, но он видел всё.
Ну давай, парень… — думал он, не сводя взгляда с сцепившихся тел. — Не подведи. А если получится — с меня выпивка…
Эрнест поднял руку с ножом, собирая последние силы. В этот миг острый коготь впился ему в руку, почти у самого плеча. Боль была такой, что потемнело в глазах. Он вскрикнул — коротко, хрипло. Но руку не отпустил. Из последних сил он вогнал нож в шею существа.
Коготь дёрнулся, рванул его в сторону. Эрнест, всё ещё сжимая рукоять, сорвался с тела паука и полетел вниз, протаскивая лезвие по разрываемой шее. Существо содрогнулось, издало булькающий, захлёбывающийся звук и рухнуло на землю всей своей массой.
— Достойный был бой… — прохрипело оно клокочущим голосом.  Глаза существа медленно закрылись.

Упершись ладонями в скользкую, покрытую лишайником кору дерева, Альден попытался подняться. Руки дрожали, мышцы отзывались тупой, вязкой болью. Грязь, перемешанная с кровью, заливала лицо, стекала по вискам, липла к ресницам. Он был измазан с ног до головы — и взбешён до дрожи в костях.
— Что вообще тут происходит… — выдохнул он сквозь зубы. — Почему мы втроём… всего втроём.
Мысль была короткой, злой, чёткой: штат нужно увеличивать. И срочно.
Шатаясь, он сделал несколько шагов вперёд. Мир покачивался, но упрямство не давало упасть. У мёртвого тела арахна, чуть в стороне, лежал Грант. Он сидел, привалившись к камню, стиснув зубы; из его ноги тёк тёмный поток крови, пропитывая траву. С другой стороны, с трудом поднимаясь, держась здоровой рукой за плечо, стоял Эрнест. Рукав его камзола был насквозь залит кровью — она стекала по пальцам и капала на землю тяжёлыми, редкими каплями.
На мгновение все трое просто смотрели друг на друга. Потом — почти одновременно — рассмеялись . Смех вышел хриплый, болезненный, срывающийся, но в нём было главное: они выжили.
— Справились… — выдохнул Грант, морщась, но с упрямой улыбкой.
— Вы молодцы, — ответил Альден тихо, но твёрдо. Они стояли у тела чудовища, глядя на него теперь уже без ярости — только с тяжёлым осознанием случившегося.
— В этот раз мы успели, — сказал Альден. — Но если бы та девушка не наткнулась на него… всё могло закончиться куда хуже.
— Надо ставить посты на границе королевства, — хрипло отозвался Эрнест. — И проверять всех, кто въезжает. Чёрт знает, что они привезут в следующий раз.
— Я подниму этот вопрос, — кивнул Альден. Затем посмотрел на тело и добавил: — А пока…
Он поднял клинок. Короткое заклинание сорвалось с губ — и пламя вырвалось наружу, жадное, яростное, поглощая мёртвое тело арахна. Огонь трещал, пожирая плоть и хитин.
— Даже после смерти они могут отложить яйца, — сказал он глухо. — Лучше убедиться наверняка. Они молча смотрели, как огонь делает своё дело.
— Возвращайтесь, — наконец произнёс Альден. — Составьте отчёт. Все «подвиги» — обязательно запишите. Я подам вас на награждение.
— А вы? — спросил Грант, опираясь на плечо Эрнеста.
— Я скоро. Немного тут приберу.
Поддерживая друг друга, оба жандарма — окровавленные, измученные, но довольные — направились обратно. Альден остался на полянке один.
Он медленно осмотрелся, вглядываясь в тени между деревьями.
— На всякий случай… — пробормотал он.
Отойдя ближе к краю поляны, Альден снова поднял клинок. Огонь вспыхнул ещё раз — и прошёлся по траве, кустам, земле, выжигая всё подозрительное, всё, что могло таить угрозу. Пусть здесь не останется ничего.
Альден наблюдал, как пламя, послушное его воле, медленно угасает. Огонь выжег поляну до чёрной, дымящейся земли, оставив после себя запах гари и горячего пепла. Треск стих, языки огня осели, словно нехотя отпуская добычу. В воздухе повисла тёплая дрожь — след магии, ещё не до конца рассеявшейся.

Он стоял неподвижно, опираясь на меч, и смотрел, как над выжженной землёй поднимается тонкий серый дым. Где-то вдалеке, словно нерешительно, подал голос первый лесной житель — короткий, осторожный щебет. Потом ещё один. Лес медленно возвращался к жизни, будто проверяя: ушла ли опасность окончательно.
Альден сделал глубокий вдох и тут же поморщился — грудь отозвалась болью. Рана ныла, напоминая о себе каждым движением, но это была живая боль, терпимая. Он машинально коснулся разорванного камзола, почувствовал липкость засохшей крови и устало выдохнул.
Слишком близко к городу, — подумал он. — Слишком легко кто-то смог протащить эту тварь сюда.
Мысли снова, против его воли, свернули не туда. Лес. Травы. Талия. Он посмотрел на деревья, на тропинки, скрытые между стволами, и неприятное предчувствие кольнуло под рёбрами. Она любила такие места. Ходила сюда часто. Слишком часто.
— Надо предупредить… — тихо произнёс он.
Альден машинально оглядел себя и скривился.
— Нет… — пробормотал он. — В таком виде я скорее напугаю, чем предупрежу.
Камзол был разорван и потемнел от крови, сапоги облеплены грязью и пеплом, кожа липла, будто его обмазали смолой. Запах… он втянул воздух и тут же пожалел — смесь гари, пота, крови и чего-то сладковато-гнилостного, оставшегося от твари.
— Как болотный тролль, — мрачно подытожил он.
Решение пришло сразу. Река была недалеко. Та самая заводь, где он уже бывал. Быстро, без лишних мыслей, он направился туда, всё ещё ощущая, как лес после недавней бойни смотрит на него настороженно, исподлобья.
Выйдя к воде, Альден остановился. Заводь была спокойной, гладь реки почти не шевелилась, отражая небо и тёмные кроны. Здесь пахло влагой и тиной — запах был живым, настоящим, смывающим всё лишнее.
Он быстро сбросил с себя одежду, постирал её и развесил на ветках ближайшего дерева. Ткань повисла тяжёлыми, тёмными полосами.
— Просохнет, — коротко сказал он сам себе.
И шагнул в воду.
Холод сомкнулся вокруг тела, выбив из груди резкий вдох. Альден не стал тянуть — нырнул сразу, с головой, позволяя воде накрыть себя целиком. Она обожгла, но тут же принесла облегчение, смывая липкость, жар, усталость. Он задержался на мгновение под водой, словно хотел оставить там всё — бой, крики, кровь.
Вынырнув, он резко вдохнул, провёл рукой по лицу, стирая последние следы грязи. Вода стекала по шее, плечам, по ранам, и боль стала тише, глухой.
И именно тогда он застыл. Не звук. Не движение. Ощущение.
Тонкое, почти незаметное, но слишком знакомое, чтобы его игнорировать. Внутри что-то щёлкнуло, выпрямилось, собрало волю в узел. Инквизиторское чутьё — отточенное годами — поднялось, как зверь, учуявший взгляд. За мной наблюдают.
Альден не обернулся. Не дёрнулся. Он медленно опустил руку в воду, позволяя ей скрыть напряжение пальцев. Сердце билось ровно, но каждая мышца была готова к рывку. Лес вокруг всё так же молчал. Вода тихо плескалась у берега. Ничто не выдавало присутствия чужого.
И именно это было самым тревожным.

глава 29

Талии следовало бы уйти ещё раньше. Она знала это разумом — чётко, ясно, без оправданий. Вернуться завтра, когда солнце будет мягче, а мысли — тише. Но она не ушла.
Теперь она сидела, пригнувшись за густым кустарником, почти слившись с ним, и смотрела на речную заводь. Листья щекотали плечо, земля под коленями была тёплой, но она не чувствовала ни того, ни другого.
Солнечные лучи падали на воду косо, рассыпаясь бликами, и в этих бликах возникал он. Вода скользила по его спине, выхватывая рельеф мощных мышц, линию плеч, движение лопаток. Каждая капля, скатываясь по напряжённому телу, вспыхивала, будто серебряная искра, и исчезала в заводи. Он был частью этой стихии — неотделим от неё, как огонь от жара.
Мужчина снова нырнул, исчез под водой, и на мгновение всё стихло. Талия затаила дыхание, сама не понимая — ждёт ли его появления или надеется, что он не вынырнет так скоро.
Когда он показался вновь, резко, уверенно, встряхнув тёмными волосами, вода разлетелась вокруг него россыпью алмазных капель. Они повисли в воздухе на долю удара сердца — и этого мгновения хватило.
Дыхание у Талии перехватило. Сердце рванулось вверх, к самому горлу, стуча так, что, казалось, его услышит даже река. Кровь прилила к щекам, к вискам, к губам — предательски, без спроса.
Просто красивый вид, — упрямо внушала она себе той частью, что ещё помнила о приличии, об осторожности, об опасности.
Он не видит. Никто не узнает, — шептала другая, тёмная и горячая, та, что была готова бросить её вперёд, в пламя, сжигая до тла и не оставляя пепла для раскаяния.
Она сидела неподвижно, почти не дыша, разорванная между этими голосами, между страхом и притяжением, между памятью и желанием — и каждый отблеск солнца на воде делал этот разрыв только глубже.

Правильнее было бы уйти. Разум понимал это ясно и отчётливо, без иллюзий и оправданий. Но тело не слушалось. Оно застыло, заворожённое открывшейся картиной силы и неожиданной, почти хищной грации движений. В этом мужчине не было показной красоты — только  уверенность, вросшая в плоть, как вторая кожа.
Он провёл руками по лицу, смахивая воду. Простой жест, обыденный, лишённый всякого умысла — и всё же исполненный такой бессознательной уверенности, что у Талии что-то тёплое и непослушное болезненно сжалось внутри. Не мысль, не чувство — отклик тела, предательский и мгновенный.
И в этот миг он повернулся.
Ледяной вал страха накрыл её с головой, смешавшись с жгучим, почти обжигающим стыдом. Сердце ухнуло вниз, будто оборвалась опора под ногами.
Альден Край.
Она едва не отскочила, вцепившись пальцами в траву, на которой сидела,  Опять он. Тот, кто ворвался в её тихую, спокойную жизнь, перевернул её — и оказался инквизитором. Охотником. Тем, от кого следовало держаться как можно дальше.
Пока он меня не увидел. Нужно уйти.
Мысль вспыхнула отчаянно и поздно. Она начала разворачиваться — и ладонь случайно надавила на сухую веточку. Хруст прозвучал предательски громко.
Талия замерла.
Альден мгновенно повернул голову в сторону хруста. Взгляд — острый, как клинок, выхватил её из листвы без промаха. Но вместо привычной настороженности, холодной и  надменной , на его лице вдруг расплылась широкая, почти дерзкая улыбка. Она изменила его до неузнаваемости: стерла суровые черты, сделала моложе, живее, беззаботнее — таким Талия его ещё никогда не видела.
— Выходи, Талия. Я тебя вижу, — сказал он спокойно, с тем самым тоном, в котором не было ни угрозы, ни удивления — лишь уверенность.
Он сделал несколько шагов в воде в её сторону; заводь тихо зашептала, расходясь кругами. Солнечные блики скользнули по его плечам, по влажной коже, и от этого движения в нём было что-то слишком живое, слишком настоящее.
— Выходит, ты не только приглашаешь к себе домой незнакомых вооружённых мужчин, — продолжил он, покачав головой с показной укоризной, — но ещё и любишь подглядывать за купающимися голыми  мужчинами .
Он прищурился, и в этом взгляде мелькнула насмешка — тёплая, опасная, слишком внимательная.
— Ай-ай-ай… нехорошо. Совсем нехорошо. Неужели тебя не учили, что подглядывать — дурной тон?
Жар хлынул Талии в лицо, заливая щёки алым румянцем. Сердце стукнуло гулко и неровно, словно выдало её с головой раньше, чем она успела вымолвить хоть слово.

Альден рассмеялся — легко, открыто, так, что этот смех прокатился над водой и ударил Талии прямо в грудь.
— Конечно, конечно, — протянул он с откровенным весельем. — Просто шла мимо… и совершенно случайно оказалась у самого живописного места для купания. — Он покачал головой, словно наслаждаясь её оправданиями. — Не верю-ю-ю.
Он раскинул руки, и брызги взметнулись вверх, поймав солнечный свет, рассыпавшись вокруг него россыпью сверкающих капель. В этом жесте было столько самодовольной свободы, что у Талии перехватило дыхание.
— Ну, если уж так интересно, что скрывают мутные воды реки, — продолжил он насмешливо, — присоединяйся. Водичка шикарная.
И, не дожидаясь ответа, он с плеском плюхнулся обратно в воду, делая вид, что плывёт, лениво разрезая гладь заводи.
— Места всем хватит, — бросил он через плечо. — Обещаю не кусаться.
— Река слишком бурная! — выпалила Талия первое, что пришло в голову, поспешно указывая на струи воды, огибающие тихую заводь и с пеной уносящиеся дальше вниз по течению. — И… и к тому же я не умею плавать!
Слова прозвучали резче, чем она хотела, почти как защита. Она стояла на границе тени и света, между лесом и водой, чувствуя, как между ними натягивается невидимая, опасная нить — слишком знакомая, слишком живая, чтобы притвориться, будто это всего лишь случайная встреча.
— Бурная? Тут? — он фыркнул и хлопнул ладонью по воде, поднимая фонтан брызг. Капли разлетелись веером, осели на его плечах и груди, скользнули вниз блестящими дорожками. — Да ладно, не трусь. И к тому же… — он усмехнулся, — если будешь тонуть, я тебя спасу.
Альден выпрямился во весь рост. Вода доходила ему чуть выше пояса, и именно в этот момент Талия заметила странное.
— Альден Край… — голос её дрогнул. — Что это у вас на груди?
Он непонимающе посмотрел на неё.
— Мышцы, — ответил с притворной невинностью.
— Да нет, я серьёзно! — она подалась вперёд на шаг, забыв и про осторожность, и про приличия. — Там полосы… Это похоже на порезы.
Он машинально опустил взгляд, словно только сейчас вспомнил о них.
— А, это, — отмахнулся он. — Пустяки. Царапина.
Но Талия уже всматривалась внимательнее, и от увиденного внутри у неё похолодело. Полосы на его груди были не просто красными или воспалёнными, как у обычных ран. Они тянулись тёмными, почти чёрными следами, словно сама плоть была отравлена. Из них сочилось что-то густое, непривычно тёмное, не похожее на обычную кровь.
— Это не царапина… — прошептала она, забыв, что кричала секунду назад. — Так не бывает. Вы ранены. И очень серьёзно.
Альден поднял на неё взгляд. — Уверяю тебя, ерунда, — беспечно отозвался Альден. — Издержки моей профессии. Уничтожили одного паучка, немного меня поцарапал — всего-то.
— Паучка?.. — переспросила Талия уже совсем другим тоном, напряжённым и настороженным.
— Ага, — ответил он и снова нырнул, будто разговор шёл о пустяках. Вынырнув, он продолжил уже на ходу, выбираясь к берегу с той непринуждённостью человека, который абсолютно уверен в собственной неотразимости: — Арахны Скалистых пустошей. Завелись в нашем лесу. Но всё, — он махнул рукой, — уничтожен. Лес снова безопасен. Я, кстати, шёл к вам, чтобы предупредить…
Он вышел на берег — и даже не попытался прикрыться.
Талия резко отвернулась, уставившись в переплетение корней ближайшей ивы. Стыд обжёг щёки, но куда сильнее его оказался внезапный, холодящий изнутри страх. Запах, исходивший от Альдена, ударил почти физически — тяжёлый, густой, чужеродный, словно смесь сырой земли, железа и чего-то горького, гнилостного. Она инстинктивно прикрыла рот и нос ладонью.
Альден заметил этот жест. Его весёлое выражение на миг дрогнуло, сменившись лёгкой, почти детской обидой — так смотрят, когда их без повода  обвиняют. Но уже через секунду он вновь усмехнулся, стряхнул воду с волос и плеч, словно ничего не произошло, и в его глазах снова мелькнул тот самый шутливо-ребячий блеск.
— Так пахнет мужчина, прошедший огонь и воду… ну или хотя бы лесную грязь, — усмехнулся Альден, всё так же широко и беспечно. — Видимо, не всё ещё отмылось.

Эти слова почти не достигли сознания Талии. Страшная догадка — тяжёлая, холодная, как глыба льда, — рухнула ей в грудь, вышибая дыхание. В памяти всплыли лекции по ядам в Академии: эйфория, жар, притупление боли, потемнение тканей… Арахны. Яд арахны Скалистых пустошей. Медленный. Коварный. Смертельный. Пара часов — потеря сознания. Ещё час — смерть.

Нужно действовать. Немедленно.

Она резко развернулась к нему, уже не слыша ни его слов, ни откровенного флирта, не видя наготы — будто всё это исчезло, стёрлось. Осталась только задача. И время, утекающее сквозь пальцы.

— Дай-ка я посмотрю твои порезы, — сказала она и быстро шагнула ближе, поднимаясь на носочки, чтобы разглядеть их лучше.

Тёмные полосы тянулись от плеч к центру груди — не поверхностные, слишком ровные, слишком глубокие. Хорошо, что кость не задело, мелькнуло у неё в голове. Но этого мало. Слишком мало.
Домой тащить — далеко. Бежать за снадобьями — риск. Оставить его здесь — верная смерть.
Талия решительно схватила его за руку и потянула прочь от тропинки, вглубь деревьев.
— Эй, стой… потише… — растерянно протянул Альден. — Куда ты? Зачем так спешить? Романтику момента вообще-то ценить надо. Может, ко мне пойдём? А то в траве… змей много…
— Конечно, сейчас пойдём, — отрезала Талия.
Она резко толкнула его в грудь. Альден неуклюже упал на мягкий, пружинящий мох между деревьями, ошарашенно моргнув.
— Какая ты… нетерпеливая… — пробормотал он с кривоватой усмешкой.
Времени не было. Совсем.
Талия села на него сверху, не задумываясь, как это выглядит со стороны. Для неё он сейчас был не мужчиной, не инквизитором — пациентом на грани. Она расправила руки над его ранами. Между её ладонями вспыхнул мягкий, молочно-белый свет — тёплый, живой. Он разлился по коже Альдена, проникая глубже, словно находя яд на ощупь.
Чёрная, вязкая жижа начала сочиться из порезов, густая, почти живая. Свет будто вытягивал её наружу, очищая тело слой за слоем. Альден судорожно вдохнул, его пальцы дёрнулись, затем расслабились.
Он приоткрыл глаза. Взгляд прояснился, на лицо вернулось привычное выражение — спокойное, внимательное. Губы едва шевельнулись.
— Почему ты боишься меня?.. — почти неслышно прошептал он. — Не бойся… я тебе не враг…
И снова провалился в беспамятство, оставив Талию среди лесной тишины.

