Бублик

I

Бублик лежал на батарее, размякший от тепла, и казался большим рыжим клубком. Под шерстью на боку приятно пощипывало. Заходящее солнце золотило полосу линолеума, и в этом свете медленно, словно нехотя, кружились пылинки.
Кот мурлыкал себе под нос, лениво выпуская когти в шершавую поверхность радиатора. В комнате пахло, как всегда, – супом, духами и старой древесиной.
Из-за стены донеслось неясное бормотание. Потом женский голос зазвенел, сорвался на плач. Знакомый, тревожный звук. Бублик перестал шевелить лапами. Его уши прижались к голове.
Затем загремел мужской голос. Слова сливались в резкий, отрывистый гул. Мышцы вдоль хребта Бублика напряглись. Шерсть на загривке приподнялась сама по себе, будто в комнате подул ветер.
Он потянул носом воздух. Пахло домом – своим, привычным. И еще чем-то кислым, горьковатым – этот запах всегда витал здесь, когда голоса за стеной становились такими. Бублик закрыл глаза. Подобрал передние лапы, вжал голову в плечи. Теперь он был круглым, плотным комком на батарее.
Имя пришло к нему давно, еще котенком. Он спал, свернувшись в рыжий кружок, на краю дивана. Женский голос тогда смеялся: «Смотри, похож на бублик!» Мальчик взял его на руки, сонного и теплого, прижал к щеке. «Бублик, – прошептал он ему прямо в ухо, – ты мой Бублик». С тех пор имя так и осталось при нем, как и память о тепле тех рук.
Теперь он снова свернулся бубликом. Сердце глухо стучало под ребрами, отдаваясь в горячем металле. Сквозь сомкнутые веки виделось багровое пятно заката. Он лежал неподвижно и ждал, когда скрипнет дверь в комнату мальчика. Когда послышатся его шаркающие шаги. Когда всё это кончится.
Крики за стеной оборвались – хлопнула дверь. Потом в коридоре зашагали. Не легкие, прыгающие шаги мальчика, а тяжелые, мужские. Прошли мимо гостиной, к выходу. Скрипнул паркет. Потом щелкнул замок шкафа, звякнули ключи.
Вслед пронеслись быстрые, легкие шаги. Женский голос, сдавленный: «Куда ты? Постой…» Мужской что-то коротко рявкнул в ответ. Дверь на лестницу распахнулась с таким треском, будто лопнула перегородка, и захлопнулась с оглушительным ударом. В квартире наступила тишина.
Бублик сидел на батарее, настороженно вглядываясь в полумрак. Из комнаты мальчика – ни звука. Он спрыгнул на пол, лапы коснулись прохладного линолеума. Прошел по коридору, заглянул в прихожую. Мама (так звал ее мальчик, значит, это и было ее имя) стояла у закрытой двери, прислонившись к ней лбом. Плечи ее мелко вздрагивали.
Он потянулся, потерся боком о ее ногу. Замурлыкал громко, настойчиво, пытаясь заполнить звуком эту тяжелую, густую тишину. Женщина вздрогнула, опустила руку, провела пальцами по его спине. Но взгляд ее так и остался прикованным к щели в двери. Прикосновение вышло рассеянным, машинальным.
– Ну, все, Бублик, – прошептала она устало. – Все, все.
Он не понимал слов, но тон был ясен. Он снова ткнулся мокрым носом в ее тапочки, но она уже отстранилась и поплелась на кухню. Щелкнул выключатель, зашипел чайник.
Бублик повернулся и мягко, бесшумно направился к двери мальчика. Поскреб когтями по дереву один раз – вежливо. Ответа не было. Он припал мордой к щели под дверью. Оттуда тянуло привычными запахами, но не слышно было ни шороха одеяла, ни ровного дыхания.
Он лег у порога, свернулся, поджал хвост. И ждал. Из кухни доносилось тихое всхлипывание. В коридоре горела одна лампочка, отбрасывая длинные, неясные тени. Бублик закрыл глаза, но не спал. Он слушал пустующую квартиру, в которой вдруг оказалось слишком много места и слишком мало привычных звуков. Лежал на посту у двери и ждал, когда этот тревожный вечер кончится.
Его разбудил до рассвета резкий щелчок выключателя в коридоре. Бублик вздрогнул, приоткрыл глаз. В комнате стоял серый, предрассветный полумрак.