Прошло несколько минут.
Тёмная, вязкая жижа больше не сочилась из ран — сначала замедлилась, потом исчезла совсем. Полосы порезов посветлели, налились живым розовым цветом, словно кожа вспоминала, какой она была до удара когтей. Тяжёлый запах гнили и сырости, от которого сводило горло, растворился в воздухе, уступив место влажному лесному аромату мха и воды.
— Ух… — вырвалось у Талии, когда она наконец позволила себе выдохнуть.
Она успела. Яд вышел. Это она чувствовала отчётливо — чуждая, холодная энергия больше не откликалась под её ладонями. Но что он успел сделать, пока был внутри тела Альдена, — этого она не знала. И не могла знать. Слишком многое яд арханны разрушает незаметно, медленно, оставляя следы, которые проявляются позже… если вообще проявляются.
Очнётся ли он — тоже оставалось под вопросом.
Талия осторожно слезла с него, словно боясь потревожить хрупкое равновесие, и опустилась рядом прямо на мох. Сил почти не осталось. Ладони дрожали, плечи налились тяжестью, а внутри стояла пустота — та самая, что приходит после сильного колдовства. Теперь оставалось только ждать.
Сколько прошло времени — она не знала. Минуты растянулись, стали вязкими, как смола. Лес жил своей жизнью: где-то щёлкнула ветка, прошелестела листва, над водой пронеслась стрекоза. А потом тишину разрезал голос — знакомый до невозможности.
— А твой жених… или уже муж? — с ленивой, насмешливой интонацией произнёс Альден.
Талия вздрогнула. Сердце ухнуло куда-то вниз.
Он лежал, не открывая глаз, но в голосе уже не было той пустоты и рассеянности, что раньше. Это был он — живой, язвительный, совершенно невозможный.
— Не будет против? — добавил он, словно между делом, с тем самым тоном инквизитора, который привык дразнить судьбу и людей.
И по одному лишь этому голосу Талия поняла: по крайней мере сейчас — вреда нет.

— Скажите, господин инквизитор, вы вообще в своём уме?! — выпалила Талия, не успев даже перевести дыхание.
Голос сорвался, в нём было слишком много — страх, злость, остаточная дрожь от пережитого. — Почему каждый раз, когда мы пересекаемся, я вас спасаю? Зачем вы вообще полезли к пауку?! Он же мог вас убить!
Как она ни старалась смягчить тон, слова выходили резкими, колючими, почти обвиняющими.
Альден медленно приоткрыл глаза и посмотрел на неё с тем самым выражением, которое выводило из себя сильнее всего — спокойным, насмешливым и до невозможности живым.
— А вы, госпожа Талия, — протянул он лениво, — так переживаете за меня? Или высказываете недовольство тем, что вам снова пришлось меня латать?
Она резко выпрямилась.
— Вы просто несносны, — процедила она сквозь зубы и, развернувшись, направилась к заводи. — Лежите тут. И даже не думайте двигаться. Я поищу вашу одежду.
— Не утруждайте себя так, госпожа Талия… — начал он, но она уже не слушала.
Чуть в стороне от берега, там, где ветви склонялись над водой, она заметила развешанную на сучьях одежду. Камзол, рубашка, ремень — всё аккуратно расправлено, словно хозяин никуда не спешил.
— Ну надо же, — пробормотала она себе под нос. — Умирал от яда, а одежду постирать не забыл…
Собрав всё в охапку, она вернулась и почти резко опустила вещи рядом с ним.
— Как вы себя чувствуете сейчас? — спросила она уже тише, стараясь дышать ровно.
— Хорошо, — ответил Альден без тени сомнений. Потом нахмурился, словно что-то прикидывая. — Только… вы не объясните, что я тут делаю с вами и почему я абсолютно голый?
Талия отвела взгляд, уставившись на листву ближайшего дерева, потому что как бы она ни старалась, её глаза упорно возвращались к нему.
— Так вы… ничего не помните? — осторожно спросила она.
Альден помолчал, затем усмехнулся.
— Почему же. Помню. Мы с жандармами… кстати, с вашим горе-женихом и ещё одним… прочёсывали лес. Нашли арханну, вступили в бой, одолели её. Потом я пошёл к вам.
Он посмотрел на неё внимательно.
— И всё.
— Всё? — переспросила Талия, и внутри у неё медленно, неприятно холодело. — Вы говорили, что с вами были жандармы…
— Да, — кивнул он. — Они ушли обратно в жандармерию. Поддерживая друг друга.
— Почему?.. — почти шёпотом спросила она.
— Потому что были ранены. Нам всем досталось.
— Боже мой… — выдохнула Талия, и сердце болезненно сжалось. — Эрнест…
Она резко повернулась к Альдену, уже не скрывая паники.
— Им тоже нужна помощь! — почти крикнула она. — Одевайтесь. Быстро. У них максимум полчаса!
Альден поднялся, слегка покачнувшись, но уверенно.
— Хорошо, хорошо, — примирительно сказал он. — Не переживайте так. Ничего с вашим женихом не случится.
— Да не жених он мне! — вспыхнула Талия. — Одевайтесь!
Через несколько минут они уже шли по лесу в сторону города.
Солнечные пятна мелькали между стволами, ветви цеплялись за одежду, а шаги гулко отдавались в тишине. Талия шла быстро, почти не оглядываясь, а Альден, догоняя её, смотрел вперёд с непривычной серьёзностью.
— Госпожа травница! — окликнул её Альден, и в его голосе впервые прозвучала усталость, которую он до этого упорно прятал за шутками. — Вы не могли бы чуть сбавить шаг? Я, конечно, понимаю — вы переживаете за своего горе-жениха… но, по вашим же словам, вы только что вытащили меня из лап смерти. Уже передумали? Пожалели об этом и решили вернуть меня ей обратно?
Талия резко остановилась. Лес будто качнулся вокруг, солнечные пятна дрогнули на коре деревьев. Она обернулась, и на этот раз в её взгляде не было ни смущения, ни растерянности — только жёсткая, холодная сосредоточенность.
— Не преувеличивайте, господин инквизитор, — отрезала она. — Вы отошли от действия яда слишком быстро. Вам действительно повезло.
Она сделала шаг к нему, словно подчёркивая каждое слово.
— А вот им может так не повезти. После заражения ядом арханны у человека есть всего три часа. Не больше.
Её голос понизился, стал глухим.
— А судя по тому, сколько времени я потратила, вытаскивая вас, у них этого времени может уже не быть.
Талия развернулась обратно и снова пошла вперёд — быстро, решительно, будто от её шагов действительно зависела чья-то жизнь. Альден несколько секунд смотрел ей вслед, и шутливая улыбка наконец исчезла с его лица, уступив место тревожному, непривычно серьёзному выражению.

— Значит, времени действительно мало, — сказал он тихо.
— Именно, — отрезала Талия. — И если вы сейчас рухнете по дороге, я вас тащить не стану. Сразу предупреждаю.
Он усмехнулся краем губ, но подчинился и сбавил шаг, стараясь идти ровнее.
— Вы удивительно заботливы, госпожа травница. Особенно для женщины, которая утверждает, что ей всё равно.
Она бросила на него короткий, злой взгляд.
— Мне не всё равно, когда люди умирают у меня на глазах, — резко ответила она. — Даже если это несносные, самоуверенные инквизиторы, которые считают себя неубиваемыми.
— Заметьте, — спокойно сказал Альден, — я никогда не говорил, что неуязвим. Я говорил, что мне везёт.
— Везение имеет свойство заканчиваться, — холодно заметила Талия и снова ускорила шаг.
Некоторое время они шли молча. Лес вокруг снова оживал: щебет птиц, шорох листвы, треск веток под ногами. Но напряжение между ними было плотным, почти осязаемым.
— Талия, — внезапно сказал Альден уже без шуток. — Если с ними всё плохо… вы сможете помочь?
Она не сразу ответила.
— Если яд уже дошёл до сердца — нет, — наконец произнесла она. — Тогда никто не сможет. Но если мы успеем…
Она сжала кулаки.
— Тогда я сделаю всё, что смогу. Даже если потом вы снова будете отпускать свои идиотские шуточки.
Альден тихо усмехнулся.
— Договорились, — сказал он. — Я буду шутить только после того, как все останутся живы.
Впереди, сквозь деревья, уже начинали проглядывать первые признаки дороги, ведущей к городу.

— Госпожа травница! — окликнул её Альден, и в его голосе впервые прозвучала усталость, которую он до этого упорно прятал за шутками. — Вы не могли бы чуть сбавить шаг? Я, конечно, понимаю — вы переживаете за своего горе-жениха… но, по вашим же словам, вы только что вытащили меня из лап смерти. Уже передумали? Пожалели об этом и решили вернуть меня ей обратно?

Талия резко остановилась. Лес будто качнулся вокруг, солнечные пятна дрогнули на коре деревьев. Она обернулась, и на этот раз в её взгляде не было ни смущения, ни растерянности — только жёсткая, холодная сосредоточенность.

— Не преувеличивайте, господин инквизитор, — отрезала она. — Вы отошли от действия яда слишком быстро. Вам действительно повезло.

Она сделала шаг к нему, словно подчёркивая каждое слово.

— А вот им может так не повезти. После заражения ядом арханны у человека есть всего три часа. Не больше.

Её голос понизился, стал глухим.

— А судя по тому, сколько времени я потратила, вытаскивая вас, у них этого времени может уже не быть.

Талия развернулась обратно и снова пошла вперёд — быстро, решительно, будто от её шагов действительно зависела чья-то жизнь. Альден несколько секунд смотрел ей вслед, и шутливая улыбка наконец исчезла с его лица, уступив место тревожному, непривычно серьёзному выражению.

В жандармерию они почти влетели.

Дежурный, тот самый, что утром провожал Альдена на поиски арханны, удивлённо поднял голову, переводя взгляд с одного на другую. Вид у них был такой, словно они бежали наперегонки со смертью — запыхавшиеся, взъерошенные, с застывшим напряжением в лицах.

— Жандармы, что уходили со мной, вернулись? — спросил Альден резко, слишком строго для обычного вопроса.

— Д-да… — замялся дежурный. — Они в служебном кабинете. Пишут отчёт.

— Давно? — тут же бросил Альден.

Талия стояла чуть позади него, нервно теребя край платья, словно пыталась удержать себя на месте.

— Примерно… час назад, — неуверенно ответил дежурный.

— Чёрт, — глухо выругался Альден.
Он обернулся к Талии:
— Пошли.

Они быстро двинулись по коридорам жандармерии. Каменные стены будто сжимались, воздух становился тяжелее с каждым шагом. Талия чувствовала, как холод медленно поднимается внутри — предчувствие было слишком отчётливым, слишком знакомым.

Дверь служебного кабинета распахнулась.

Картина внутри ударила сразу — без предупреждения.

Оба жандарма лежали на полу. Неподвижно. Их глаза были широко раскрыты, словно застывшие в последнем мгновении ужаса, но зрачки не реагировали, не двигались. В комнате стоял густой, липкий запах гниения — тяжёлый, удушающий, не оставляющий сомнений.

Талия инстинктивно прикрыла нос рукавом.

— Господи… — вырвалось у неё почти шёпотом.

Она быстро взяла себя в руки, присела и осмотрела их одним быстрым, профессиональным взглядом.

— Помогите мне, — сказала она уже твёрдо. — Их нужно положить рядом. По отдельности я не справлюсь… попробую лечить сразу двоих.

Альден ничего не спросил. Он молча подошёл к Эрнесту, взял его за руки и подтащил ближе к телу Гранта. Когда он отпустил, руки Эрнеста с глухим стуком упали на каменный пол.

— Поаккуратнее можно? — бросила Талия, не открывая глаз.

— Ну уж простите, госпожа, — сухо отозвался Альден. — Так вышло.

Талия села на пол между ними, скрестив ноги, и закрыла глаза. Её лицо стало неподвижным, дыхание — ровным, глубоким. Она собирала силы, уходила внутрь себя, туда, где страху не было места.

— А от меня тоже так пахло? — негромко спросил Альден.

— Хуже, — не открывая глаз, ответила Талия. — Закройте дверь. И проследите, чтобы никто не вошёл.

Альден хмыкнул, но спорить не стал. Он развернулся, плотно закрыл дверь кабинета и остался стоять рядом, прислушиваясь — уже без тени насмешки в лице.

Талия протянула руки, держа одну ладонь над Эрнестом, другую — над Грантом.
Из её пальцев полился плотный, почти осязаемый белый свет — не мягкое свечение, а густой поток силы. Он проникал в тела мужчин, медленно наполняя их изнутри, словно вытесняя тьму шаг за шагом.

Прошла минута. Потом другая.
Слишком долго.

Талия сжала зубы. В груди нарастала тревога.

И вдруг из носа и ушей обоих мужчин потекла чёрная, вязкая жижа — густая, зловонная, словно сама смерть покидала их тела. Талия не дрогнула. Она продолжала сидеть неподвижно, удерживая свет, не позволяя ему ослабнуть ни на мгновение.

Альден замер у двери, не сводя с неё глаз.

— Со мной было так же? — тихо спросил он.

Ответа не последовало.
Для Талии сейчас существовали только двое мужчин на полу и тонкая грань между жизнью и смертью. Время тянулось мучительно медленно. Прошло почти час — руки у неё дрожали, дыхание стало прерывистым, свет всё ещё лился, но уже с усилием. Чёрная жижа текла всё слабее, капля за каплей, пока наконец не исчезла совсем.

Лица Эрнеста и Гранта порозовели.
Грудь начала подниматься ровнее.
Глаза медленно, неуверенно задвигались под веками.

— Что… происходит?.. — едва слышно прошептал Грант.

Талия опустила руки. На её губах мелькнула слабая, измученная улыбка.

— Успели… — прошептала она.

Сил больше не осталось.
Её тело качнулось — и она упала на пол рядом с ними, потеряв сознание.
Альден быстро бросился к ней, подхватил на руки — лёгкую, почти невесомую — и осторожно перенёс к дивану у стены. Положил, стараясь не причинить боли, расправил складки платья, словно это могло хоть немного помочь. Талия лежала с закрытыми глазами, ресницы дрожали, дыхание было слабым, неровным.

— Боги… — хрипло выдохнул он, наклоняясь к ней. — Ты сожгла весь запас своей магии… весь, до последней искры.

Он провёл рукой по её холодному запястью, прислушиваясь к пульсу.

— Нет… — пробормотал Альден, скорее себе, чем ей. — Ты не ведьма. Ведьма так не поступит. Ведьма бы выбрала себя.

Он выпрямился, на мгновение потеряв привычную уверенность. В его голосе впервые прозвучала растерянность.

— Что мне делать?.. Что мне делать с тобой… со всеми вами?.. — Он снова наклонился к ней, почти умоляюще. — Очнись, Талия. Я правда не знаю, что делать без тебя.

С пола послышалось движение. Эрнест и Грант, ещё шатаясь, поднимались на ноги, держась за стены и мебель. Мир для них словно возвращался рывками — запахи, свет, боль в мышцах.

— Что… происходит? — спросил Эрнест, пытаясь сфокусировать взгляд.

Он заметил Талию на диване, бледную, неподвижную. Рядом — Альдена, слишком напряжённого, слишком близко сидящего. Взгляд Эрнеста потемнел.

— Объясните, мистер Альден Край, — уже жёстко произнёс он, — что всё это значит?

Альден даже не обернулся. Его голос был спокойным, но в нём звенела сталь.

— Это значит, — сказал он, — что госпожа травница только что вырвала вас обоих из лап смерти. Ценой собственной силы. Ценой сознания.

Он наконец повернулся к ним.

— Так что не стойте как истуканы. Принесите воды. И немедленно позовите лекаря! Быстро!!!

Эрнест, всё ещё ощущая слабость, кивнул и, прихрамывая, налил воды, подал стакан Альдену. Грант, держась за стену, вышел из кабинета, почти бегом направившись на поиски лекаря.

Альден снова сел рядом с Талией, осторожно приподнял её голову и смочил губы водой, следя, чтобы она не захлебнулась.

— Держись… — тихо сказал он, уже без всякого высокомерия, без шуток. — Ты слишком многое сделала, чтобы я позволил тебе уйти.

Минуты тянулись мучительно медленно, каждая — как отдельный удар сердца. Альден шагал по кабинету, останавливался, снова начинал ходить, то и дело бросая взгляд на неподвижную фигуру Талии.

— Да где же носит этого лекаря… — раздражённо процедил он, в очередной раз посмотрев на дверь. — Тут, похоже, и правда работаем только я да вы двое.

Эрнест стоял у стола, всё ещё сжимая в руках кувшин с водой, будто боялся выпустить его — словно это был последний якорь реальности. Он молчал, но взгляд его то и дело возвращался к дивану.

Вдруг дверь распахнулась.

В проёме появился Грант, а следом за ним — жандармейский лекарь. Мужчина лет пятидесяти, с коротко подстриженными седыми волосами и живыми, внимательными глазами. В уголках глаз — весёлые морщинки, резко контрастирующие с общей военной выправкой. Он держался прямо, уверенно, будто даже стены жандармерии знали и уважали его шаг. На нём была тёмная мантия, а в руках — потёртая кожаная сумка, набитая склянками, инструментами и свёртками.

— Что у нас тут? — деловито спросил он, окинув взглядом напряжённое лицо Альдена, затем — девушку на диване.

— Эти двое были отравлены ядом паука Архана, — коротко ответил Альден, кивнув в сторону жандармов. — Она их вылечила. Но при этом… — он на мгновение запнулся, — сожгла весь запас своей магии. Потеряла сознание. Вот.

Он развёл рукой, словно показывая: результат перед вами.

— Так, ясно, — быстро сказал лекарь и тут же повернулся к Эрнесту и Гранту. — А вы двое — в лазарет! Немедленно! Я  позже вас осмотрю, проверю кровь.

— Но… — начал было Эрнест.

— Никаких «но», — отрезал лекарь. - Быстро!

Жандармы переглянулись, кивнули и, всё ещё пошатываясь, вышли, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— А теперь, — лекарь повернулся к дивану, — посмотрим на вас, леди.

Он присел рядом с Талией, поставил сумку на пол и начал действовать спокойно, уверенно, без суеты. Коснулся её лба — холодный. Осторожно приоткрыл веки, заглядывая в глаза, словно ища там нечто большее, чем просто зрачки. Затем взял её за руку, нащупал пульс и замер, прислушиваясь.

Альден отошёл к окну, но так и не смог отвернуться — он наблюдал за каждым движением лекаря, будто от этого зависел исход.

Прошло несколько долгих секунд.

— Скажите, — наконец произнёс лекарь, не поднимая взгляда, — вы уверены, что она использовала магию?

Альден резко повернулся.

— А что не так? — спросил он настороженно, нахмурившись.

Лекарь пожал плечами, всё ещё держа руку Талии.

— Да вот… не знаю. Магии в ней нет. Совсем. И, судя по всему, никогда не было.

В кабинете повисла тяжёлая тишина.

— Как это — нет? — Альден сделал шаг вперёд. — Я видел. Собственными глазами. Свет. Исцеление. Яд выходил из тел.

— Не сомневаюсь, что вы что-то видели, господин инквизитор, — спокойно ответил лекарь, наконец подняв на него взгляд. — Но я вас уверяю: перед нами обычная девушка. Без магического источника. Без дара. Ни искры.

Он осторожно уложил руку Талии обратно и встал.

— Она истощена до предела. Но не магически — иначе. Пусть поспит, наберётся сил. Организм сделал невозможное… каким способом — вопрос отдельный. Но жить она будет.

Альден молчал. Его взгляд метался между лекарем и Талией. Мысли, привыкшие к чётким схемам — маг, ведьма, источник, дар — рушились одна за другой.

— Без магии… — тихо повторил он, скорее себе. — Тогда кто же ты, Талия?..
В памяти Альдена вдруг всплыл её маленький домик на лесной полянке — тёплый, утопающий в зелени, будто выросший из самой земли. И её слова, сказанные тогда почти шутливо, почти несерьёзно: я нимфа, сбежавшая с Олимпа. Тогда он усмехнулся, списал всё на игру, на странность травницы, на её любовь к мифам и старым историям.