Из комнаты мальчика так никто и не вышел. Он пролежал на страже всю ночь. Лапы и спина теперь ныли от долгой неподвижности на жестком полу.
За дверью послышались быстрые, нервные шаги. Потом – голос мамы. Он прозвучал непривычно высоко и ровно, без интонаций:
– Бублик, иди сюда. Иди сюда, малыш.
Он поднялся, потянулся, выгнув спину дугой. В прихожей горел свет. На полу стояла его переноска – пластиковая коробка с решеткой. От нее всегда тянуло холодом и чем-то чужим, тем, что мама называла странным словом – «ветеринар».
Бублик остановился на пороге. Шерсть на спине медленно приподнялась. Он сделал шаг назад, к двери мальчика.
Женские руки схватили его под живот. Они были холодными и влажными. Она прижала его к себе, он почувствовал частый, тревожный стук ее сердца. «Все хорошо, все хорошо», – шептала она без перерыва, но в голосе не было ничего хорошего. И несла его к коробке.
Бублик замер. Лапы его повисли в воздухе. Он уставился на коробку. Оттуда пахло его же шерстью и чем-то горьким. Когда она попыталась сунуть его внутрь, он мягко, но упрямо уперся передними лапами в жесткий край.
– Поторапливайся же, – раздался позади сдавленный, хриплый голос папы. Он стоял у входной двери, уже в куртке.
Мама втиснула его в переноску. Бока неприятно, туго уперлись в гладкие стенки. Он попробовал повернуться – бестолку. Дверца захлопнулась, и щеколда звякнула с невеселой четкостью. Бублик приник к решетке, уткнулся мокрым носом в холодные прутья и жалобно, недоумевая, мяукнул.
Его понесли мимо входной двери. И когда мама ступила подошла к лестнице, из-за двери мальчика донесся тихий скрип – одинокий, замирающий, будто кто-то прислушивался в темноте, затаив дыхание.
Бублик замер, прижавшись к решетке. Он увидел, как дверь приоткрылась, в щели мелькнуло бледное лицо мальчика, его спутанные волосы. Мальчик смотрел большими, темными глазами. Его губы шевелились, но звука не было слышно.
– Спи, – резко бросила мама через плечо, не оборачиваясь. – Ложись.
Дверь мальчика медленно, бесшумно закрылась.
Мама вынесла переноску на улицу. Утренний воздух пахнул холодом и бензином. У подъезда ждала их синяя машина. Папа устроился за рулем, громко хлопнув дверцей. Мама обошла машину, села рядом и поставила клетку к себе на колени.
Мотор взревел, и машина дернулась с места. Бублика отбросило назад. Он сполз, упершись в стенку коробки. В салоне воцарилось молчание. Папа смотрел на дорогу. Мама смотрела в окно. Никто не произнес ни слова.
Бублик лежал на боку в тесной клетке, чувствуя вибрацию мотора всем телом. Сквозь решетку мелькали фонари, потом – серые стены домов. Он больше не мяукал. Просто лежал и смотрел на край хозяйского свитера, и ждал, когда кончится эта тряска и запах бензина. Ждал, когда они приедут к мужчине в синем, от которого пахнет лекарствами.
Машина остановилась, мотор смолк.
Папа вышел, хлопнув дверью. Через секунду открылась другая дверь, и его руки ухватились за ручку переноски. Коробку резко дернули. Бублика швырнуло на стенку. Когти его заскрежетали по скользкому пластику.
Морозный воздух обжег ноздри, запахи вокруг были чужими.
Мама стояла рядом, он видел ее ноги в ботинках. Папа сделал несколько шагов по хрустящему гравию и поставил переноску на землю.
Дверца распахнулась, Бублик зажмурился. Мужские руки вцепились в его шерсть, выдернули наружу и поставили на землю. Лапы погрузились во что-то холодное, колючее и мокрое – в промерзлую траву и сухие листья.
Женщина провела ладонью по его спине. Прикосновение было порывистым, торопливым.
– Прости, – прошептала она едва слышно. – Прости, Бублик.
Потом развернулась и быстрыми шагами пошла к машине. Дверцы захлопнулись, мотор зарычал.
Он стоял, вжавшись в кусты, и смотрел, как красные огни задних фар становились все меньше, свернули за угол и исчезли.
Он ждал, что машина вернется. Что дверца откроется и его позовут. Ждал, не шевелясь, стоя в колючих ветках. Лапы немели от холода. Вокруг было пусто – длинный забор, куча грязи, незнакомые темные окна.
Он сделал шаг вперед, выбрался на протоптанную дорожку. Обернулся на то место, где его оставили. И снова ждал.
Завыл ветер. Он пробирался под шерсть, холодил кожу на животе. Бублик съежился, поджал лапы. Сидел и смотрел в темноту, куда уехали красные огни. Его влажный от холода нос ловил лишь запах выхлопных газов, медленно тающий в воздухе. Ни привычного запаха духов мамы. Ни запаха дома.
Он ждал, что его снова посадят в коробку. Поездка должна продолжиться. Поездка всегда означала мужчину в синем, уколы и лекарства. Он сидел в кустах, превратившись в неподвижный, дрожащий комок, и ждал, когда снова откроется дверца синей машины.


II

Предрассветная темнота сменилась серым, бесцветным днем. А Бублик все сидел, превращаясь в ледяной комок у края дорожки. Пустота в животе росла, скребя изнутри. Он ждал. Часы проходили, а небо не меняло своего тусклого, свинцового оттенка.
Когда день наконец начал гаснуть, переходя в тоскливые, ранние сумерки, голод стал невыносимым. Тело его одеревенело от холода. Каждая шерстинка казалась ледяной иглой. Поджатые лапы теряли чувствительность.
В животе шевельнулось непривычное чувство, будто его выскоблили изнутри. Он встал. Задние лапы подкосились, он едва удержал равновесие. Сделал несколько шагов. Подушечки лап, окоченевшие, ступали по мерзлой земле, будто по стеклу. Он двинулся туда, где пахло бензином – к темному пятну на асфальте. Понюхал.
Подняв голову он втянул воздух, и него обрушилась лавина чужих запахов. Сырая древесина забора. Ржавчина. Гниющая листва. Ничего знакомого.
Его нос дрогнул. Он повернулся и пошел вдоль забора, прижимаясь к нему боком. Взгляд его скользил по грязи, по облупленной штукатурке стен, по мутным окнам. Он искал хоть что-то – зеленую дверь, горшок в окне, мальчика.
Живот скрутило с новой силой. Он увидел на земле темного, неподвижного червя. Подошел, тронул его носом. Пахло землей и чем-то незнакомым. Бублик схватил червя и попытался прожевать. На язык попала горьковатая, едкая влага.
Горло сжалось, пищевод судорожно дернулся. Бублик пригнул голову к земле, его спину выгнуло неестественной дугой. Из раскрытой пасти на мерзлую траву хлынула желтая, водянистая пена.
Лапы у него задрожали. Он стоял, сгорбившись, тяжело дышал через открытый рот и смотрел на лужу перед собой. Изо рта тянулась тонкая нитка слюны. Во рту стоял знакомый горький привкус. Такой же бывал и дома. Часто. Сначала тянуло под ложечкой. Потом набиралась обильная, тягучая слюна. Потом накатывали мучительные спазмы, и на кафеле в ванной или на кухне оставалась лужица желтой пены.
После этого его всегда везли к мужчине в синем. Тот усаживал его на холодный металлический стол, лапы скользили, не за что было зацепиться когтями. Руки мужчины щупали живот и останавливались на маленькой твердой шишке на боку. Мужчина говорил низким голосом какие-то непонятные слова: «лечение», «анализы», «препараты». Мама в это время гладила Бублика по голове, и пальцы у нее дрожали.
А дома он потом отказывался от еды. Паштет в миске пах не рыбой, а какой-то горькой жестью. Он отворачивался, и тогда на кухне гремел папин голос: «Опять деньги на ветер! Лечим-лечим, а он даже жрать не хочет!»
Сейчас та же самая горечь наполняла ему пасть, но вокруг не было ни кафельного пола, ни холодного стола, ни маминых дрожащих пальцев.
Он сглотнул. Горечь осталась. Бублик пошел дальше, поджимая лапы. Он просто шел, потому что сидеть на месте было слишком холодно. Теперь им двигали пустота внутри и ледяной ветер снаружи.
К вечеру голод стал отдельным, живым существом внутри него. Он скребся когтями, сводил желудок тугой, болезненной судорогой. Этот новый хозяин тела заглушал все – и холод, и усталость, и горький привкус во рту. Он вел Бублика, как на привязи, подчиняя себе каждый шаг.