Нимфа… Олимп… боги.

Сказки. Легенды для детей и поэтов. То, во что невозможно поверить здравому человеку.

И всё же сейчас она лежала перед ним — обычная девушка, без малейшей искры магии, как утверждал лекарь. И эта самая обычная девушка только что сделала то, на что не всякий сильный маг способен: вырвала троих мужчин из лап верной смерти. Без ритуалов. Без источника. Без платы, кроме собственной жизни.

Так не бывает, — упрямо твердил разум.
Но это было, — холодно отвечала реальность.

— Неужели ты и вправду… — мысленно начал он и тут же оборвал себя. — Нет. Этого не может быть.

Мысли его оборвал слабый, едва различимый стон.

Альден вздрогнул, тут же оказался рядом с диваном, опустился на край, наклонился к ней. Дыхание Талии было неровным, губы едва шевелились.

— Нет… — прошептала она, будто споря с кем-то невидимым. — Прости меня, Зевс… но я не хочу быть женой Пану… я люблю другого…

Слова ударили неожиданно сильно.

Альден наклонился ещё ниже, прислушиваясь, сердце на мгновение сбилось с ритма.

Другого?.. Кого?

Имя должно было прозвучать — и он сам не понял, почему задержал дыхание.

— Мужчину, человека, — выдохнула она уже отчётливее.

Он резко выпрямился, будто его окатили холодной водой.

В этот момент Талия распахнула глаза. Взгляд был ясным, удивлённым, совсем не сонным.

— Что… что случилось? — тихо спросила она, глядя прямо на него.

Альден всё ещё сидел слишком близко, слишком напряжённо, словно не до конца вернулся из своих мыслей. В голове эхом отдавались её слова, и он смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Ничего, — наконец выдавил он, чуть хрипло. — Вы… вы были без сознания. Всё уже позади.

Но взгляд его не отпускал её.

Кого она любит?
Талия медленно приподнялась, опираясь ладонями о край дивана. Голова гудела так, словно она  провела ночь на шумной студенческой пирушке в академии: тяжёлая, звенящая, с тупой пульсацией где-то за висками. Комната слегка покачивалась, предметы будто плыли, не желая сразу вставать на свои места.

— Вы что… мне спиртное дали? — хрипло вырвалось у неё, и она попыталась усмехнуться, но вышло неубедительно.

Альден внимательно смотрел на неё, не отводя взгляда.

— А вы не помните? — осторожно спросил он.

— Помню? — Талия нахмурилась, закрыла глаза на секунду, пытаясь собрать рассыпающиеся осколки воспоминаний. Лес… река… боль… тьма… — Помню… — она резко открыла глаза. — Где Эрнест? И тот второй… ? Что с ними? Мы успели?

В её голосе впервые прозвучал настоящий страх.

— Тише, — мягко, но уверенно сказал Альден, делая успокаивающий жест рукой. — Всё хорошо. Вы успели. Ты… ты их спасла.

Он сделал короткую паузу, словно подбирая слова, и Талия сразу это почувствовала. Сердце внутри сжалось.

— И… если ты сейчас в состоянии, — продолжил он, уже серьёзнее, — я хотел бы задать тебе несколько вопросов.

Талия опустила взгляд на свои руки. Они слегка дрожали. Мысли заметались с пугающей скоростью, сталкиваясь, путаясь, поднимая панику из самой глубины.

Он видел. Он всё видел. Свет, раны, яд…
Теперь он решит, что я ведьма. Инквизитор. Он обязан так решить.

Она медленно подняла глаза и встретилась с его взглядом.

— Спрашивайте, — тихо сказала она.

Альден пододвинул стул ближе к дивану и сел напротив, так близко, что между ними почти не осталось расстояния.

— Скажи мне, Талия, — начал он негромко, — что произошло в Кернеле?

Она вздрогнула от одного этого слова.

— Как так вышло, — продолжал он, не повышая голоса, — что в доме, где ты жила, под твоим именем была арестована женщина… и впоследствии казнена?
Почему при обыске в твоём доме был найден амулет — точно такой же, как у пострадавших?

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Расскажи мне всё. Ничего не скрывая.

Талия чувствовала, как холод поднимается откуда-то изнутри, сжимая грудь.

— И… — добавил он, уже мягче, почти человечески, — не бойся меня. Я не пришёл тебя обвинять. Я хочу разобраться. И… помочь тебе.

Он смотрел прямо, открыто.

— Я понял, что ты не имеешь отношения ни к ведьмам, ни к колдунам. Ты не владеешь магией — по всем законам, по всем признакам.
Но то, что я сегодня видел… — он чуть качнул головой, словно до сих пор не верил. — Это была магия. Чистая. Невозможная.

Он наклонился чуть ближе.

— Прошу тебя, Талия. Ответь мне честно.

Талия на мгновение замолчала, словно собираясь с духом. Плечи её едва заметно напряглись, дыхание стало глубже, но ровнее — она явно заставляла себя говорить спокойно.

— В Келене… — начала она после короткой паузы. — Я правда не знаю, как та женщина оказалась у меня в тот день. С самого раннего утра я ушла в лес — собирала травы, как обычно. Вернулась уже затемно.

Она подняла глаза на Альдена, и в них мелькнуло растерянное, почти уязвимое выражение.

— Дом был перевёрнут. Всё — вверх дном. Полки, сундуки, стол… беспорядок такой, будто там что-то лихорадочно искали. Я тогда удивилась, даже испугалась. Подумала… — она на секунду замялась, — что, может быть, кто-то из города приходил за снадобьем. Не застал меня и решил искать сам. Такое уже бывало.

Талия сжала пальцы, переплетая их на коленях.

— А потом я узнала, что в моём доме арестовали женщину. Что её… — она сглотнула, — казнили. Я не понимала, как это возможно. Я её не видела. Я не знаю, зачем она пришла. Может… за помощью, советом, лекарством. А может — вовсе не ко мне. Я не знаю.

Альден слушал молча, не перебивая, но, когда она закончила, заговорил сам — низко и глухо:

— Я наводил справки о ней.

Талия подняла голову.

— Я не выносил приговор о казни, — продолжил он. — И долго не мог понять, как так вышло, что вообще кого-то казнили под твоим именем. Это не давало мне покоя.

Он на секунду отвёл взгляд, будто вспоминая.

— И я узнал странную вещь. Эта женщина не была жительницей Келена. Она вообще… ниоткуда. Ни записей, ни родни, ни прошлого. На допросе, как мне доложили, она утверждала, что именно она — та самая травница, которую искали.

Талия нахмурилась, медленно качнув головой.

— Странно… — тихо сказала она.

— Более чем, — согласился Альден. Его взгляд снова стал цепким. — А амулет? Что насчёт него? Тебе о нём что-нибудь известно?

— Да, — ответила Талия без колебаний. — Этот амулет я сняла с Эрнеста. С помощью аптекаря. Нам это далось нелегко.

Она чуть подалась вперёд, словно стараясь, чтобы он понял всю серьёзность её слов.

— Я хотела отдать его вам. Сразу. Но вас не оказалось на месте. Поэтому я унесла амулет домой — чтобы исследовать его.

Голос её стал увереннее, почти профессиональным.

— Я дала Эрнесту напиток, открывающий все воспоминания. Даже те, что были стёрты магией.
Этот амулет именно так и работает: он лишает владельца памяти и заставляет исполнять желания своего создателя. Не приказывая напрямую — мягко, исподволь. Человек думает, что поступает по своей воле… но это не так.

Она замолчала, глядя на Альдена прямо и честно, словно больше не могла и не хотела ничего скрывать.

— Но почему вас так заинтересовал этот амулет? — тихо, но настойчиво спросил Альден. — Я заметил это ещё в первый раз, когда мы сняли подобный амулет с чудовища.

Талия снова замолчала. Говорить — нет. Не сейчас. Мысли стучали в голове, как молотки по наковальне, не давая ухватиться ни за одну из них. Она нахмурилась и, прикрыв глаза, прижала ладони к вискам, словно пытаясь удержать голову от раскола.

— Что с вами? Вам плохо? — тут же спросил Альден, подаваясь вперёд.

— Голова… немного болит, — ответила она глухо, не открывая глаз.

— Хорошо, — сказал он после короткой паузы. — Тогда продолжим этот разговор позже.

— Нет, — резко возразила Талия и опустила руки. — Лучше сейчас.

Она посмотрела на него прямо, и в этом взгляде больше не было колебаний — только усталость и обречённая решимость.

— На том амулете… стоят мои руны.

Альден застыл.

— Что?.. — только и смог выдавить он.

Талия медленно кивнула.

— Да. Мои. Но в перевёрнутой форме.

Она перевела дыхание и заговорила тише, словно открывая запретную тайну.

— Я не ведьма. И не маг. Я уже говорила вам… я нимфа. У нас есть свои руны. Их знают только на Олимпе — и то не все. Верховным богам до них нет дела, они слишком заняты своими войнами, союзами и интригами.

Её голос дрогнул, но она продолжила:

— А вид чудовищ, с которыми мы сталкивались… всех этих существ с амулетами… навёл меня на одну мысль. Их посылают за мной.

Талия сжала пальцы, побелевшие от напряжения.

— Но получив описание, заколдованный разум понимает лишь общие черты. Вот почему стали пропадать девушки. Молодые. Светловолосые. Похожие на меня.

Она на мгновение закрыла глаза.

— Меня ищет Пан. Мой жених. И совсем не для того, чтобы повести меня к алтарю..

Слова падали тяжело, как камни.

— Я сбежала с Олимпа. Нарушила все законы. Пошла против воли Зевса. Я оставила Пана у алтаря в день свадьбы… — её голос стал почти шёпотом, — на которой присутствовали все боги.

Талия замолчала, глядя в пустоту перед собой.

— Если меня найдут… — наконец произнесла она, не поднимая взгляда, — не будет никакого радостного воссоединения семьи. Самое лучшее, о чём я смогу мечтать, — это смерть.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Альден смотрел на неё, пытаясь осмыслить услышанное, принять невозможное и понять, что теперь делать с этой правдой.

В комнате повисла тишина. Первым её нарушил Альден.

— Как давно это произошло?.. — спросил он негромко. — Когда ты сбежала с Олимпа?

Талия глубоко вздохнула, будто собираясь с силами, и медленно опустила взгляд.

— Я не знаю, — ответила она после паузы. — Я не помню, сколько времени живу здесь. Часть памяти вернулась ко мне только в день окончания обучения в академии. До этого… всё было словно в тумане.

Она на мгновение прикрыла глаза, и в её голосе послышалась усталость.

— Амулет, который я украла у Гермеса, перенёс меня в этот мир. Но он взял плату, — Талия горько усмехнулась. — Мою память. Почти всю. Я не помнила, кто я, откуда пришла, что оставила позади. Лишь знала, что не могу возвращаться.

Альден молчал, не перебивая.

— Со временем память начала возвращаться. Медленно, обрывками. А вместе с ней… — она опустила взгляд на свои ладони, — проснулась сила. И именно она привлекла Пана.

— Значит, ты уехала из Кернеля, чтобы скрыться от своего жениха? — тихо спросил Альден.

Талия кивнула.

— Я думала, что там стало опасно. Что если задержусь, он найдёт меня. Я надеялась затеряться, стать незаметной.

Альден сжал челюсти.

— Но сегодня ты использовала свою силу, — произнёс он. — Чтобы спасти их… чтобы спасти меня.

Талия подняла на него взгляд, в котором смешались страх и вина.

— Я не могла иначе.

— Они придут за тобой? — спросил он прямо.

Она пожала плечами.

— Я не знаю. Очень надеюсь, что нет, — тихо ответила Талия.

Альден медленно наклонился к ней ближе. Его голос стал почти шёпотом, но в нём не было сомнений.

— Не бойся. Я защищу тебя. Никакой Пан не причинит тебе вреда. А за все смерти, за всех пострадавших… он ответит.

Он замолчал, глядя ей прямо в глаза, и в этот момент Талия впервые почувствовала не только страх, но и странное, непривычное чувство — словно рядом с ней стоял человек, готовый пойти против богов.

— Как чувствует себя наша больная? — услышали они, и Альден резко обернулся.

К ним приближался лекарь, тот самый, что недавно осматривал Талию. Он шагал неторопливо, с привычной для человека его профессии уверенностью, держа руки за спиной.

— Спасибо, уже лучше, — ответила Талия и попыталась выпрямиться, но тут же поняла, что силы ещё не до конца вернулись.

— Это хорошо, — кивнул он удовлетворённо. — Я лекарь жандармерийского лазарета. Меня зовут Виарм Фарт.

— Талия, — мягко улыбнулась она в ответ.

— Что с парнями? — строго спросил Альден, вперив в лекаря внимательный, почти требовательный взгляд.

Виарм усмехнулся краешком губ, словно такой тон был ему хорошо знаком.

— О-о, с ними всё в полном порядке. Яда в крови я не обнаружил, но то, что он был — могу сказать точно. Остались лишь слабые остаточные проявления, ничего серьёзного. Полежат под наблюдением пару дней — и будут как новенькие.

Альден слегка кивнул, принимая ответ, но лекарь уже перевёл взгляд на Талию, в его глазах загорелся живой профессиональный интерес.

— А вот вы, милочка, поделитесь со мной своим секретом, — сказал он с добродушной настойчивостью. — Как вам удалось очистить их от яда? Яд этих пауков тем и страшен, что его почти невозможно сразу определить, не говоря уже о том, чтобы вывести так быстро.

Талия на мгновение замерла и взглянула на Альдена — быстрым, осторожным взглядом, словно молча спрашивая разрешения. Альден едва заметно, но решительно покачал головой. Лекарь же внимательно наблюдал за ней, явно ожидая ответа.

— Я… я даже не знаю, — сказала Талия после короткой паузы. — Моя бабушка была ведуньей. Это её старое заклинание. Я… случайно вспомнила и решила попробовать.

— О-о, — с искренним интересом протянул Виарм. — Значит, вы внучка ведуньи. Тогда многое становится понятным.

Он задумчиво кивнул сам себе и продолжил, словно читая лекцию:

— Сейчас ведуний почти не осталось. А если и есть где-то — прячутся. Боятся. Ведунья — та, что ведает тайны леса, живёт в согласии с силами природы и использует их во благо. Но с тех пор как появилась инквизиция и началась охота на ведьм… без разбора стали грести всех под одну гребёнку.

Он вздохнул.

— Теперь мне ясно, почему вы, не имея собственной магии, смогли спасти этих парней. И понятно ваше состояние. Видимо, вы не унаследовали силу вашей бабушки полностью, но в экстренных случаях получаете от неё поддержку. Как сегодня.

Виарм тепло улыбнулся.

— Поблагодарите её. Отнесите букетик цветов на её могилку.

— Непременно, доктор, — улыбнулась Талия, склонив голову.

А Альден слушал его вполуха, глядя на Талию и думая про себя: Ну и завернул же он. Но эта версия была удобной. Даже слишком. Талия оставалась вне подозрений — и это главное.
А с Паном… с этим он разберётся сам.
Дверь закрылась, и в комнате стало тише, будто вместе с лекарем ушло напряжение.

— Как ты? — спросил Альден, подходя ближе.

— Спасибо, уже хорошо, — ответила Талия. Её голос всё ещё был слабым, но уверенность постепенно возвращалась.

— Здесь не самое гостеприимное место, — сказал он после короткой паузы. — Я отвезу вас домой.

— Спасибо, — тихо ответила она.

Альден приоткрыл дверь и позвал:

— Дежурный!

Тот появился почти мгновенно.

— Да, господин?

— Подготовьте экипаж. Я отвезу девушку домой. Ей сейчас нужен покой и отдых.

— Хорошо, господин, — отчеканил жандарм и поспешно удалился.

Альден вернулся к Талии, задержался рядом, словно подбирая слова.

— Спасибо тебе, — сказал он наконец. — Сегодня ты спасла наши жизни, рискуя своей.

Талия улыбнулась, тепло и немного смущённо, и опустила глаза, скрывая чувства, которые пока не решалась назвать даже себе.

Капли дождя мерно стучали по крыше, а прохладный ветерок врывался в приоткрытое окно, лениво колыхая полупрозрачные шторы. Талия открыла глаза и тут же поёжилась, натягивая одеяло почти до самого носа. Воздух был свежим, пах дождём и мокрой землёй.
«Неужели дождик…» — сонно мелькнуло в голове.
Она медленно огляделась и замерла. Потолок, стены, знакомая тень от балки — всё было таким родным.
— Я… дома? В своей кровати? — прошептала она, сама себе не веря.
События последнего дня помнились удивительно чётко: раны Альдена, чёрная вязкая жижа, лечение в жандармерии, Эрнест и Грант, истощение, тяжесть в теле, лекарь, настойчиво просивший научить его «заклинанию». Всё это было ясно, будто случилось вчера.
А вот момент возвращения — пустота. Ни дороги, ни экипажа, ни того, как она переступила порог собственного дома.
«Наверное, инквизитор меня привёз…» — решила Талия, чувствуя странное спокойствие при этой мысли.
Она осторожно поднялась с постели. Тело было слабым, но послушным, словно после долгой болезни. Натянув платье, она привела в порядок волосы и, придерживаясь за перила, спустилась вниз.
В гостиной, у окна, в кресле сидела Милена. В руках у неё была книга, но, судя по рассеянному взгляду, она давно не читала, а просто перелистывала страницы.
— Милена! — вскрикнула Талия.
Подруга вздрогнула, подняла голову — и тут же вскочила на ноги.

— Талия! — радостно выдохнула она и быстро подошла ближе. — Наконец-то! Я так рада тебя видеть!
— Мы уже переживали за тебя, — мягко сказала Милена.
— Почему переживали? — удивилась Талия.
Милена посмотрела на неё так, словно та задала самый странный вопрос на свете.
— Потому что ты уже неделю лежала без сознания.
— Неделю?.. — Талия медленно опустилась на край стула.
— Да, — кивнула Милена. — Эрнест дежурил возле тебя по ночам. А господин инквизитор… он почти каждый день заходил, спрашивал, как ты.
— Вот как… — протянула Талия, пытаясь осмыслить услышанное. — Значит, я… неделю просто спала?
— Именно, — подтвердила Милена. — Мы уже хотели звать доктора, но Альден Край сказал, что лекарь тебя осматривал и что тебе нужно просто восстановиться.
Талия невольно улыбнулась. Тепло разлилось внутри — тихое, неожиданное.
— Ну, — сказала она, поднимаясь, — значит, восстановилась. И знаешь… я ужасно хочу есть. Прямо очень-очень.
Милена рассмеялась — облегчённо, по-настоящему.
— Тогда сиди, — сказала она и тут же побежала на кухню.