У мусорных баков его поймал запах. Сначала едва уловимый, потом навязчивый – кисло-сладкий, тяжелый. Бублик шел на него, низко прижимаясь к земле, ступая бесшумно, как велели инстинкты, о которых он и не подозревал. Двинулся вдоль гаража, потом за угол, в глухой закоулок, где стояли ржавые контейнеры. На одном из них, освещенный последним багровым лучом заката, сидел кот. Крупный, черный, с обрубленным ухом и широкой, бесстрастной мордой. Его зрачки, узкие щели, смотрели прямо на Бублика.
Возле баков копошились еще двое, пестрые, с вытертой шерстью на боках. Они тоже замерли, повернув головы.
Бублик остановился. Он не знал правил этого места. Знал только голод. Сделал шаг вперед, к валявшемуся у бака пакету, откуда и шел тот сладковатый, манящий запах.
Черный кот шевельнулся. Спрыгнул беззвучно и оказался на земле между Бубликом и пакетом. Бублик замер. Медленно, как когда-то дома, когда просил ласки, пригнул голову, прижал уши, сделал еще один неуверенный шаг. Это был его старый язык – просьба, подчинение, надежда на доброту.
Черный кот ответил ему на другом языке. Молниеносный, точный удар. По самому краю уха пробежала ослепительная полоса боли – острее укола, внезапнее удара о косяк. Весь мир сузился до этого жгучего, пульсирующего пятна. Инстинкт, дремавший в мышцах, сработал раньше мысли. Тело само рвануло назад, лапы понесли прочь от баков, от шипения, врезавшегося в спину. Он бежал, не выбирая пути, пока не споткнулся о корень и не свалился в промерзшую канаву.
Там, в гниющей листве, он замер. Сердце колотилось о ребра. Боль в ухе стала отчетливой, влажной. Он лизнул лапу, потянулся к ране. Язык встретил знакомо-горький вкус, но теперь с резкой нотой меди и соли. Он морщился, но продолжал лизать – ритмично, настойчиво, потому что больше не знал, что делать с этим новым ощущением.
Голод, придавленный страхом, выполз снова, скручивая желудок ноющей судорогой. Она-то и заставила его выбраться из канавы. Теперь он двигался иначе: низко, почти ползком, ступая так, чтобы подушечки касались земли бесшумно, уши прижаты, усы напряжены. Запахи вели его: вонь бензина и масла – к гаражам, сладковатый дух гнили – к другим бакам, которых он теперь боялся. И среди них – один, мимолетный и едва уловимый: сухой, чуть сладкий запах, от которого дома нос приятно щекотало, когда он лежал на полу в прихожей, растянувшись на солнце. Он знал: так пахнет пол дома, когда его только что вымыли.
Этот запах привел его к синей машине на краю асфальта. Такая же, как у них. Он обошел ее, нос почти касался холодного металла. Запах был смешанный, чужой, но цвет был правильным. Усталость накатила тяжелой волной, смывая бдительность. Он прополз под машину, к переднему колесу. От резины еще слабо тянуло смутным теплом. Свернулся, прижавшись спиной к покрышке, и сон сомкнул над ним черные, непроницаемые шторы.
Мир взорвался.
Над ним, прямо над ним, загрохотало, завыло, железное чрево задрожало и зарычало. Он вскочил в слепом ужасе, ударился головой о что-то твердое, и инстинкт, гнавший его от черного кота, вышвырнул из-под грохочущего чудовища на свет. Он бежал, не видя ничего, кроме необходимости спастись от этого рева, пока не врезался в сетчатый забор и не рухнул.
Тишина. Только стук в висках. Лежал, прерывисто дыша. Потом поднял голову. Вдалеке, на конце улицы, синяя машина делала поворот и исчезала. Что-то щемящее и тяжелое повернулось внутри. Он отвернулся от того места, где скрылась машина, и стал вылизывать лапу, но тяжесть не проходила.
Она гнала его весь день – это смутное, гнетущее чувство потери, смешанное с голодом. Заходил в подъезды, прижимаясь к стенам, обнюхивал каждую дверь, каждое окно. И к вечеру, когда тени стали длинными и четкими, нашел Ее.
Зеленая дверь. Он видел ее снизу, из клетки, когда его увозили. Единственная знакомая форма в море чужих очертаний. Подошел, сел прямо напротив на холодный камень пола. Поджал лапы. Хвостом обвил тело. Глаза, широко открытые, не отрывались от темной щели под порогом. Все внутри замерло и натянулось, как струна. Он ждал. Сторожил дверь, потому что за правильной дверью должен был находиться его мальчик, мамины руки и запах супа.