Вскоре они уже сидели за маленьким столиком в гостиной. Чай тихо парил в глиняных чашках, наполняя комнату уютным травяным ароматом, а на блюде между ними лежала ещё тёплая выпечка — румяная, с хрустящей корочкой. Дождь за окном всё ещё шелестел, но теперь его звук казался не тревожным, а почти убаюкивающим.
— Знаешь, — начала Милена, обхватывая чашку ладонями, — я так испугалась… Когда тебя привёз инквизитор. Ты была совсем бледная, холодная, будто не живая. А потом ещё Эрнест пришёл… еле на ногах держался.
Она покачала головой, будто вновь переживая тот момент.
— В городе теперь только об этом и говорят. Ходят слухи, что кто-то специально привёз пауков-арханов и выпустил их в наш лес. Говорят, хотели напугать людей… или кого-то выманить. А вы их уничтожили. Все до единого. Спасли город, рискуя собой.
Талия тихо рассмеялась, отпивая чай.
— Какие из меня герои, Милена… — покачала она головой. — Я просто подлечила настоящих героев. Вот и всё.
— Не важно, — упрямо ответила Милена, чуть нахмурившись. — Ты спасла им жизнь. И пусть хоть кто-нибудь теперь посмеет назвать тебя ведьмой. В этот раз они будут иметь дело со мной.
Она воинственно выпрямилась, а потом тут же смягчилась, заметив улыбку Талии.
Талия смотрела на подругу с тёплой, почти детской радостью. Сердце наполнялось благодарностью — за этот дом, за чай, за простые слова поддержки. Милена тем временем говорила без умолку: перескакивала с городских слухов на цены на муку, потом на то, как соседка снова сушила бельё прямо под дождём, потом вспоминала, как Эрнест ругался с пекарем.
Голос её лился непрерывным потоком, живым и настоящим, а Талия лишь слушала, улыбаясь, чувствуя, как вместе с каждым глотком чая и каждым словом подруги к ней возвращается что-то очень важное — ощущение дома, покоя и жизни, за которую действительно стоило бороться.
Дождь шёл не переставая, к вечеру лишь усилившись, словно сами небеса услышали тайные молитвы людей и решили пролить на землю всё, что копили долгими днями. Потоки воды бежали по улицам, превращая дороги в бурлящие ручьи, а в воздухе стоял влажный, тяжёлый запах грозы. Гром перекатывался над городом глухими ударами, и яркие молнии вспарывали тёмные тучи, на мгновения озаряя мир холодным, почти белым светом.

Дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появился Эрнест — промокший до нитки. С его волос капала вода, тёмная ткань жакета прилипла к плечам. Он молча снял фуражку, отдал её служанке вместе с верхней одеждой и замер, будто забыв, зачем пришёл. Его взгляд остановился на девушках, сидящих у камина, и в следующее мгновение на лице проступило неверие, сменившееся радостью.

— Талия! — выкрикнул он.

Он бросился вперёд почти бегом. Талия, улыбаясь, поднялась с кресла, не успев сделать и шага, как Эрнест уже был рядом. Он схватил её в объятия, крепко, почти отчаянно, и, подхватив, закружил.

— Ты очнулась… ты поправилась… — шептал он, словно боялся, что она может исчезнуть, если он скажет это вслух слишком громко.

— Отпусти её сейчас же! — возмущённо воскликнула Милена. — Она ещё слабая, а ты вздумал её крутить!

Эрнест тут же поставил Талию на ноги, смущённо улыбнувшись.

— Здравствуй, Эрнест, — мягко сказала Талия. — Я так рада тебя видеть. Так рада, что ты здоров.

— Благодаря тебе, — ответил он серьёзно, не отводя взгляда. — Если бы не ты…

Он замялся, а потом, будто вспомнив что-то важное, добавил:

— А знаешь… твой инквизитор каждый день сюда наведывался. Сидел возле тебя часами. И ужасно злился, когда я возвращался со службы и буквально выпроваживал его за дверь.

Милена рассмеялась, прикрывая рот ладонью:

— Да, это было настоящее представление. Они смотрели друг на друга так, будто готовы были сцепиться прямо на пороге.

Талия улыбалась, глядя на них обоих. На Эрнеста — живого, тёплого, настоящего. На Милену — шумную, заботливую, бесконечно родную. Как же ей повезло встретить в этом мире именно их.

И всё же где-то на краю сознания вновь всплыло другое лицо — серьёзное, внимательное, с тенью тревоги во взгляде.

Альден приходил каждый день… зачем? Поверил ли он ей? Перестал ли видеть в ней ведьму?

«Надо будет поговорить с ним», — подумала Талия, пока вокруг звучал смех, потрескивали дрова в камине, а за окнами бушевала гроза.

глава 30

Солнечный луч — золотистый, тёплый и безжалостно яркий — пробился сквозь плотные шторы и упал прямо ему на лицо. Альден поморщился, зажмурился и отвернулся, словно от удара. После вчерашнего ливня этот свет казался насмешкой, слишком живой и радостной для его состояния.

За окном просыпался город — омытый, обновлённый, будто заново рождённый. Крыши домов сверкали влажным блеском, отражая высокое, удивительно чистое небо. Из приоткрытого окна тянуло свежестью: запах мокрого камня, тонкий дымок от ещё не остывших очагов и сладковатый, едва уловимый аромат цветущего где-то поблизости жасмина.

Альден лежал на добротной широкой кровати в своей комнате — просторной, уютной, без всяких излишеств. Всё здесь было ровно таким, каким он предпочитал: функциональным, спокойным, лишённым лишних деталей. Место, где можно было думать. И где мысли сегодня отказывались быть спокойными.

Воспоминания накрыли его волной.

Травница. Талия.
Вчера… он так и не смог к ней зайти. Служба, отчёты, бесконечные формальности. И, конечно, этот Эрнест — «горе-жених», как Альден упрямо называл его про себя.

Он резко повернулся на другой бок, натянул одеяло почти на голову и закрыл глаза, надеясь отгородиться от мыслей. Но вместо тишины пришли другие образы.

Солнечный день.
Река.
Холодная вода, скользящая по коже.
И — она.

Он был под действием яда, да. Тело слушалось плохо, разум плыл, но память… память ничего не упустила.

«Я с ней флиртовал…» — с горьким удивлением подумал он.
«Я?.. Нет. Этого не может быть».

И всё же он помнил каждое слово. Тон. Улыбку. Слишком лёгкую, слишком откровенную для инквизитора.

Он вспомнил, как она резко отвернулась, когда он вышел из воды — абсолютно голый, даже не подумав прикрыться.
— О боги… — простонал Альден сквозь зубы, уткнувшись лбом в подушку.

Вспомнилось, как её взгляд задержался на его груди, на ранах — слишком внимательный, слишком сосредоточенный. Не смущённый, а оценивающий, профессиональный… и всё равно почему-то обжигающий.

И её руки.
Сильные. Упрямые.
Как она буквально тащила его прочь от тропинки, не слушая возражений, не оставляя ему выбора.

Стыд — острый, внезапный, совершенно неуместный — смешался с тяжёлой, глухой тревогой.

Альден лежал, глядя в темноту под сомкнутыми веками, и в голове снова и снова звучал один и тот же вопрос:

Что она скажет, когда очнётся..

Альден резко поднялся, подошёл к умывальнику и плеснул в лицо ледяной воды. Холод обжёг кожу, заставив окончательно проснуться и хоть немного вытеснить навязчивые образы, что с самого утра лезли в голову. Он выпрямился и посмотрел на своё отражение в зеркале над умывальником.
Оттуда на него смотрел мужчина с растрёпанными тёмными волосами, усталыми глазами и неровной щетиной, успевшей за эти дни придать лицу хищную, почти дикарскую суровость.
— Ну и видок… — пробормотал он с кривой усмешкой.
Взяв бритву, Альден начал бриться аккуратно и сосредоточенно, как будто это простое действие могло привести мысли в порядок. Лезвие скользило по коже, оставляя за собой привычное ощущение контроля. Сегодня он обязательно пойдёт к ней. Эта мысль была твёрдой, почти упрямой. А если там окажется этот… жених…
Он на мгновение сжал челюсти.
— Клянусь, я его прибью, — процедил он сквозь зубы, даже не осознавая, сказал это вслух или только подумал.
Мысль о том, что Эрнест живёт в одном доме с Талией, поднимала в его груди настоящую бурю. Альден пытался отгородиться от неё, загнать поглубже, не давать имени этому чувству, но оно снова и снова прорывалось наружу, не желая подчиняться разуму.
Ревность.
Да, пора было признаться себе — это была именно она.
Резко выдохнув, Альден ударил кулаком по краю умывальника. Тот глухо задрожал, отозвавшись эхом в тишине комнаты. Он закрыл глаза на секунду, заставляя себя успокоиться.
— Вечером, — твёрдо сказал он сам себе. — Вечером я пойду к ней.
Но сейчас… сейчас была служба. Жандармерия. Обязанности, от которых не спрячешься и которые никто не отменял, даже если весь мир внутри тебя был перевёрнут.

Талия ещё нежилась в постели, позволяя себе редкую роскошь — никуда не спешить. Дождь, ливший вчера весь день и всю ночь, наконец отступил, и утро встретило её тишиной и светом. За окном деревья стояли особенно красивыми — свежие, ярко-зелёные, их листья поблёскивали на солнце каплями воды, словно усыпанные стеклянными бусинами. Из открытого окна в комнату влетал лёгкий, нежный ветерок, пахнущий мокрой землёй, листвой и чем-то чистым, почти весенним.

Талия улыбнулась этому утру, глубоко вдохнула и, чуть поёжившись, натянула одеяло до самого подбородка. Тело ещё помнило слабость, но она была уже мягкой, не пугающей — той, что бывает после долгой болезни, когда силы медленно, но верно возвращаются.

Дверь её комнаты тихо приотворилась.
— Таль, ты спишь? — осторожно, почти шёпотом, донёсся голос Милены.

— Уже нет, — лениво отозвалась Талия, не открывая глаз. — Но вставать совсем не хочется… я бы так и лежала тут весь день.

Она зевнула, повернулась на бок и посмотрела на подругу. Милена стояла в дверях — собранная, непривычно серьёзная, хотя в её взгляде всё равно мелькала та самая живая искорка, которую Талия знала и любила.

— Вставай, — сказала Милена уже твёрже. — У меня к тебе серьёзный и срочный разговор.

Талия тут же приподнялась на постели, настороженно нахмурившись.
— Что-то случилось?

Милена лишь загадочно улыбнулась и покачала головой.
— Узнаешь в гостиной, за завтраком. Поторапливайся, мы тебя ждём.

И, не добавив ни слова, она вышла, прикрыв за собой дверь.

Талия осталась сидеть на кровати, глядя в пустоту. Сердце неприятно сжалось. Мысли закружились, сталкиваясь и путаясь: «Мы»? Кто ещё? Почему такой тон? Она быстро встала, надела платье, наспех привела в порядок волосы и, чувствуя, как внутри нарастает тревожное ожидание, направилась в гостиную, всё сильнее задаваясь одним и тем же вопросом:

Что же там произошло?..

Спустившись в гостиную, Талия сразу почувствовала странное напряжение. Эрнест и Милена сидели за столом напротив друг друга, наклонившись чуть ближе, чем требовалось бы для обычного разговора, и о чём-то тихо переговаривались. Их голоса смолкли в ту же секунду, как только она появилась на последней ступеньке лестницы.
— Доброе утро, — сказал Эрнест, поднимаясь ей навстречу. В его голосе слышалась мягкость и явная забота. — Как ты себя чувствуешь?
— Спасибо… хорошо, — ответила Талия, всё ещё присматриваясь к ним обоим. — Так что за срочная новость у тебя, подруга?
Милена расплылась в широкой, почти торжественной улыбке, но вместо ответа кивнула на стул.
— Ты садись. Сейчас чай попьём — и всё расскажу.
Она засуетилась у стола, разливая горячий чай по кружкам, двигаясь слишком оживлённо, как человек, которому не терпится выпалить главное, но который намеренно тянет момент. Талия села, взяла протянутую кружку, однако пить не стала — пальцы лишь грели фарфор. Взгляд её был прикован к Милене, и в груди росло нетерпение, смешанное с тревогой.
— Ну? — тихо сказала Талия. — Ты меня пугаешь.
Милена выпрямилась, вдохнула поглубже и, сияя от счастья, произнесла:
— Знаешь, дорогая подружка… у меня для тебя новость. Я выхожу замуж.
Талия поперхнулась. Горячий чай обжёг горло, она закашлялась, поспешно отставляя кружку.
— Ты… что?!
— Ага! — весело подтвердила Милена, не скрывая восторга.
— Поздравляю… — растерянно, но искренне выдохнула Талия. Она тут же встала и обняла подругу. — Правда поздравляю. И кто этот счастливчик?
Милена обняла её в ответ, но улыбка на её лице стала вдруг другой — чуть смущённой, чуть напряжённой. Она отстранилась, повернулась и, не говоря ни слова, указала рукой на Эрнеста.
Эрнест поднялся, выпрямился и с мягкой, уверенной улыбкой сказал:
— Да. Мы решили пожениться.
Слова повисли в воздухе.
Талия застыла, так и не сев обратно. В одной руке она всё ещё держала кружку, в другой — пустоту. Улыбка не успела появиться на её лице, мысли оборвались, будто кто-то резко захлопнул дверь. В груди стало холодно и пусто, и на несколько долгих мгновений она просто смотрела на них, не в силах вымолвить ни слова.

— Это… неожиданно, — наконец сказала Талия, делая над собой усилие, чтобы голос не дрогнул и не выдал смятения.
Она подняла взгляд на Милену и улыбнулась — аккуратно, почти образцово, так, как улыбаются, когда надо радоваться.
— Я рада за вас. Поздравляю.
— Правда? — с лёгкой настороженностью спросила Милена, вглядываясь в её лицо, словно пытаясь уловить фальшь.
— Конечно, — ответила Талия поспешно, чуть шире растянув губы. — Я счастлива за вас… правда.
Она снова села за стол, сцепив пальцы вокруг кружки, хотя чай уже давно остыл. Милена и Эрнест оживлённо заговорили — о свадьбе, о том, как всё должно быть, где лучше проводить церемонию, кого приглашать, а кого — нет. Милена перебивала сама себя, размахивала руками, смеялась, Эрнест улыбался, вставлял короткие замечания, соглашался, иногда спорил — и в каждом его жесте, в каждом взгляде было столько уверенности и спокойного счастья, что Талии становилось трудно дышать.
Она кивала, улыбалась, вставляла короткие фразы, даже пару раз рассмеялась вместе с ними — слишком вовремя, слишком правильно. Со стороны она, наверное, выглядела искренне радующейся подругой.
Но внутри, глубоко в груди, что-то медленно зашевелилось — маленькое, неприятное, цепкое. Червячок. Он не причинял острой боли, но ныл, напоминая о себе каждым вздохом.
К Эрнесту она всегда относилась как к брату, к надёжному другу, к человеку, который был  всегда рядом . Она никогда не позволяла себе думать о большем — и всё же где-то глубоко внутри её грела мысль, что она ему дорога, что он выбрал бы её, если бы пришлось. Это было тихое, почти стыдное чувство — не желание, не любовь, а знание собственной значимости.
И теперь это знание рассыпалось.
Эрнест. Мой Эрнест, — пронеслось у неё в голове, и от этой мысли стало неловко и горько.
Он женится. И не просто женится — на Милене. На её подруге. Самой близкой.
Талия продолжала улыбаться, участвовать в обсуждении, предлагать варианты, спорить о мелочах — о цветах, о месте, о времени года. Но открыть свои настоящие мысли ей было некому. Ни слова, ни жеста она не позволила себе лишнего.
Она просто сидела за столом, с натянутой улыбкой и идеально ровной спиной, принимая участие в их радости — и стараясь не прислушиваться к тихому треску внутри себя, где рушилось что-то важное и привычное.
— Ой, совсем забыла сказать, — вдруг спохватилась Милена, словно только сейчас вспомнила нечто важное. — Сегодня мы уезжаем к моей тётушке… в соседнее королевство.

Талия подняла на неё взгляд.

— Эрнест хочет, чтобы всё было как положено, — продолжала Милена уже мягче, с той особой серьёзностью, которая появляется у людей, когда речь идёт о будущем. — Он хочет попросить её согласия. Ты же знаешь… мои родители умерли, когда я была совсем ребёнком. Меня растила тётя Эльда. Для меня её слово — решающее.

— Это правильное решение, — спокойно сказала Талия, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Так и должно быть.

Она сделала глоток чая и добавила, почти невзначай, словно речь шла о чём-то совершенно незначительном:

— Значит, я поживу какое-то время одна. В тишине и спокойствии.

Милена весело рассмеялась, махнув рукой:

— Да ну тебя! Мы ненадолго. Съездим — и сразу обратно. Максимум пару недель.

Эрнест тем временем поднялся из-за стола, поправил ворот рубашки и кивнул обеим.

— Мне пора, — сказал он. — Надо зайти в жандармерию, предупредить о моём отъезде… и объяснить причину поездки.

— Хорошо, — ответила Милена, подходя ближе. — Только возвращайся побыстрее.

Она на секунду задержала на нём взгляд, потом, словно спохватившись, добавила уже привычным шутливым тоном, обращаясь скорее к себе самой:

— А я пока соберу вещи.

Талия смотрела, как Эрнест прощается, как Милена суетится, строя планы, и думала о том, что дом скоро опустеет. Впереди будет тишина, вечерние огни и одиночество, к которому она вроде бы давно привыкла… но которое каждый раз ощущалось по-новому.

Она не сказала больше ни слова — просто сидела, улыбаясь, и принимала происходящее таким, каким оно было.

Солнце уже давно опустилось за горизонт. Небо за окном потемнело до густого, почти чернильного синего, и лишь редкие звёзды робко мерцали в вышине. В саду слышался стрёкот запоздалого кузнечика — монотонный, упрямый, будто он один не желал мириться с наступившей ночью.
Талия налила себе чаю и села в гостиной, ближе к окну. Тёплая кружка согревала ладони, но внутри неё поселилось что-то холодное и тягучее. Пустота. Тоска. Дом, ещё утром наполненный голосами, шагами, смехом, теперь казался слишком большим и слишком тихим. Милена и Эрнест уехали ещё в обед. Служанка отпросилась на пару дней к семье. Даже счастливчик во дворе уже давно свернулся клубком в своей будке и тихо посапывал, не подозревая о человеческих тревогах.
Талия сделала глоток чая, но вкуса почти не почувствовала. Мысли расплывались, возвращаясь к утренним улыбкам, прощальным словам, закрывшейся двери. Она провела пальцами по краю кружки и вздохнула.
И в этот миг раздался стук.
Резкий. Властный. Такой, что не оставлял сомнений — за дверью не случайный прохожий и не сосед, перепутавший дом. Талия вздрогнула, чай плеснулся, едва не пролившись на стол. Сердце ёкнуло и тут же заколотилось тревожной, неровной дробью.
Кто мог прийти в такой час?
Тишина вокруг будто сгустилась. Кузнечик замолчал. Даже ветер, до этого шевеливший листья за окном, словно затаился. Ледяная рука страха сжала горло, дыхание стало поверхностным и частым.
Талия поднялась. Ноги казались чужими, тяжёлыми. Она подошла к двери, не дыша, прижав ладонь к груди, будто могла этим жестом унять бешеный стук сердца. На секунду она замерла, прислушиваясь, — и снова стук, чуть тише, но всё такой же уверенный.
Она медленно, почти неслышно отодвинула засов и приоткрыла тяжёлую дубовую створку.
Лунный свет хлынул внутрь, серебряной полосой упав на пол прихожей.
На пороге стоял он.
Альден Край.
Он был без плаща, в тёмной форме. Лунный свет подчёркивал резкие черты его лица, тень от высокого воротника ложилась на скулы. Взгляд — пристальный, тяжёлый, словно он шёл сюда долго и всё это время боролся с собой. В его позе не было привычной служебной жёсткости, но и спокойствия тоже — напряжение ощущалось почти физически.
На мгновение они просто смотрели друг на друга.
Талия почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Все слова, которые могли бы родиться, рассыпались, так и не оформившись.
— Добрый вечер, — наконец произнёс Альден.
Голос его был низким, немного хриплым. В этом коротком приветствии не было официальной холодности — лишь сдержанная вежливость и что-то ещё, неуловимое.
— Добрый… — ответила Талия, сама не узнав своего голоса.
Она стояла, держась за край двери, словно та была единственной опорой. Лунный свет делал его глаза темнее, почти чёрными. Он смотрел прямо на неё — внимательно, изучающе, и в этом взгляде не было ни осуждения, ни страха. Только напряжённое ожидание.
Ночь вокруг них дышала тишиной. Дом, сад, спящий город — всё словно замерло, оставив их двоих на узкой границе света и тени.
— Можно войти? — спросил Альден.
Голос его прозвучал тише, чем раньше, но в нём всё равно чувствовалась та самая привычная властность, которую невозможно было скрыть.
Талия молча отступила в сторону, освобождая проход. Альден перешагнул порог, и дверь за его спиной мягко закрылась, отсекая ночной холод и лунный свет. В доме сразу стало теснее, будто само пространство отреагировало на его присутствие.
— Что-то случилось? — спросила Талия срывающимся голосом.
Она стояла чуть поодаль, сцепив пальцы перед собой, стараясь выглядеть спокойной, но внутри всё дрожало.
— Я хотел проведать вас, — ответил он. — Убедиться, что с вами всё хорошо.
Говоря это, Альден медленно прошёлся по гостиной. Его взгляд скользил по стенам, по камину, по столу с чашкой недопитого чая, словно он прислушивался не только к дому, но и к собственным мыслям. Шаги его были тихими, почти неслышными.
— Вы одна? — спросил он, остановившись.
— Не совсем, — ответила Талия. — Милена с Эрнестом уехали к её тёте… готовятся к свадьбе. Но в доме есть слуги.
Она помедлила и добавила, стараясь говорить буднично:
— Может, чаю? Я могу позвать служанку, она быстро всё приготовит.
Альден повернулся к ней. Его лицо в полумраке казалось ещё строже, чем при свете дня.
— Нет, спасибо, — коротко сказал он. — Я пришёл не за чаем.
Он остался стоять посреди комнаты, словно не решаясь ни сесть, ни подойти ближе. Плечи его были напряжены, руки сцеплены за спиной. В этом человеке, привыкшем отдавать приказы и действовать решительно, сейчас чувствовалась странная скованность.
— С вами всё в порядке? — осторожно спросила Талия.
— Нет, — ответил Альден после короткой паузы. — Не в порядке.
Он поднял на неё взгляд, прямой и тяжёлый.
— Я хотел поговорить с вами. Я не могу отделаться от воспоминаний… там, у озера. Я вёл себя и говорил… — он запнулся, стиснув челюсть, — так, как никогда бы не позволил себе в здравом уме. Вы же понимаете, это было действие яда.
Талия почувствовала, как напряжение в груди чуть ослабло. Она сделала небольшой шаг вперёд.
— А вы об этом… — сказала она мягче и на секунду замолчала, подбирая слова. — Не переживайте. Я всё прекрасно понимаю.
Она посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, без упрёка, без насмешки. В её взгляде не было ни осуждения, ни неловкости, лишь тихое принятие.
— И знаете… — Талия на мгновение замялась, словно собираясь с духом, — я тоже хотела поговорить с вами.
Она подняла на него взгляд, в котором смешались тревога и надежда.
— Вы видели, как я вылечила Эрнеста и жандарма. Видели всё своими глазами. Вы… поверили мне? — её голос стал тише. — Вы поняли, что я не ведьма?
Она сделала паузу, будто сама пыталась уловить собственные мысли.
— Я всё ещё пытаюсь это осмыслить… понять. Я знаю, какими считают ведьм. Безжалостными. Холодными. Без сердца.
Талия сделала шаг ближе — так близко, что между ними почти не осталось воздуха. И совсем неожиданно даже для самой себя она взяла его руку — большую, тёплую, сильную — и прижала чуть выше своей груди, туда, где под тонкой тканью бешено билось сердце.
— Ну что? — тихо сказала она, глядя ему в глаза. — Стучит? Не камень.
Альден замер. На его лице промелькнула едва заметная, почти неуловимая улыбка — такая, какой он не позволял себе при людях.
— Талия… — произнёс он негромко. — Я сейчас совсем не об этом думаю.
— Мы вообще-то о серьёзном говорим, — возмутилась она, только теперь осознав двусмысленность их позы, его руку на своей груди. Щёки её слегка порозовели, но она не отстранилась.
Альден смотрел на неё долго и внимательно, словно принимая решение, от которого уже невозможно будет отказаться.
— Я, Талия, — сказал он твёрдо, — никогда не думал, что твоё сердце — камень. И я никогда тебя не предам. Что бы ни случилось.
— Почему? — прошептала она, почти беззвучно. — Почему ты готов меня защищать? Ведь любой, кто узнает о моей силе, обвинит меня…
Он наклонился чуть ближе, так, что его голос стал почти шёпотом, предназначенным только для неё.
— Будто ты не знаешь, почему, — ответил Альден.

Он не дал ей опомниться, не дал и слова сказать. Одним стремительным движением притянул к себе — так близко, что Талия ощутила под ладонями твёрдую ткань камзола, тепло его тела, каждый выступ пуговиц, словно они отделяли её от него лишь формально. Их губы встретились в головокружительном поцелуе — внезапном, жадном, лишающем дыхания. В этот миг перестало существовать всё остальное: ни инквизитора, ни травницы, ни страха, ни законов. Были только два сердца, бьющиеся слишком быстро, и два тела, нашедшие друг друга.
Поцелуй, начавшийся почти отчаянно, постепенно менялся — из резкого стал глубже, настойчивее, словно они оба боялись отстраниться хоть на мгновение. Талия чувствовала, как уходит почва из-под ног, как горячая волна захлёстывает разум, смывая сомнения. Она больше не могла сопротивляться собственному сердцу. Руки сами поднялись, нашли его шею, вцепились в тёмные волосы у затылка, будто боясь потерять его здесь и сейчас.
Мысли путались, вспыхивали и гасли, предупреждая, что этот путь может привести к боли, к беде… но сладостные прикосновения Альдена лишали её воли. Она тонула в этом ощущении — в его близости, в жаре, в чувстве, от которого кружилась голова и становилось невыносимо ясно: остановиться будет куда труднее, чем сделать первый шаг.

Ноги Талии ослабли, подкосились, но Альден не дал ей упасть — подхватил на руки легко, почти невесомо, будто она и правда была всего лишь пёрышком.
— Талия… — прошептал он её имя так нежно, что у неё на миг остановилось сердце. В одном этом слове было слишком много: сдерживаемая страсть, долгие дни молчаливого притяжения, любовный голод, от которого невозможно укрыться.
Он нёс её к постели, не разрывая пьянящих объятий, словно боялся, что стоит отпустить — и она исчезнет. Опустившись коленом на край кровати, Альден осторожно уложил Талию на покрывало, бережно, почти благоговейно, как хрупкую хрустальную статуэтку. Его пальцы медленно распустили её волосы, тёплые пряди рассыпались по плечам. Он коснулся её кожи — сначала едва заметно, затем чуть смелее, и каждое прикосновение отзывалось огнём, пробуждая в крови дикую, сладкую музыку.
— Альден… — выдохнула Талия, когда мир начал уплывать, растворяясь в ощущениях и дыхании. — Мы не должны торопиться…
Он наклонился ближе, его лоб коснулся её виска, голос стал тихим, хрипловатым, полным сдерживаемого чувства.
— Тогда давай без глупых споров, — прошептал он. — Ты сводишь меня с ума… Я люблю тебя.
Он замолчал, будто давая этим словам осесть между ними, стать реальностью.
— И разве этого мало?..
В его голосе звучала такая уверенность, что все «должны» и «не должны» сгорели дотла под его взглядом. В нём будто бушевала тысяча молний — живая, ослепляющая сила, от которой невозможно было отвести глаз. Сейчас он был просто мужчиной. Её мужчиной.
Мысли и желания в голове Талии спутались, рассыпались, утратили форму. Осталось только одно — быть с ним сейчас, слиться в этом мгновении, впитывать его тепло, его дыхание, его ласку, как единственно возможную правду. Она зажмурилась, позволяя чувствам захлестнуть себя целиком: его губы скользнули к её шее, и от каждого поцелуя по коже расходилась дрожь. Она слышала его сердце — бешеный, неровный ритм — и этот стук эхом отзывался в ней самой, будто их сердца уже бились в унисон.
Им казалось, что они парят на самом краю пропасти. И Талия знала: если он сделает шаг, она пойдёт за ним, не колеблясь, в любую бездну неизвестности. Все прежние границы между ними исчезли — стерлись, как следы на мокром песке. Споры были забыты, страхи растворились. Не осталось ни условностей, ни запретов — только его руки, обнимающие её крепко и бережно одновременно, и его шёпот, горячий, обжигающий, у самого её уха.
— Наконец-то ты моя… — выдохнул он.
— Твоя… — тихо ответила она, и в этом слове было всё.
И тогда мир исчез. Он растворился во вспышке ослепительного света — не осталось ни мыслей, ни времени, ни даже ощущения собственного тела. Была только всепоглощающая волна наслаждения, накрывшая их обоих, уносящая далеко за пределы реальности.

Потом пришла тишина. Тяжёлое дыхание, медленно выравнивающееся, глухой стук сердец и далёкие звуки ночного леса, проникавшие в спальню через открытое окно. Талия лежала в объятиях Альдена, счастливая и умиротворённая, прислушиваясь к его сердцу — для неё сейчас не существовало мелодии прекраснее. Её пальцы бессознательно скользили по его тёплой коже, выводя невидимые узоры, словно запоминая это мгновение навсегда.

Сладкая, глубокая усталость окутывала её, как тёплый туман, унося тревоги и сомнения. Весь мир сузился до этого маленького островка — до тепла инквизиторского тела рядом и до родного, уже узнаваемого запаха его кожи. Альден не говорил ни слова. Он лишь нежно коснулся губами её лба, и в этом прикосновении было больше смысла и обещаний, чем в любых клятвах.

Не было сожалений. Был покой. И та тихая, необъяснимая связь, что возникла между ними, когда буря чувств улеглась, оставив после себя ясность и тепло. В этот миг они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга в хаосе мира.

А что будет завтра — пусть завтра позаботится о себе само. Сейчас существовало только «сейчас». И оно было прекрасно.


глава 31

Нежный, золотистый лучик света коснулся век Талии, заставляя её зажмуриться даже сквозь сон. Она не сразу открыла глаза — лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь ровным, глубоким дыханием у неё за спиной и птичьим хором за окном.

Лето разливалось за стенами дома во всю свою силу: щебет, трели, пересвисты — настоящая симфония рассвета, живая и радостная. Воздух, вползавший в открытое окно, пах влажной травой, нагретой хвоей и обещанием жаркого дня, полного света и жизни.

И только потом пришло осознание. Тепло за её спиной — это было не солнце. Это был он. Альден Край.

Его широкая, твёрдая грудь была прижата к её спине, словно надёжная стена, а спокойное, ровное дыхание щекотало шею. Сердце Талии забилось чуть быстрее — не от тревоги, нет. От чего-то тихого, нежного и тёплого, что медленно наполняло грудь, разрастаясь внутри, как утренний свет.

Луч солнца — тот самый нахал, что разбудил Талию, — играл пылинками в воздухе, освещая знакомые стены её комнаты. Она медленно повернулась в его объятиях, стараясь не нарушить тишину, чтобы увидеть его лицо.

Он спал. Альден Край. Инквизитор. Гроза ведьм.

Без привычной складки напряжения между бровями, без тени сарказма или настороженности на губах. Его лицо, обычно замкнутое и строгое, сейчас казалось удивительно молодым и умиротворённым. Тёмные ресницы лежали веером на скулах, губы — те самые, что чаще были сжаты в решительную тонкую линию, — чуть приоткрыты.

Талия смотрела, затаив дыхание, и в груди распускалось что-то нежное, хрупкое, как первый цветок после долгой зимней стужи. Этот грозный, опасный мужчина, спавший рядом с ней, выглядел сейчас таким спокойным, таким настоящим.

И в этом мире, полном теней, страхов и недосказанности, этот крошечный островок безмятежности казался самым драгоценным сокровищем, которое ей когда-либо доводилось держать в руках.

Но нежиться в постели ей долго не дал Счастливчик. Обычно ранним утром его кормила служанка, но вчера та уехала, и забота о псе легла на плечи Талии. А он уже давал о себе знать — внизу, у входной двери, раздавалось нетерпеливое царапанье когтей и тихое, жалобное поскуливание.
Талия осторожно, сантиметр за сантиметром, высвободилась из-под руки Альдена. Он что-то пробормотал во сне, его ладонь бессознательно потянулась к опустевшему месту на кровати, будто ища её тепло, но он так и не проснулся.
Талия быстро натянула на себя свежее лёгкое платье и, не обуваясь, босиком выскользнула из спальни. Она почти бегом сбежала по лестнице и вылетела на крыльцо, прямо в объятия летнего раннего утра.
Воздух был свежим и прозрачным, наполненным запахами влажной земли и зелени. На траве сверкала роса, словно кто-то щедро рассыпал по двору пригоршню бриллиантов. Счастливчик, завидев хозяйку, радостно рванулся к ней и, чуть не сбив с ног, принялся усердно лизать её в щёку, в губы, в нос.
— Тише, Счастливчик, перестань, — рассмеялась Талия, пытаясь увернуться и прикрыть лицо ладонями. — Сейчас, сейчас я тебя покормлю.
Она направилась на кухню. В специальной кастрюльке стояла сваренная ещё вчера еда для пса. Счастливчик, схватив в зубы свою миску, гордо потащил её следом за Талией, громко цокая по полу.
— Ну и нетерпеливый же ты, — покачала головой Талия.
Она наполнила миску и поставила её на пол. Пёс тут же с воодушевлением принялся за завтрак. Талия же осталась стоять, облокотившись на косяк кухонной двери, и с тёплой улыбкой наблюдала за тем, как Счастливчик уплетает еду, чувствуя редкое, тихое спокойствие, которое бывает только по утрам, когда весь мир ещё дышит ровно и неторопливо.
Талия наблюдала за Счастливчиком, но её мысли упрямо кружили в голове. Нежность утра, сладость пробуждения постепенно вытеснялись тревогой.
Вот он проснётся — и что тогда? Что скажет? Как посмотрит на неё?
Она боялась. Боялась услышать в его голосе неловкость, сожаление. Боялась фраз, которые могли бы всё разрушить: «Это было прекрасно, но ты же понимаешь… я инквизитор, у меня другая жизнь. А ты — ты здесь…»
Боялась, что он обесценит то, что для неё было свято.
Годы одиночества в этом мире выжгли в ней пустоту, и эта ночь заполнила её огнём — живым, настоящим. Потерять его было бы невыносимо.
Внезапно она услышала шорох за спиной — и тут же крепкие руки Альдена обхватили её за талию, прижимая к себе.
— Ранняя ты птичка, — сказал он, наклоняясь и целуя её в висок.
Талия повернула к нему лицо. В его глазах не было ни отстранённости, ни тени сожаления — только спокойная радость пробуждения, тёплая и ясная, как само утро.
— А это кто ещё такой? — добавил он, кивая в сторону Счастливчика.
— Мой пёс, — ответила Талия.
— Пёс?.. — прищурился он. — Случайно не очередной твой парень, по неосторожности проведший с тобой ночь?
Талия фыркнула и дёрнулась, пытаясь освободиться из его объятий.
— Отпусти.
Почувствовав её настроение, Альден только крепче прижал её к себе.
— Ладно, ладно, не злись, колючка. Я не хотел тебя обидеть.
— Не хотел, — передразнила она. — А обидел. Отпусти.
— Не-а, — с улыбкой ответил он. — Но всё-таки… откуда он взялся?
Голос стал спокойнее, но в нём всё ещё слышалась обида.
— Я нашла его в лесу новорождённым. Выходила. Так он и живёт со мной. Счастливчик его зовут.
Альден отпустил её, подошёл к псу и присел на корточки. С опаской протянул руку и погладил его по голове. Счастливчик внимательно посмотрел сначала на него, потом на Талию — и вдруг решительно лизнул Альдена в нос.
Талия рассмеялась.
А Альден, поднимаясь и вытирая нос, хмыкнул:
— Ну что ж… похоже, он мне уже нравится.
— Будешь завтракать? — спросила Талия, уже окончательно позабыв недавнюю обиду.

Альден улыбнулся той самой ленивой, довольной улыбкой человека, которому хорошо здесь и сейчас. Он подошёл ближе, легко коснулся её губ коротким поцелуем — тёплым, дразнящим.

— Буду, — проговорил он тихо. — И завтракать, и обедать, и ужинать… но только тобой.

Талия рассмеялась, попыталась увернуться, но его губы скользнули к её шее, щекоча дыханием.

— Альден… я серьёзно, — сказала она сквозь смех. — Ну хватит, перестань.

— Совсем чуть-чуть, — ответил он, всё ещё улыбаясь, и наконец отступил на шаг. В его взгляде было столько тепла и откровенного удовольствия, что Талия почувствовала, как внутри снова разливается мягкое, светлое чувство — без тревоги, без сомнений.

— Я бы не хотел с тобой расставаться, — сказал Альден уже серьёзно, без привычной насмешки. — Но мне нужно идти. Работа ждёт. Вечером я зайду… и ещё…
Он замялся, словно подбирая слова, и Талия сразу почувствовала эту внутреннюю настороженность.
— Мне не нравится, что ты живёшь тут, — продолжил он глухо. — Этот Эрнест всё время крутиться рядом с тобой…
— Эрнест не крутится вокруг меня, — спокойно, но твёрдо ответила Талия. — Он мой друг. И вообще, они с Миленой решили пожениться.
Альден нахмурился, но лишь на мгновение.
— Это не важно, — упрямо сказал он. — Ты в столице недавно. У тебя нет родственников, нет защиты, нет места, где за тебя кто-то отвечает. Ты живёшь одна, и это опасно.
Талия скрестила руки на груди.
— Я справлялась и до тебя, — мягко сказала она. — И  сейчас справляюсь.
Он подошёл ближе, взял её ладони в свои — тёплые, сильные.
— Я знаю. Но теперь ты не одна, — тихо произнёс он. — И я не хочу, чтобы кто-то использовал это против тебя. Поэтому… я хочу, чтобы ты переехала. В безопасное место. Под моей защитой.
Она смотрела на него долго, внимательно, словно пытаясь разглядеть за этими словами не приказ инквизитора, а заботу мужчины.
— Мы ещё поговорим об этом, — сказала Талия наконец. — Не сейчас.
Альден кивнул, принимая её ответ.
— Хорошо. Но вечером я всё равно приду, — добавил он, наклонился и коснулся её губ коротким, обещающим поцелуем.
Он развернулся и направился к выходу, а Талия осталась стоять посреди кухни, чувствуя, как утро, только что наполненное лёгкостью, постепенно обрастает новыми вопросами — и новыми чувствами.
Вечерняя аллея дышала прохладой, пропитанной ароматом нагретой за день травы и увядающих от жары цветов. Воздух был густым, почти осязаемым — он обволакивал кожу, цеплялся за дыхание, заставлял замедлять шаг. Талия шла не спеша, будто плыла по течению этой тишины, и каждый её шаг отдавался внутри тяжёлым эхом. Счастливчик весело виляя хвостом бежал впереди; поводок в её руке не давал ему убежать далеко, но и не сковывал — так же, как и её собственная жизнь сейчас: вроде бы свободная, но всё равно натянутая, настороженная.