III

Прошло время, измеряемое не днями, а голодом и холодом. У Бублика выработался свой порядок. Просыпался он под старым шифером, где пахло мокрой глиной и плесенью, весь промерзший до костей. Утром – осторожный, крадущийся поход к мусорным бакам. Там он научился ждать, затаившись в тени, пока не уйдут другие – рыжие, черные, полосатые. Выхватывал объедки быстро и отступал с добычей в зубах. День принадлежал двери. Он садился напротив, в двадцати шагах от угла, и замирал. Эти шаги он отсчитывал про себя каждый раз: раз-два-три… двадцать. Правильное расстояние. Ближе – опасно, дальше – можно не успеть.
Как-то дверь распахнулась с грохотом, и на улицу высыпались детские голоса. Бублик вздрогнул, вжался в стену. Перед глазами, ярче чем наяву, мелькнуло: его мальчик, присевший на корточки, тихий, с книжкой. Его пальцы скользили за ухом, а голос был теплым: «Кот в сапогах был храбрым, как ты. Ты тоже храбрый».
Крики стихли, дети умчались, а камень в груди у Бублика стал еще тяжелее.
Позже из другой двери вышла женщина с сумкой. Увидев его, остановилась.
– Ах ты, бедняга замерзший, – сказала она, и в голосе прозвучала какая-то мягкая, отдаленно знакомая нота. – Погоди.
Она вернулась с блюдцем. Там лежала серая, остывающая каша. Он ел жадно, не чувствуя вкуса, только влажное тепло, растекавшееся по пустому желудку. И снова вспомнилось: кухня, миска с паштетом, от которого пахло чем-то металлическим и чужим. Тогда он отворачивался – горечь во рту убивала всякий аппетит, а за спиной гремел папин голос: «Опять деньги на ветер! И лечить дорого, и жрать не хочет!»
Один из мужчин, живший за коричневой дверью на другом конце площадки, терпения не имел. Увидев кота на своем обычном месте, рявкнул: «Брысь, паразит!» – и брызнул на него из пластиковой бутылки ледяной водой. Вода хлестнула по бокам, склеила шерсть. Бублик отскочил с тихим рычанием, ощетинившись. Отсиделся под машиной, вылизывая мокрую шерсть, пока не смыл чужой, химический запах. А через час, когда скрипнула входная дверь и на лестницу вышел кто-то другой, он вернулся. Медленно, но вернулся. Он должен был быть здесь. Это было теперь единственное, что он умел делать по-настоящему.
Болезнь накатывала, как прежде. Сначала под ложечкой затягивало тугим, тревожным узлом. Потом рот наполнялся тягучей слюной. Он едва успевал отползти в угол, за трубу, как спазмы выворачивали его наизнанку. Он стоял, сгорбившись, тяжело дышал и смотрел на лужу желтой пены на земле. Потом наступало полное бессилие. Он лежал, не двигаясь, и даже запах еды из-за зеленой двери казался ему горьким и противным, как тогда. В лихорадочной дремоте вспоминался холодный металлический стол, по которому скользили лапы. Руки в противных перчатках, трогающие живот, нащупывающие маленькую твердую шишку на боку. Низкий голос, произносящий длинные, непонятные слова. Папа у окна с каменным лицом. И дрожащие, гладящие его по голове пальцы – мамины пальцы. Теперь и этого не было. Только он, пена на земле и бесконечное, ледяное дежурство у чужой зеленой двери.


IV

Отчаяние – это когда пустота в животе становится больше тебя самого. Она вытесняет и страх, и осторожность. После долгого, тоскливого голода, когда спазмы стали привычной, тупой болью, Бублик решился. Днем, при ярком, равнодушном свете, забыв об осторожности, он подполз к разорванному пакету у баков. Нос его поймал в смраде жирный, острый, нестерпимо желанный запах. Зубы нащупали в мусоре что-то скользкое и твердое – обглоданную куриную кость. Он вцепился в нее, рывком вытянул и повернулся, чтобы унести. Инстинкт вел его к единственному знакомому убежищу – в темный угол под лестницей того подъезда. С костью в зубах, прижимаясь к земле, он проскользнул внутрь.