Мысли были тяжёлыми. Альден так и не пришёл. Ни разу. Ни после той ночи, ни на следующий день, ни через день. Ни весточки, ни записки, ни цветка на пороге. Пять дней. Целых пять долгих, тягучих дней ожидания, наполненных тишиной. Только Счастливчик был рядом, неизменно, верно. Каждый скрип калитки, каждый шаг за забором заставлял сердце замирать: он?.. И каждый раз — ледяной душ разочарования.

Горькая усмешка сама сорвалась с губ.

— А счастье-то, выходит, очень короткое… — прошептала она почти беззвучно.

Искра, вспыхнувшая между ними, такая яркая, такая настоящая… неужели она уже погасла? Или её просто затоптали, не придав значения? Господин инквизитор получил, что хотел, — и пошёл дальше. А она осталась здесь, с пустотой внутри и ночами, в которых было слишком много воспоминаний.

Талия пнула мелкий камушек, с раздражением наблюдая, как он скачет по дорожке и теряется в траве.

— Может, я просто не из тех, кому дарят обещания, — горько подумала она. — Не из тех, кого выбирают.

И вдруг — голос.

— Талия.

Она резко остановилась. Сердце ударило так сильно, что на миг перехватило дыхание. Она всмотрелась в уже потемневшие деревья аллеи, в тени, где сумерки сгущались особенно плотно.

— Талия, — снова прозвучало, тише, но отчётливо.

Под одним из деревьев, чуть в стороне от дорожки, стоял силуэт. Высокий, неподвижный. Узнаваемый до боли.

Альден?

Имя мелькнуло в голове, как вспышка молнии. Она не стала звать в ответ. Просто сжала поводок и, не раздумывая, свернула с аллеи, туда, где деревья росли плотной стеной, где тени были гуще, а воздух — холоднее.

— Ну сейчас я тебе устрою… — зло подумала она, ускоряя шаг. — Дай только дойти до тебя...

Альден сидел в кабинете главного инквизитора — в самом сердце Цитадели. Толстые каменные стены глушили звуки, высокий потолок терялся в полумраке, а узкие окна пропускали лишь холодный, скупой свет. Перед ним на массивном столе лежали отчёты — аккуратно сложенные, исписанные его рукой.
— Ваша светлость, — спокойно произнёс Альден. — Я провёл расследование. Вот отчёты. Магии там нет. Обычное дело: несколько женщин не поделили мужчину и начали выдумывать небылицы друг о друге.
Он сделал короткую паузу, словно собираясь с мыслями.
— И ещё одно. Я уже говорил… я хочу оставить службу в Инквизиции.
Главный инквизитор медленно поднялся из-за стола. Его плащ зашуршал, а тяжёлый взгляд упёрся в Альдена.
— А я вам уже говорил, — холодно ответил он, — что хорошие инквизиторы, такие как вы, не могут покинуть Орден. Даже после смерти они остаются в наших списках.
Он сделал шаг ближе, внимательно вглядываясь в лицо Альдена.
— Что произошло с вами, Альден? Хотя… можете не отвечать. Я вижу это по вашим глазам. Они изменились.
И виновата в этом женщина.
Он прищурился.
— Надеюсь, она не ведьма? Было бы крайне досадно терять такого инквизитора из-за наложенных на него чар.
Альден усмехнулся — коротко, почти устало.
— Вы правы. Причина — женщина. Но нет, она не ведьма.
Задания Инквизиции уводят меня далеко и надолго. А оставить её одну я не могу. И не хочу.
— Так разве это проблема? — спокойно спросил главный инквизитор. — Многие из наших берут женщин с собой.
Он на мгновение замялся.
— Правда… есть одно условие. Она должна быть вашей женой.
Альден молчал.
— Впрочем, — продолжил инквизитор, — я учту ваши пожелания. Буду давать вам дела, которые другим не под силу. Такие, чтобы вы реже отлучались.
Альден поднялся, сделал сдержанный поклон головой и вышел из кабинета.
Талия.
Мысли о ней не отпускали. После той ночи — их ночи — его срочно отправили по делу Ордена. Он уехал, не успев предупредить. Пять дней. Пять проклятых дней отсутствия. Что она могла подумать? Что решила о нём? Теперь с делами было покончено. Теперь — к ней.
Но внутри разрасталось странное чувство. Инквизиторская интуиция — острая, выверенная годами — вдруг включилась. Не вовремя. Не к месту. И всё же настойчиво. Почему?
Он шёл по вечерней аллее, направляясь к дому, где жила Талия, когда вдруг увидел её впереди. Сердце ёкнуло. Она шла медленно, рядом с ней — пёс.
И тут он услышал голос. Мужской. Чужой. Кто это?
Он увидел, как Талия свернула с дорожки, углубляясь в деревья, откликнувшись на этот зов.
Меня не было пять дней… и она уже с кем-то?
Мысль ударила резко, болезненно. Нет. Не может быть.
Ноги сами понесли его вперёд — по её следу. Деревья стояли плотной стеной, ветви цеплялись за плащ, приходилось почти протискиваться между ними.
И с каждым шагом это чувство усиливалось. Не ревность. Не страх. Угроза. Что-то здесь было не так.
Талия снова услышала мужской голос.
— Альден?.. —  опять удивлённо прошептала она и пошла дальше.
Счастливчик держался рядом. Уши у пса были подняты, он настороженно оглядывался по сторонам, не отбегая ни на шаг. Впереди вновь мелькнула тень.
Что за игры? — мелькнула мысль у Талии, когда она начала пробираться сквозь густой кустарник.
Небо уже давно потемнело — ещё не ночь, но здесь, среди плотных крон, было почти непроглядно. Воздух стал гуще, тише, будто лес затаил дыхание. Пройдя ещё немного, Талия вдруг осознала: городской аллеи больше нет. Она вышла в лес.
Чуть впереди открылся просвет — небольшая полянка. Шагнув на неё, Талия остановилась и огляделась. Никого.
Счастливчик, что было совсем на него не похоже, не рванул вперёд, а прижался к её ноге, издавая едва слышное, глухое рычание. Шерсть на загривке встала дыбом.
— Странно… — прошептала Талия.
Ей стало не по себе. Она уже собиралась развернуться обратно, когда за спиной раздался отчётливый хруст ветвей.
Резкий. Тяжёлый. И сразу вслед за ним — голос. Без сомнений, без ошибки.
— Проклятье…
Это был Альден.
Он вынырнул из-за деревьев, раздвигая ветви, плащ зацепился за сучья. Лицо было напряжённым, взгляд — острым, инквизиторским. Он осматривал поляну так, словно ожидал увидеть здесь нечто куда более опасное, чем тихий вечерний лес.
— Талия! — его голос прозвучал жёстче, чем он, вероятно, хотел. — Ты в порядке?
Она обернулась к нему, сердце всё ещё колотилось после тревоги, но при виде Альдена внутри что-то болезненно и радостно сжалось одновременно.
— Это ты… — выдохнула она. — Я слышала голос. Думала, ты…
Он подошёл ближе, остановившись всего в шаге от неё. В темноте его фигура казалась ещё выше, ещё сильнее. Взгляд скользнул по её лицу, задержался, словно убеждаясь, что она цела.
— Я тоже слышал, — тихо сказал он. — И мне это не нравится.
Счастливчик зарычал громче.
Альден медленно опустил руку к поясу, туда, где обычно висел клинок.
— Мы здесь не одни, — добавил он вполголоса. — И это точно не случайная прогулка.
Из-за деревьев, с другой стороны полянки, прямо напротив них, раздался смех.
Громкий. Безумный. Душераздирающий.
Он не был человеческим — в нём звучало что-то древнее, сырое, хищное. Смех катился по лесу, отражался от стволов, будто сама чаща вторила ему.
Талия застыла на месте.
Всё внутри неё оборвалось, словно кто-то резко перерезал невидимую нить.
— Пан… — еле выговорила она, и голос её дрогнул.
Альден мгновенно принял боевую стойку. В его руке вспыхнул магический меч — огненное , горячее сияние рассекло полумрак поляны. Он резко обернулся, пытаясь определить источник смеха, но звук будто звучал сразу отовсюду.
Талия же уже знала. Она чувствовала это кожей, кровью, памятью. Прямо перед ними от деревьев отделился силуэт.
Высокий. Крепкий. Нечеловечески массивный — раза в два выше Альдена, хотя тот и сам был далеко не мал. Он двигался медленно, нарочито не спеша, будто смакуя каждый шаг. Луна, недавно поднявшаяся над кронами, залила поляну бледным серебром — и когда существо вышло на свет.
Альден замер. С силой сглотнул.
— Что… это такое?.. — выговорил он тихо, почти не слышно.
Перед ними стоял Пан.
Его верхняя часть тела напоминала исполинского мужчину — мощная грудь, широкие плечи, покрытые грубой тёмной шерстью, словно тень леса въелась в его плоть. Кожа была бронзово-загорелой, испещрённой старыми шрамами и странными символами, будто выжженными самой природой. Лицо — резкое, грубое, с хищными чертами: широкий нос, тяжёлая челюсть, губы, искривлённые в издевательской усмешке.
Из-под спутанных, жёстких волос, похожих на сухие ветви и мох, поднимались рога — закрученные, массивные, с трещинами, будто пережившие не одно столетие. Глаза светились мутно-жёлтым огнём — взгляд древнего существа, для которого  люди были не более чем забавными насекомыми.
Ниже пояса человеческое сходство исчезало окончательно: мощные козлиные ноги с тёмной шерстью и тяжёлыми копытами вдавливались в землю, оставляя глубокие следы. От него пахло лесом, зверем, сырой землёй и чем-то приторно-сладким — запахом власти и первобытного желания.
Существо наклонило голову, будто разглядывая добычу.
— Талия… — произнёс он её имя тяжёлым, громогласным голосом, от которого задрожали листья. — Ты посмела насмеяться надо мной.
Она невольно отступила на шаг, но спина упёрлась в грудь Альдена.
— Ты… — Пан усмехнулся шире, обнажив крупные, не совсем человеческие зубы. — Неужели ты думала, что я не найду тебя?
Он сделал ещё шаг вперёд. Счастливчик зарычал, сорвавшись на яростный лай.
— Вы, нимфы, такие глупые… — продолжил Пан, словно наслаждаясь каждым словом. — Я хотел дать тебе жизнь на Олимпе. Ты была бы первой нимфой, поднявшейся до таких высот. Бессмертие. Сила. Почёт.
Его глаза сузились.
— И что ты сделала? — голос стал ниже, опаснее. — Сбежала. Предала. Скрылась среди людей, притворяясь кем-то другим.
Он наклонился ближе, и тень от его фигуры накрыла поляну.
— Но теперь… — прошипел Пан. — Теперь ты снова моя.

— Моя, — повторил Пан, смакуя слово, словно редкое вино. — Я ещё не решил, как именно накажу тебя. Но поверь… тебе это не понравится.

Талия сжалась, но прежде чем страх успел окончательно лишить её дыхания, рядом прозвучал резкий, злой голос Альдена:

— А не пойти бы тебе куда-нибудь в лес, — выкрикнул он, делая шаг вперёд, — покудахтать там с козой или овцой. Они тебе как раз под стать.

Пан медленно повернул голову. Его жёлтые глаза впились в Альдена с ленивым, почти любопытным интересом.

— Это кто сейчас сказал? — протянул он. — Что за наглый человечишка? Никак хочешь помешать мне забрать моё?

Альден встал чуть впереди Талии, заслоняя её собой.

— Да, наглый, — жёстко ответил он. — И, видишь ли, она моя женщина. Моя жена. Так что иди-ка ты гуляй по своему Олимпу… или откуда ты там вылез.

Пан расхохотался. Смех снова прорезал поляну, заставляя ветви дрожать.

— Так вот как… — насмешливо протянул он. — Ты не просто сбежала от меня, несчастная нимфа. Ты сбежала к нему? К этому… человеку?

Он презрительно фыркнул.

— И правда, у вас, нимф, мозгов нет. Только петь да танцевать умеете.

Талия молчала. Горло сжало так, что ни какой  звук не мог вырваться. Она чувствовала, как внутри поднимается старая, забытая боль — не страх даже, а унижение, ярость, память о прошлом, от которого она бежала.

Пан протянул к ней руку.

Огромная кисть с толстыми пальцами сомкнулась в воздухе, пытаясь ухватить её, как вещь.

Альден среагировал мгновенно.

Магический меч вспыхнул ослепительным пламенем и рассёк пространство. Огонь лизнул протянутую руку Пана. Существо рявкнуло и отдёрнуло её. Шерсть на предплечье дымилась, в воздухе повис тяжёлый запах палёного мяса.

— Неуютно? — зло выкрикнул Альден. — Я тебе сказал: убирайся прочь и забудь о ней. Или…

Пан медленно перевёл на него взгляд.

— Или? — переспросил он с опасной мягкостью.

— Или я тебя убью.

На мгновение на поляне повисла тишина. Даже лес будто затаил дыхание. Пан усмехнулся. Он даже не приблизился.  Просто взмахнул рукой.
Невидимая сила, тяжёлая и сокрушительная, обрушилась на Альдена. Его будто схватили гигантские ладони — и швырнули прочь. Тело врезалось в деревья с глухим треском. Альден упал на землю, резко выдохнув от боли.
Он попытался подняться — и понял, что не может.  Тело не слушалось. Словно его намертво вдавили в землю чужой волей.
«Магия…» — мелькнула мысль. Он попытался сосредоточиться, пробиться сквозь сковывающее заклятие, но сила Пана была слишком древней, слишком грубой.
Перед глазами расплывалась поляна. А посередине её стояла Талия. Одна. Пан медленно повернулся к ней, забыв об Альдене, как о сломанной игрушке.
— Ну вот, — произнёс он почти ласково. — Теперь нам никто не мешает.
Его тень накрыла её целиком.
Рука Пана снова потянулась вперёд — и на этот раз сомкнулась на Талии мёртвой хваткой. Он легко, как тряпичную куклу, приподнял её над землёй. Воздух вырвался из её лёгких, пальцы судорожно вцепились в его запястье, но это было всё равно что бороться с камнем.
— Талия! — хрипло выкрикнул Альден, беспомощно наблюдая, как её ноги повисли в воздухе.
Счастливчик рванулся вперёд.
С рычанием, полным отчаянной ярости, он вцепился зубами в руку, державшую хозяйку. Пан взревел — звук был больше похож на звериный рык, чем на человеческий голос. Свободной рукой он с силой отшвырнул пса в сторону.
Счастливчик ударился о землю, перекувыркнулся — и тут же, прихрамывая, снова вскочил и кинулся к нему, будто боль не имела значения.
— Прочь! — рявкнул Пан и ударил его копытом.
Удар был страшный.
Пёс отлетел в сторону и тяжело рухнул на землю. Из его бока потекла густая, тёмная кровь. Он заскулил — тихо, надрывно.
Но даже тогда он не сдался.
Собрав последние силы, понимая лишь одно — хозяйка в опасности, — Счастливчик рванулся в прыжке. С невероятной яростью он вцепился Пану в горло.
Рёв разорвал ночь. Пан инстинктивно разжал руку — и Талия упала на землю. Она больно ударилась, но тут же вскочила и бросилась к Альдену.
— Магия… — сквозь зубы выдавил он. — Я не могу… шевелиться…
Талия упала рядом с ним на колени. Страх исчез — осталась только решимость. Она протянула к нему руку, не думая, не сомневаясь, и выпустила свет.
Тёплый, живой, чистый. Он прошёл через её ладонь и вошёл в тело Альдена. Невидимые путы, сковывающие его, рассыпались, словно паутина на солнце.
В этот миг за их спинами раздался глухой удар. Пан оторвал Счастливчика от себя и с яростью швырнул его о дерево. Пёс даже не взвизгнул — просто сполз по стволу и остался лежать неподвижно.
— Счастливчик!.. — вскрикнула Талия. Слёзы хлынули из её глаз. Пан медленно повернулся к ней.
— Я решил, — прогремел он. — Я лишу тебя воли. Ты будешь делать всё, что я прикажу. Ублажать меня. Давать мне наслаждение.
Он наклонился ближе.
— Но память я тебе оставлю. Во сне ты будешь помнить всё, что тебе было дорого. Всё, к чему тянулось твоё сердце. И всё, что ты сейчас увидишь… мёртвым.
Что-то внутри Альдена взорвалось . Страх за Талию, боль, отвращение — всё это поднялось  в нём одной ослепительной волной. Он больше не чувствовал себя человеком, инквизитором, воином. Он был яростью. Магия, о существовании которой он даже не подозревал, поднялась из глубины, откликаясь на его зов. Он бросился вперёд, меч вспыхнул. Удар. Второй. Третий. Пан отшвырнул его прочь, но Альден снова поднялся.
— Надоел ты мне, человечишка! — взревел Пан и метнул в него сгусток тёмной магии.
На этот раз Альден видел её. Он видел, как она летит к нему — смертельная, холодная, всепоглощающая. И в ту же секунду вокруг него вспыхнул купол.
Воздух. Вода. Земля. Огонь. Все стихии сошлись вместе. Магия ударила в купол — и отразилась, с дикой силой врезавшись обратно в Пана.
Он пошатнулся.
— Как ты посмел… — прошипел он. — Как ты смог… убить бога?..
Пан поднял голову к небу и закричал:
— Кто меня слышит — скажите всем , что Пан умер!
Его глаза закатились.
Он рухнул на землю — и в тот же миг тело начало исчезать, таять, словно его впитывала сама земля. Через секунду на поляне не осталось ничего — ни следа, ни тени, ни запаха. Только тишина. И тяжёлое дыхание двух людей. И неподвижное тело пса у дерева.

Талия бросилась к псу и упала рядом с ним на колени, прижимая его к себе, будто могла согреть одним лишь объятием. Его тело было тяжёлым и безвольным. Слёзы текли по её щекам, капали на тёмную шерсть, смешивались с кровью.
— Нет… нет… — шептала она, уткнувшись лицом ему в шею. — Пожалуйста… только не ты…
Альден подошёл тихо. Он тоже опустился на колени рядом и положил ладонь ей на плечо — крепко, уверенно, так, как кладут руку, когда хотят удержать мир от окончательного распада.
— Попробуй исцелить его, — сказал он негромко.
Талия подняла на него глаза — красные, опухшие от слёз, полные боли.
— Я могу лечить… даже тех, кто на грани смерти, — выговорила она с трудом. — Но вернуть умершего к жизни… это не в моей власти…
Альден не отнял руки. Напротив — он наклонился ближе и положил вторую ладонь на бок пса, прислушиваясь.
— Стой, — тихо сказал он. — Он дышит. Слабо… но дышит.
Талия вздрогнула, словно от удара током. Она тут же склонилась ниже, всматриваясь, вслушиваясь — и да… грудь Счастливчика едва заметно поднималась.
— Ты и в самом деле счастливчик… — прошептала она сквозь слёзы.
И больше не колебалась.
Из её рук хлынул свет — густой, белый, тёплый, словно живое дыхание. Он окутал тело пса, проник в раны. Разорванная плоть начала затягиваться, кровь перестала течь. Дыхание стало ровнее, глубже. Сердце забилось спокойно, уверенно — так бьётся сердце во сне.
Свет постепенно угас.
Счастливчик лежал неподвижно, но теперь это был сон, а не смерть.
— Ему нужен отдых, — сказал Альден.
Талия осторожно убрала руки и только тогда позволила себе выдохнуть. Она повернулась к нему.
— Спасибо… — её голос дрожал. — Спасибо, что оказался здесь вовремя. Спасибо, что защитил меня… от Пана.
Альден ничего не ответил.
Он просто притянул её к себе и крепко обнял.
Талия прижалась к нему, уткнулась лбом в его плечо, и впервые за долгое время позволила себе не быть сильной. Они стояли так молча, обнимая друг друга, среди примятой травы и сломанных ветвей.
Рядом на земле спал их пёс.
Сами они были в грязи, в царапинах, в чужой крови — но живые. Вместе. И удивительно спокойные, будто буря, наконец, осталась позади.
— Знаешь, — тихо сказала Талия, когда они немного отошли от поляны, — а ведь ты убил бога.
Альден фыркнул и коротко засмеялся, устало, почти неверяще.
— Даже звучит странно. Я сам в это не верю. Неужели боги и правда существуют?
Талия кивнула, поднимая взгляд к небу, где между кронами деревьев мерцали редкие звёзды.
— Существуют.
— И что… — он покосился на место, где исчез Пан, — они все такие?
— Нет, — покачала головой Талия. — Большинство из них красивы. Сильны. Светлы. Пан… он сын Гермеса и нимфы. Вышло не слишком удачно, но на Олимпе его любили. Приняли сразу.
Альден хмыкнул, затем стал серьёзным.
— Значит, теперь ты в безопасности? Он мёртв — больше бояться нечего?
— Надеюсь, — выдохнула Талия. В этом слове было больше сомнения, чем уверенности.
Альден повернулся к ней, посмотрел внимательно, почти строго.
— Ну, ты особо не расстраивайся. Если вдруг кто-то из твоей прежней… семейки объявится высказывать недовольство, — он усмехнулся краешком губ, — я и с ними разберусь.
Талия слабо улыбнулась.
— Может, пойдём уже? — спросил он, оглядываясь вокруг. — Ночь на дворе.
— Да, — кивнула она. — И Счастливчика надо домой унести.
Лес вокруг них жил своей ночной жизнью. Тёплый летний воздух был густым, насыщенным запахами влажной земли, хвои и цветущих трав. Где-то вдалеке стрекотали сверчки, перекликались ночные птицы. Листва шепталась над головами, едва касаясь друг друга, словно лес перешёптывался, обсуждая случившееся.
Луна висела низко, серебряная и круглая, проливая мягкий свет на тропинку. Он ложился пятнами между стволами, скользил по корням, по папоротникам, по их следам.
Альден присел на одно колено, осторожно подхватил пса на руки и медленно поднялся.
— Какой же ты большой… и тяжёлый, — пробормотал он, перехватывая поудобнее.
Счастливчик безвольно повис в его руках, тихо дыша, словно полностью доверяя этому человеку.
Талия смотрела на них — на мужчину с мечом инквизитора за спиной и на своего пса в его руках — и в груди снова поднималась тёплая, почти щемящая волна.
— Домой тебя я не отпущу, — вдруг сказал Альден, не глядя на неё. — Вдруг кто-нибудь явится высказывать недовольство смертью твоего… жениха.
Он произнёс это с лёгкой насмешкой, но в голосе звучала сталь.
— А куда тогда? — спросила Талия.
— Ко мне, — просто ответил он.
И, не оборачиваясь, шагнул вперёд по лесной тропинке, ведущей к городу.
Талия пошла следом.
Лес медленно расступался перед ними, провожая тихим шорохом листвы и тёплым дыханием летней ночи, словно признавая их победу и отпуская — живыми.

глава 32

Утро наступило на удивление быстро. Талии казалось, что она лишь на миг закрыла глаза — и вот уже мягкий свет нового дня заполнил комнату, скользя по стенам и шторам.
Лёгкий, почти невесомый поцелуй коснулся её лба.
Она сонно нахмурилась, приоткрыла глаза, щурясь от света, и увидела его — Альдена, склонившегося над ней, такого близкого, тёплого, настоящего.
— Доброе утро, — тихо сказал он, словно боялся спугнуть этот миг. — Я не хотел тебя будить. Поспи ещё немного.
Он осторожно провёл пальцами по её волосам, заправляя прядь за ухо.
— Я приказал слугам быть рядом с тобой, — продолжил он. — А сам схожу в участок. Ненадолго. Скоро вернусь.
Талия уже собиралась закрыть глаза снова, когда он, чуть улыбнувшись, добавил, будто между прочим, но с особым теплом в голосе:
— И, дорогая моя жена… мы с тобой обсудим нашу свадьбу.
— Что-о? — Талия резко приподнялась на локтях, широко раскрыв глаза и уставившись на него с таким выражением, будто он только что заявил, что небо завтра упадёт на землю.
Альден рассмеялся — тихо, искренне, с той улыбкой, от которой у неё каждый раз замирало сердце.
— Не смотри на меня так, — сказал он, наклоняясь ближе. — Ну… если, конечно, ты не передумала выходить за меня.
В ответ Талия не сказала ни слова. Она схватила его за камзол, притянула к себе и, приподнявшись, поцеловала — прямо, без колебаний, вложив в этот поцелуй всё: радость, облегчение, благодарность и то глубокое чувство, что родилось между ними.
Альден сразу же ответил, горячо и жадно, словно боялся, что это сон и он может исчезнуть.
— Конечно, хочу, — прошептала Талия, отстраняясь всего на секунду, чтобы перевести дыхание.
Но он тут же снова накрыл её губы своими, будто не собирался отпускать больше никогда.
И в этом утреннем свете, среди тишины и мягкого тепла, её мир вдруг стал удивительно цельным — без страхов, без бегства, без одиночества. Только он. Только она. И жизнь, которая наконец начиналась по-настоящему.
Полежав ещё немного, прислушиваясь к дому и утренним звукам за окнами, Талия всё-таки поднялась. Она оделась, привела в порядок волосы и вышла из комнаты.
Не успела она сделать и нескольких шагов по коридору, как к ней тут же подошёл слуга.
— Доброе утро, мисс, — произнёс он с лёгким поклоном. — Позвольте, я провожу вас в столовую. Завтрак уже готов.
Талия улыбнулась — тепло, искренне — и кивнула, принимая его предложение.
— Спасибо. Скажите, пожалуйста… как вас зовут? — спросила она, идя рядом с ним по коридору.
Слуга чуть повернул к ней голову.
Это был мужчина лет сорока, может, чуть больше. Высокий, подтянутый, с прямой спиной человека, привыкшего к порядку и дисциплине. Тёмные волосы уже тронула седина на висках, но лицо оставалось спокойным и уверенным, с мягкими, внимательными глазами. Его движения были сдержанными и аккуратными, без суеты, словно каждый жест был выверен годами службы. В нём не чувствовалось ни подобострастия, ни холодной отстранённости — лишь тихое достоинство и уважение.
— Антуан, мисс, — ответил он. — Антуан Деверо. К вашим услугам.
— Очень приятно, Антуан, — сказала Талия.
Он слегка склонил голову и повёл её дальше по коридору, где дом постепенно наполнялся запахами свежего хлеба, горячего чая и спокойствием нового дня.
— Скажите, Антуан, а где мой пёс… Счастливчик? — спросила Талия и, не удержавшись, добавила с улыбкой: — Ну, этот огромный ребёнок с четырьмя лапами, внушительной пастью и совершенно озорными глазами.
Антуан на мгновение приподнял бровь, а затем позволил себе едва заметную улыбку — редкую, но тёплую.
— О, вы описали его удивительно точно, мисс. Да, полагаю, речь именно о нём. В данный момент он находится на заднем дворе и… кхм… гоняет наших кур. Бедные создания, боюсь, сегодня нестись не будут, — произнёс он с мягкой иронией. — Но у него был столь счастливый и воодушевлённый вид, что мы решили позволить ему немного порезвиться. В конце концов, после всего пережитого он это заслужил.
Антуан чуть повернул голову в сторону коридора и добавил:
— А, впрочем… лёгок на помине.
Дверь в дом распахнулась, и внутрь, словно чёрная молния, влетел Счастливчик. Увидев Талию, он радостно тявкнул и стрелой понёсся к ней. Его задние лапы то и дело скользили по натёртому до блеска мраморному полу, когти со скрипом царапали камень, но это ничуть его не смущало — остановить его было уже невозможно.
— Счастливчик! — вскрикнула Талия.
Пёс с разбегу бросился к ней, едва не сбив с ног, и тут же принялся облизывать ей щёки, нос и губы, отчаянно виляя хвостом так, что, казалось, весь его зад ходил ходуном. Талия засмеялась — звонко, по-настоящему счастливо — и, опустившись к нему, обхватила его за крупную, мягкую чёрную шею.
— Ну тише, тише… я тоже по тебе скучала, — шептала она, зарываясь пальцами в его тёплую шерсть.
Антуан, остановившись чуть поодаль, наблюдал за этой сценой с едва заметной улыбкой: редкий миг безмятежной радости, который даже стены инквизиторского дома не смели нарушить.
— Мисс, — произнёс Антуан с подчеркнутой вежливостью, — столовая находится чуть дальше по коридору. Прошу вас, идите завтракать, не стоит ждать. А я тем временем займусь этим… дьяволом, — он выразительно посмотрел на пса и вздохнул. — Что ни говорите, а псу всё-таки место на улице. Весь пол мне изцарапает, а его потом попробуй отмой.
Талия тихо рассмеялась, ещё раз ласково погладила Счастливчика по голове и послушно направилась в указанном направлении.
Счастливчик же, к удивлению Талии, совершенно спокойно — даже с видом победителя — развернулся и последовал за Антуаном. Его хвост радостно вилял, будто он только что завёл нового друга или, по крайней мере, признал в этом строгом слуге достойного спутника для очередного утреннего приключения.


Неделя до дня свадьбы пролетела стремительно, словно её подхватил тёплый летний ветер и унёс прочь. Цитадель жила в необычном для себя ритме: вместо звона оружия и шагов караулов — суета портных, флористов, музыкантов и слуг. Коридоры наполнялись ароматами свежих цветов, воска и благовоний, залы украшались гербами, лентами и живыми гирляндами из белых лилий и золотистого мирта — символов чистоты, силы и союза.
Милена, вернувшаяся от тётушки, долго не могла прийти в себя, узнав новость. Её тихая, лесная подруга, травница, жившая настойками и уединением, — и вдруг невеста главного инквизитора, да ещё и свадьба в самой Цитадели. Она смеялась, ахала, обнимала Талию и снова спрашивала:
— Ты уверена, что это не сон?
Эрнест же, услышав приглашение, лишь коротко поздравил, взгляд его был сдержан, а слова сухи. Он сослался на усталость и ушёл, оставив после себя ощущение недосказанности. Но в день свадьбы он всё же был рядом — как и положено дружке, с выправкой жандарма и идеально застёгнутым камзолом.
Церемония проходила в главном зале Цитадели — древнем, величественном пространстве под высоким сводчатым потолком. Огромные витражные окна пропускали потоки света, окрашивая каменные стены в оттенки золота, лазури и алого. По центру зала тянулась белая дорожка, усыпанная лепестками цветов, а по обе стороны стояли ряды приглашённых — знать королевства, высшие сановники, магистры орденов, послы и представители элиты соседних королевств.
Когда зазвучала музыка — глубокая, торжественная, — зал затих. Все взгляды обратились к входу.
Талия появилась в сопровождении Милены. На ней было платье цвета утреннего света — мягкого, тёплого, почти живого. Ткань струилась, словно сотканная из самого воздуха, а вышивка на лифе напоминала узоры листьев и цветов, будто лес благословлял её путь. Волосы были собраны частично, но свободные пряди спадали на плечи, и в них сверкали крошечные живые цветы. Она шла спокойно, с лёгкой улыбкой, но в её глазах сияла тихая сила — не магическая, а живая, настоящая.
Альден ждал её у алтаря — высокий, собранный, в парадном инквизиторском одеянии, украшенном символами ордена и королевства. Обычно строгий и неприступный, сегодня он смотрел только на неё, и в этом взгляде не было ни суровости, ни долга — лишь любовь и твёрдая решимость.
Когда Талия встала рядом с ним, король — сам правитель королевства — поднялся со своего места, оказывая честь союзу. Его присутствие подчёркивало значимость этого брака: союз не просто мужчины и женщины, а двух миров, двух судеб.
Слова клятв прозвучали ясно и просто. Без излишнего пафоса — но так, что каждый в зале почувствовал их вес.
Альден говорил о защите, верности и выборе, сделанном сердцем.
Талия — о доверии, свободе и любви, которая не требует цепей.
Когда они обменялись кольцами, зал наполнился светом — не магическим, а человеческим: улыбками, тихими вздохами, аплодисментами. Даже самые холодные лица знати смягчились.
Милена стояла рядом, с блеском слёз в глазах, сжимая руку Эрнеста. Он держался прямо, но когда молодые повернулись к гостям уже как муж и жена, на его лице мелькнула тень — сложная, горько-светлая, — и тут же исчезла. Он первым поклонился им, признавая их союз.
Колокола Цитадели ударили, возвещая о начале нового пути. Музыка вновь зазвучала, двери зала распахнулись, и праздник начался.
Но главное уже свершилось.
Среди камня, власти и вековых законов родилась любовь — тихая, сильная и настоящая.
Буквально через пару дней после торжественной и величественной свадьбы в Цитадели Талия и Альден получили новое приглашение — на свадьбу Милены и Эрнеста.
Церемония проходила в родовом особняке Милены — не таком грандиозном, как Цитадель, но наполненном теплом и жизнью. Дом стоял в окружении сада: старые яблони, цветущие кусты жасмина, аккуратные дорожки из светлого камня. Летний день выдался ясным, и солнце мягко скользило по листве, оставляя золотые пятна на стенах особняка.
Во дворе расставили деревянные скамьи и столы, накрытые льняными скатертями. Цветы были простые — полевые, садовые, собранные с любовью: васильки, ромашки, лаванда, розы. Их аромат смешивался с запахом свежего хлеба и сладкой выпечки, доносящимся из кухни. Музыканты устроились в тени, играя живую, лёгкую мелодию, от которой хотелось улыбаться.
Милена вышла к гостям без пышности, но с той особой красотой, что идёт от сердца. Платье её было светлым, нежным, с открытыми плечами, а волосы заплетены в простую косу, украшенную лентами и цветами. Она немного волновалась, всё время сжимая пальцы, пока не увидела Эрнеста.
Он ждал её у арки, сплетённой из зелени и белых цветов. В обычной жизни сдержанный и строгий, сегодня Эрнест выглядел иначе — спокойнее, мягче. Когда Милена подошла ближе, его лицо озарила редкая, искренняя улыбка, будто весь мир сузился до одной точки — до неё.
Слова клятв прозвучали тихо, почти по-домашнему. Их слышали только близкие — друзья, родные, несколько сослуживцев Эрнеста. Не было короля, не было знати, но было то, что важнее всего: честность и тепло. Милена говорила о дружбе, ставшей любовью, о пути, который они прошли рядом. Эрнест — о выборе, сделанном без сомнений, и о доме, который он нашёл не в стенах, а в человеке.
Когда они обменялись кольцами, гости зааплодировали, кто-то рассмеялся, кто-то утер слёзы. Талия смотрела на них с мягкой улыбкой, сжимая руку Альдена, и чувствовала, как радость этой свадьбы отзывается в ней особенно тепло — без громких слов, но глубоко.
Праздник продолжился за общим столом. Гости смеялись, вспоминали истории, поднимали тосты. Кто-то танцевал прямо на траве, дети бегали между скамьями, а вечер медленно опускался на сад, зажигая над головами первые звёзды.
Когда солнце скрылось, во дворе зажгли фонари и свечи. Милена и Эрнест сидели рядом, плечо к плечу, держась за руки, словно боялись отпустить это мгновение. Их счастье было спокойным, тёплым, уверенным — как тихий огонь в камине, который будет гореть долго.
Это была свадьба без роскоши, но с душой.
И каждый, кто в тот вечер покидал особняк Милены, уносил с собой ощущение света, дома и настоящей любви.

Однажды после ужина Талия поднялась по широкой лестнице на второй этаж и тихо постучала в дверь кабинета Альдена. Внутри горел мягкий свет лампы, на стенах колыхались тени от пламени камина.
— Всё работаешь? — спросила она, входя.
Альден поднял голову от бумаг, и строгость на его лице тут же сменилась тёплой улыбкой.
— Входи, дорогая. Да… работы много, — он отложил перо в сторону, — но, думаю, до завтра она подождёт.
Он поднялся, подошёл к Талии, мягко притянул её к себе и усадил на колени. Его руки сомкнулись вокруг неё бережно, почти трепетно, словно она была чем-то хрупким и бесконечно ценным. Ладонь сама собой легла на её чуть округлившийся живот.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он тише, поглаживая её медленным, успокаивающим движением.
Талия улыбнулась, опустив взгляд.
— Хорошо… — она на секунду замялась. — Но только… я всё время думаю. Постоянно переживаю.
Альден нахмурился, всматриваясь в её лицо.
— О чём?
— О нашем малыше, — она подняла глаза. — А если он родится… таким, как Пан?
Он едва заметно вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
— Что за глупости, — сказал он уверенно. — Он будет самым обычным. Нашим.
Талия тихо вздохнула.
— Я нимфа, Альден. И мать Пана тоже была нимфой… — голос её дрогнул. — А вдруг мы, нимфы, не можем родить обычного ребёнка?
Альден улыбнулся и осторожно коснулся её лба губами.
— Не забивай свою красивую головку ерундой, — сказал он мягко. — Я точно знаю: малыш будет похож на нас с тобой. Он будет любимым. И этого достаточно.
Талия прижалась к нему крепче, словно его слова действительно развеяли тревогу. Некоторое время они сидели молча, слушая, как за окном шуршит ночной ветер и потрескивают дрова в камине.
— Кстати, — продолжил Альден, — ты заметила, что Эрнест часто уезжает? С тех пор как он вступил в ряды инквизиции, ему всё чаще дают задания.
Талия кивнула.
— Да… Милена остаётся одна.
— Пригласи её к нам, — предложил Альден. — Пусть поживёт здесь. Вам вместе будет веселее, будет о чём поговорить. Она ведь тоже ждёт ребёнка.
Талия улыбнулась — тепло, благодарно.
— Спасибо тебе, милый. За всё. Ты прав… Я завтра же отправлю к ней слугу.
— Ну вот и решили, — сказал Альден, удовлетворённо кивнув. — А теперь пойдём спать. Тебе нужно соблюдать режим.
— Это кто такое сказал? — возмутилась Талия, приподняв бровь.
Альден рассмеялся и, поднимаясь вместе с ней, ответил в том же тоне, но с мягкой властностью:
— Я сказал. И не спорь, жена моя.
Он взял её за руку и повёл из кабинета, а Талия, смеясь, позволила себе быть ведомой — зная, что рядом с ним она в безопасности.