Здесь, на холодном каменном полу, он почувствовал слабое, призрачное спокойствие. Сделал несколько шагов к своему месту у стены. И в этот миг прямо перед ним, с глухим стуком, отворилась зеленая дверь. Из нее, тяжело дыша и покачиваясь, вышел мужчина. В руке он сжимал бутылку. Его мутный взгляд скользнул по полу и наткнулся на кота. На кота, который стоял в его подъезде с грязной костью в зубах.
По лицу мужчины проползла судорога отвращения. Губы растянулись, обнажив желтые зубы. Бублик замер, прижал уши, но кость не выпустил.
Мужчина сделал быстрый, размашистый шаг. Грязный ботинок со звонким щелчком выбил кость из его зубов. Она отлетела в угол, глухо стукнув о плинтус. Удар пришелся по морде – унизительный, оглушительный в гулком подъезде. Бублик отскочил к стене, ощетинившись, но не побежал. Он застыл, прижавшись к штукатурке, и смотрел растерянными, горящими глазами.
Мужчина тяжело дышал, глядя на него сверху вниз. Потом взгляд его упал на бутылку. С тем же пьяным, театральным презрением он опрокинул ее. Темная, едкая жидкость хлынула на каменные плиты – прямо на то место, где Бублик обычно сидел в своем бесконечном ожидании. Лужа расползалась с тихим шипением, воняя горькой кислятиной и отравляя воздух его последнего пристанища.
– Чтоб духу твоего тут не было! – прохрипел мужчина.
Он швырнул пустую бутылку. Та, звякнув, покатилась по полу и ударилась о лапу Бублика. Мужчина тяжело зашагал к выходу, хлопнул дверью и оставил кота одного в замкнутом пространстве, пропитанном вонью пива и поражением.
Бублик мелко дрожал. Едкий запах въедался в камень, смешивался с сыростью, отравляя сам воздух, которым он дышал. Он смотрел на желтую, пузырящуюся лужу, которая лежала теперь между ним и зеленой дверью, как грязная, вонючая печать изгнания.
Что-то в нем оборвалось. Какая-то последняя, тонкая нить, что еще удерживала его здесь. Он медленно развернулся, прошел мимо лужи, ступая по мокрому, и вышел на улицу. Его лапы сами по себе отсчитывали расстояние от угла подъезда. Раз-два-три… Он шел, пока внутренний счет не дошел до двадцати. Тогда остановился. Замер, уставившись на дверь подъезда. Его пост был теперь здесь. В двадцати шагах от надежды, которую он больше не мог выносить.


V

Через день во двор въехала синяя машина. На бампере – такая же вмятина, точно от камня. Дверь открылась, вышел мужчина в серой куртке. Походка, раскачивающаяся, рост, плечи – все, как в памяти. Сердце Бублика замерло, а потом забилось с такой силой, что в глазах потемнело и в ушах зазвенело.
Ветер повернул и потянул от мужчины прямо к нему. Пот, дешевый табак и под ними – густая, тошнотворная горечь, та, что въелась теперь в плитку у двери и в его шерсть, которую он вылизывал и вылизывал.
Мужчина прошел по двору, не глядя по сторонам. Тяжелые шаги гулко стучали по мокрому асфальту. Он не остановился, не обернулся, взгляд его скользнул мимо замершего у стены рыжего комка. Он исчез в черном проеме подъезда. Дверь захлопнулась за ним.
И внутри Бублика все стихло. Будто последний уголек в печи, который он стерег, погас наконец, не оставив ни тепла, ни дыма — только холодный пепел.
Не было вспышки надежды, от которой дух захватывает. Не было новой, свежей боли. Ничего. Словно все, что могло чувствовать, выскребли начисто. Он смотрел на зеленую дверь и больше не видел в ней ни дома, ни спасения, ни мальчика.
Он повернулся. Медленно, будто суставы заржавели. И пошел через двор. Лапы сами понесли его к дыре в заборе, которую он всегда обходил. Остановился перед ней, понюхал холодный металл. Просунул голову в проем. И прополз.
Дорога.
Он шел по незнакомому переулку, где асфальт сменялся щербатым булыжником. С неба сыпалась мелкая, колючая морось. Она текла по спине, смывая с шерсти пыль и тот едкий запах. К горлу снова подкатила знакомая горечь. Он сглотнул. Дождь забивался в уши и нос. Впереди, куда вела мокрая лента дороги, была осень, холод и путь, на котором больше не было никаких дверей.