Осень незаметно уступила место зиме.
В городе она была особенной — двойственной. Во дворе, в саду цитадели, снег лежал ровным, пушистым покрывалом, словно кто-то заботливо укрыл землю белым одеялом. Он искрился на солнце, хрустел под ногами и казался почти сказочным. Но стоило выйти за ограду — и вся эта красота исчезала. Там снег был истоптан копытами лошадей, перемешан с грязью, размазан колёсами карет и человеческими шагами. Слякоть, спешка, холодный пар дыхания — зима города была шумной и уставшей.
— Как же было красиво и тихо зимой у меня на полянке, — сказала Талия, задумчиво глядя в окно. — Совсем не сравнить с зимой в городе…
Милена, сидевшая рядом с книгой в руках, улыбнулась и согласно кивнула.
— Верю. Там, наверное, и снег другой… живой.
Талия на мгновение прикрыла глаза, словно видела перед собой ту самую поляну — высокие ели, тишину, нетронутый снег и воздух, звенящий от холода.
— Знаешь, — вдруг сказала она, — а может, нам съездить в Кернкль? Я так хочу навестить свою полянку.
Милена удивлённо уставилась на подругу, даже забыв про книгу.
— Ты чего это, дорогая? Какая поездка? Сейчас мороз, холод… да и роды уже не за горами.
— Ну нет, не скоро, — уверенно ответила Талия. — Раньше весны малыши точно не появятся.
Милена рассмеялась, качнув головой.
— Это точно. Не захотят мёрзнуть, умные будут.
Она посмотрела на Талию с тёплой улыбкой и после паузы спросила:
— А ты уже придумала имя?
— Нет, — мягко ответила Талия. — Имя подождёт.
Она помолчала, а потом словно невзначай перевела разговор:
— А от Эрнеста есть весточка?
Милена усмехнулась, но в этой усмешке мелькнула тень тревоги.
— Знаешь, подруга… мне иногда кажется, что Эрнест специально уезжает в эти поездки, чтобы быть реже со мной. Я знаю, что он любил другую женщину. Она его оставила. Он сам об этом не говорит… но я чувствую.
Талия повернулась к ней, в её взгляде не было ни тени сомнения.
— Выкинь эти мысли из головы, — твёрдо сказала она. — У него работа. А взять тебя с собой он не может — ты в положении. И поверь мне: Эрнест добрый и верный. Если он женился на тебе, значит, ты ему небезразлична. Так что, подруга, выше нос. У тебя золотой муж.
Милена улыбнулась — уже спокойнее — и опустила взгляд в книгу, делая вид, что снова погрузилась в чтение. Но по её лицу было видно: мысли её сейчас были далеко от строк.
Талия тоже замолчала. Она снова посмотрела в окно. За стеклом по веткам рябины прыгали снегири — яркие, словно капли крови на белом снегу. Они шумно делили ягоды с воробьями, затеяв целую маленькую драку.
Талия невольно улыбнулась. Зима за окном была холодной, но внутри дома царили тепло, ожидание и тихая надежда.
Стоял яркий, солнечный майский день. Земля уже успела прогреться после суровой зимы, и от неё поднималось едва уловимое тёплое дыхание — запах влажной почвы и молодой жизни. Свежая трава мягко колыхалась под нежным ветерком, деревья утопали в сочной зелени и бело-розовых цветах, словно заранее обещая щедрый осенний урожай. Где-то в саду перекликались птицы, и этот мирный, почти праздничный день казался слишком спокойным для того напряжения, что царило внутри дома.

Альден мерил гостевой зал широкими шагами. Его сапоги глухо отстукивали по каменному полу, снова и снова возвращаясь к одной и той же точке. Он сжимал и разжимал пальцы, словно не знал, куда деть рвущуюся наружу тревогу.
Эрнест сидел на подоконнике распахнутого окна. Тёплый ветер трепал занавесь у него за спиной, приносил запах цветущего сада, но он почти не замечал этого. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, хотя мысли, без сомнения, находились совсем в другом месте.
— Как ты можешь быть таким спокойным? — в очередной раз бросил Альден, проходя мимо.
Эрнест медленно повернул голову и посмотрел на него.
— А с чего ты взял, что я спокоен? — тихо ответил он.
Между ними давно возникла дружба — простая, мужская, без лишних слов. Они понимали друг друга с полувзгляда, и потому Эрнест не оправдывался и не улыбался. Он лишь вздохнул и добавил:
— Если и я сейчас начну, как ты, мерить зал шагами, легче не станет никому.
Альден остановился, провёл рукой по лицу и на мгновение прикрыл глаза. Там, за закрытыми дверями, были Милена и Талия. Роды начались почти одновременно — словно их судьбы и здесь решили идти рядом. К счастью, повитуха уже была в доме. Ещё неделю назад Альден собственноручно привёз самую лучшую повитуху в городе и строго-настрого приказал ей никуда не уходить, быть рядом с его женой днём и ночью. Он тогда и сам не до конца понимал, откуда в нём столько страха.
И вот теперь они вдвоём — он и Эрнест — с ночи ждали появления на свет своих детей.
Из-за дверей доносились приглушённые голоса, иногда — крик, от которого у Альдена каждый раз сжималось сердце. Он резко поднимал голову, замирал, прислушивался, но двери оставались закрытыми.
— Всё будет хорошо, — наконец сказал Эрнест, будто отвечая не столько Альдену, сколько самому себе. — Они сильные. Обе.
Альден кивнул, хотя уверенности от этого не прибавилось. Он подошёл к окну, встал рядом с другом. Внизу, в саду, солнце играло на листьях, и мир продолжал жить своей обычной, безмятежной жизнью — словно не знал, что прямо сейчас в этом доме решается чья-то судьба.
— Никогда не думал, — глухо произнёс Альден, — что буду бояться сильнее, чем на любом задании инквизиции.
Эрнест слабо усмехнулся.
— Значит, это и есть настоящее.
Они замолчали. И в этой тишине, наполненной ожиданием, каждый из них молился по-своему — чтобы за этими дверями всё закончилось криком новой жизни, а не страхом потери.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая окна тёплым золотом, когда из-за двери наконец раздался первый, пронзительный крик новорождённого. Затем — второй. Два голоса, тонких и настойчивых, наполнили дом жизнью.
Эрнест соскочил с подоконника так резко, что едва не опрокинул стул, и бегом бросился к двери. Альден оказался рядом в тот же миг. Они почти столкнулись, и даже толкнули друг друга плечами, стараясь первыми ворваться внутрь, забыв о сдержанности, званиях и прежней выправке.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась повитуха. Лицо её было усталым, но сияло довольной улыбкой. Она вытерла лоб фартуком и подняла руку, останавливая их.
— Тише, тише… не спешите, — сказала она, переводя дыхание. — Малышки обе крепкие. И такие красавицы.
— Малышки?.. — переспросил Альден, будто не сразу понял смысл услышанного.
— Да, — кивнула повитуха. — Две девочки. У обоих — дочери. И обе здоровенькие.
Эти слова будто выбили почву у него из-под ног. Альден, не слушая больше ничего, осторожно, но решительно отодвинул повитуху и почти бегом вошёл в комнату.
Талия лежала на постели — бледная, уставшая, но счастливая. Улыбка не сходила с её губ. На руках она держала маленький свёрток, из которого доносилось тихое, ровное дыхание. Крошечное личико было спокойным, а тонкие, почти прозрачные пальчики крепко сжимали край ткани, будто боялись отпустить этот мир.
— Какая она… — выдохнул Альден, подходя ближе и опускаясь рядом. — Какая красавица…
В эту минуту он был самым счастливым человеком на свете. Весь его мир — страхи, битвы, сомнения — исчез, сжался до этого маленького тёплого тела, мирно спящего на руках самой любимой женщины.
Он осторожно коснулся пальцами щёчки дочери, словно боялся разрушить это чудо, и посмотрел на Талию. В её глазах светилась тихая, глубокая радость — та, что рождается после боли и делает её почти святой.
Альден поднял взгляд и встретился глазами с Эрнестом. Тот стоял чуть в стороне, неловко, будто не верил, что ему позволено держать такое сокровище. В его руках была его собственная кроха. Он прижимал её бережно, словно самое хрупкое чудо на свете, и не мог отвести от неё взгляда. В глазах Эрнеста стояли слёзы — не горя, а чистого, оглушающего счастья.
В комнате было тихо. Две женщины отдыхали, две девочки спали, а двое мужчин стояли, затаив дыхание, понимая, что только что началась новая глава их жизни — самая важная из всех.

Каждый вечер Талия брала малышку на руки, а Счастливчик нетерпеливо крутлся рядом, сопрвождая  их прогулку по аллее. В воздухе висела лёгкая прохлада осеннего вечера, смешиваясь с ароматом свежескошенной травы и  ещё цветущих кустарников. Лёгкий ветер шевелил листья деревьев и колыхал длинные шёлковые волосы Талии, лаская щёки малышки, когда та с интересом оглядывалась по сторонам, радуясь каждому звуку и движению.
Семимесячная дочка уже проявляла свой характер и любознательность: яркие зелёные глаза, такие же, как у мамы, внимательно следили за каждым шагом, а чёрные густые волосики, как у отца, мягко обрамляли лицо. Она пыталась топать своими маленькими ножками по дорожке, размахивая ручками и лепеча что-то на своём языке. Каждое её падение сопровождалось тихим смешком или удивлённым визгом, но рядом всегда был Счастливчик. Большой чёрный пес ловко хватал малышку за воротничок или держал за руку, чтобы она не упала, и тут же ободряюще вилял хвостом, словно говоря: «Всё в порядке, маленькая, я рядом!»
Талия, улыбаясь, смотрела на эту идиллию, ощущая тепло сердца и умиротворение. Ей казалось, что весь мир сжался до этих трёх существ — её дочери, мужа, который скоро вернётся с работы, и верного пса, который охранял их счастье. Каждый лепет ребёнка, каждый забавный падёж, каждый взгляд Счастливчика — всё это было маленькими мгновениями совершенства, которые Талия старалась запомнить навсегда.

Талия шла рядом с Альденом, держа  его за руку , но взгляд её всё ещё был прикован к дочурке, которая радостно вертелась у его ног, пытаясь выхватить хвост счастливчика. Лёгкий ветерок холодил щёки, гоняя разноцветные листья по алеи , и их шорох, казалось, усиливал её внутреннюю тревогу.
Альден заметил, что она молчит, и слегка наклонился к ней: «Что-то тебя тревожит, дорогая?» — его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём ощущалась забота и внимание, которые он всегда умел вложить в слова. Талия лишь пожала плечами, сжимая пальцами его руку сильнее, будто удерживая себя от того, чтобы пуститься в объяснения, которые могли бы открыть её страхи.
Оливия, заметив родителей рядом, завизжала от восторга и снова потянулась к отцу. Альден присел на корточки, подхватив её, и поднял к себе, а её смех разливался по площади, как звон колокольчиков, смешиваясь с шёпотом падающих листьев. Талия смотрела на эту сцену и чувствовала странную пустоту внутри — радость и тревога переплетались, не давая покоя.
Она понимала, что это чувство — не из-за дочери или счастья рядом с Альденом. Это что-то более глубокое, внутреннее, как будто она ждала ещё чего-то, чего не знала, что должно произойти. И пока она шла, тихо прижавшись к его плечу, её сердце било тревожным, но одновременно тёплым ритмом — ритмом семьи, которая уже была рядом, и ритмом предстоящих испытаний, которые им ещё предстояло пройти.

Талия почувствовала, как сердце её бешено колотится в груди, когда впереди, сквозь редеющие деревья, показалась фигура человека. Он медленно шагал к ним, словно сам воздух вокруг замедлился от его присутствия. Каждое движение было наполнено странной, пугающей уверенностью, в его походке угадывалось что-то знакомое, и это ощущение заставило всё  внутри  застыть ледяным комом.
Внезапно, словно по щелчку, мир вокруг погрузился во тьму — темнота спустилась мгновенно, и даже листья, ещё минуту назад переливавшиеся золотом и багрянцем, утонули в густой тьме. Талия пыталась убедить себя, что это её воображение, что она накручивает себя, но внутренний голос настаивал: «Беги . Беги. Беги…».
Неизвестный сделал ещё несколько шагов к ним, и наконец остановился. Счастливчик у ног Талии напрягся, волосы на спине встали дыбом. Он зарычал, низко и громко, предупреждая о надвигающейся опасности.
Альден, не теряя присутствия духа, передал маленькую Оливию Талии и, вытащив меч, встал перед ней, став щитом между дочкой и этим… этим, кем бы он ни был. «Кто ты? Что тебе надо?» — выкрикнул он, голос его был тверд, но внутри уже зарождалось предчувствие опасности, которую невозможно было игнорировать.
Мужчина сделал ещё один шаг, и странный, почти непостижимый свет осветил его лицо. Талия ахнула, когда узнала его: перед ними стоял Гермес.
«Талия», — произнёс он с ледяным спокойствием, в голосе которого звучала горечь и гнев, — «что я вижу… Ты погубила моего сына. Ты унизила его перед всеми богами. И думаешь, тебе это сойдёт с рук?»
Талия молчала, не в силах вымолвить ни слова, лишь крепче прижимая к себе Оливию. Её руки дрожали, а внутри разрывалась паника: что он собирается сделать с дочкой?
Счастливчик, не теряя времени, бросился на Гермеса, но в ту же минуту его отшвырнуло в тень деревьев с глухим стуком, раздался скрип когтей и подвизгивание пса. Альден, ошеломленный, закричал: «Кто бы ты ни был — уйди! Иначе будешь иметь дело со мной!»
Гермес рассмеялся, холодный, жестокий, и смех этот резал слух, как лезвие. «Человек… Ты настолько глуп, что кидаешь вызов богам? Возможно… ответил Альден Но одного из вас я смог убить. Почему бы не попробовать и с тобой?»
Мужчина сделал ещё шаг к Талии. Одним взглядом в сторону Альдена он отбросил его в сторону, словно лёгким движением мысли сковав все его движения. Альден попытался подняться, но тело отказывалось слушаться, он чувствовал, как магическая сила Гермеса сжимает его, парализует.
«Ну что ж, Талия… вот и всё», — произнёс Гермес с холодной уверенностью, глаза его сияли гневом, — «твои защитники пропали. А это твоя… маленькая дочь?»
Оливия прижалась к Талии и заплакала, крошка тонко и жалобно всхлипывала. «Мама…».
Гермес поднял взгляд, холодно и пронзительно глядя на неё. «У тебя дочь от человека? Ты знаешь правила Олимпа, знаешь запреты… и понимаешь, что ждёт твою дочь?»
«Нет…», — дрожащим голосом сказала Талия, — «забери меня… убей… отвези на Олимп… только, пожалуйста, не трогай дочь».
«Ты сбежала с Олимпа», — произнёс Гермес ещё более грозно, — «похитила мой амулет, связалась с человеком, отвергнув моего сына… и родила ребёнка. Ты нарушила всё, что можно было нарушить, и пойдёшь со мной, можешь не сомневаться. А вот твоя дочь…»
Он посмотрел на неё так же, как смотрел на Альдена. И в тот момент крошка выскользнула из рук Талии, пролетела несколько шагов и упала на землю в тёмную тень деревьев. Раздался  только глухой стук, и больше ничего  — тишина.
«Нет!» — вырвалось у Талии. Она бросилась к Оливии, её голос дрожал, слёзы текли ручьём. Альден, всё ещё обездвиженный магией Гермеса, не мог двинуться, но сердце его было наполнено яростью и отчаянием.
Гермес протянул руку,  и притянул  своей магией к себе  Талию. В тот же  миг яркий , плотный, ослепительный свет их окутал , как если бы сама ночь вылилась в сияние. Талия почувствовала, как её тело и дыхание теряют тяжесть, и когда дымка света рассеялась — не было ничего. Ни Гермеса, ни  Талии , ни света вокруг…
Была тишина, густая и безмолвная, как паутина, натянутая над миром, оставившая только тёмную, пустую алею, где раньше стояли они....

Альден стоял на алее, сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот разорвет грудь. Вокруг была темная, почти не освещенная лунным светом осенняя ночь, деревья стояли неподвижно, их ветви скрипели под лёгким ветерком. Он оглядывался, меч сжат в руках, глаза блестели от смешанной ярости и паники — его мир мгновенно разрушился. Жена, дочь, даже верный Счастливчик — все исчезли в мгновение ока. Только он остался один среди этой тишины и пустоты.
И тут послышался слабый шорох за деревьями. Альден напрягся, сердце готово было выскочить из груди, мышцы были на пределе. В ту же секунду Счастливчик выскочил из тени, гордая и быстрая тень на фоне тёмных деревьев. На его спине, цепко держась, сидела маленькая Оливия.
Альден, не веря своим глазам, бросился к псу, схватил крошку на руки и начал внимательно осматривать. Он проводил пальцами по её щёчкам, проверял дыхание, сжимал маленькие ручки в своих ладонях, словно боясь, что любое движение может разрушить чудо. Девочка была жива, её маленькое тело вжималось в него, а в груди Альдена разлилась смесь ужаса, облегчения и невыразимой радости.
Прижав Оливию к себе всем телом, Альден выкрикнул так громко, что воздух задрожал: «Талияяяяя!» — голос сорвался, полон страха и боли. Но ответом была только тишина, тяжёлая, давящая, пустая, как будто сама алея замерла в ожидании, и лишь шелест листьев вокруг да тихое дыхание Оливии нарушали молчание.
Каждое мгновение было наполнено напряжением: страх потерять всё, радость, что дочь жива, и мучительное чувство, что Талия где-то там, но недосягаема. Альден сжал меч, словно это была единственная ниточка, способная защитить их от мира, в котором магия богов могла забрать всё одним движением.


Эпилог

Стояла поздняя осень. Холодный дождь с раннего утра лил непрерывной стеной, превращая городские улицы и алеи в блестящие зеркальные лужи. Каждая капля падала с кроны деревьев, сливаясь с опавшей листвой, образуя маленькие потоки, что стремительно катились по тропинкам, унося с собой остатки ушедшего тепла.

Тихий город молчал. Только ветер шумел в кронах деревьев, и холодная осенняя тишина словно давила грудь. Река дождевых потоков между опавшими листьями журчала, перебивая тяжёлое молчание, и казалось, что сама природа плачет вместе с ним. Альден шёл, и в каждом шаге, в каждом плеске капель по земле он слышал эхо того, чего больше нет — смех Талии, тепло её рук.

Он шёл по алее, которая хранила его воспоминания. Там, где когда-то счастье жило рядом, где смеялись вдвоём, теперь была только пустота и холодный дождь. Душа его, как свеча, догорала в ночи — тусклая, но не гаснувшая полностью. Память о Талии, о их любви, о её голосе и взгляде дочери не давала ему уйти. Он нес этот свет сквозь годы, сквозь боль и одиночество, как крошечную лампаду, что согревает сердце в самой глубокой тьме.

Стая птиц, запоздалая и промокшая, взлетела впереди, растворяясь в сером небе, и Альден наблюдал за ними, чувствуя, как мечта о счастливой жизни с Талией ускользает, как вода сквозь пальцы. Он не звал её назад, не винил никого. Жизнь, как река, унесла её далеко, но в чистых зелёных глазах дочери он видел искру того мира, который они создали вдвоём.

Дождь смывал следы на тропе, размазывал прошлое и настоящее в один поток, но в холодной ночи, в глубине его сердца, Талия всё ещё жила. Её любовь согревала его, давала силы идти дальше. И чем старше становилась Оливия, тем больше она была похожа на мать — в чертах лица, в смелости взгляда, в лёгкой улыбке. Каждое движение девочки отзывалось в Альдене воспоминанием о Талии, и боль одиночества, как бы ни была острой, смягчалась тем, что их любовь оставила след в этом мире.

Он шёл под дождём, одинокий, но несущий свет, который никто не сможет потушить, потому что любовь настоящая не умирает. Она живёт в сердце, в глазах дочери, в воспоминаниях, в тихом шепоте ветра в осенних кронах. И пусть путь его полон дождя и тоски, пусть прошлое никогда не вернётся, он живёт, и эта любовь делает его сильным.