Глава 6

Джеймс



День, следующий за смертью Картера, прошел в пелене безысходности. Проснувшись, я какое-то время лежал с закрытыми глазами, пытаясь убедить себя, что все это сон. Вот-вот прозвонит будильник в моей нью-йоркской квартире, и я отправлюсь в офис, где меня ждут скучные контракты и переговоры. Но запах дыма и моря был слишком реален. И Картер мертв. Это не сон.

Нельзя было позволять себе раскиснуть. Я юрист, черт возьми, привык иметь дело с фактами, а не с эмоциями. Факт первый: мы на острове. Факт второй: Картер умер. Факт третий: если я не начну действовать, умрут и остальные. Мой взгляд упал на Сэма, который уже копошился у костра с обугленным поленом в руках, на Харпера, разделывавшего рыбу с сосредоточенным видом, будто это обычное утро, на Итана — бледного, но живого. Они не сдавались. Значит, и я не имел права.

Сначала я не поверил, когда мне рассказали про Дилан. Тихий, молчаливый парень, всегда державшийся в стороне. Казавшийся скорее замкнутым, чем опасным.

Но потом я увидел Шарлотту. Она сидела на песке, вдали от всех, скрестив руки на груди и уставившись на линию горизонта. Не плакала. Не дрожала. Просто смотрела. В ее застывшей позе, в этом пустом взгляде было нечто, от чего меня прошиб холодный пот. Это был взгляд человека, который только что увидел самое дно и понял, что падать дальше некуда.

До меня донеслись обрывки спора — Сэм, сдавленно шипя, наседал на Харпера:

— Почему, мать твою, ты просто позволил ему взять бутылку?

— Да я следил что ли, за этими бутылками, — оправдывался Харпер.

— А должен был следить! Какого хрена алкоголь в свободном доступе?

Самое мерзкое было даже не в самом поступке Дилана. А в том, что он сделал это, точно зная — она здесь абсолютно беззащитна. Мы все здесь беззащитны, но у девушек этот страх должен быть в десятки раз острее. Нет полиции. Нет законов. Нет даже стен. Только шалаш и темный лес. И каждую ночь, засыпая, гадать, не проснется ли кто-то из нас с мыслью, что здесь все дозволено.

После похорон Картера мы собрались на пляже — только мужчины. Молчали долго. Сэм не начинал разговор, он просто ждал, пока каждый прочувствует всю тяжесть этого молчания.

— Мы же не животные, — наконец произнес Сэм. Тихо, но так, что по спине побежали мурашки.

— Но здесь легко ими стать. Дилан это доказал. Больше такого не повторится. Никогда.

— Я правда ничего такого не хотел… — пробурчал Дилан, не поднимая глаз. — Просто перебрал…

— Хотел, — прозвучал спокойный, ледяной голос Итана. Он смотрел на Дилана с таким отвращением, что стало не по себе даже мне. — Ты думал, что здесь можно все. Но знаешь что? Если все можно тебе, значит, все можно и мне. Попробуй еще раз. Узнаешь, насколько я… изобретателен.

Мы разошлись без слов. Гнетущее чувство вины давило на плечи, как физическая тяжесть.

Шарлотта составила список дел и после недолгого, но шумного обсуждения прикрепила его к стволу пальмы. Я мельком глянул на мятый листок. Рядом с моим именем в графе «Изучение острова» в скобках значилось имя Лукаса. Выглядело почти по-офисному, как будто мы не на необитаемом острове, а на корпоративе по тимбилдингу.

Естественно, разговор об обязанностях быстро перекинулся на тему спасателей. Как я и предполагал, большинство уже смирилось с мыслью, что помощи ждать не приходится. Искренне удивились лишь Джек, который, похоже, просто не задумывался об этом, и Лили.

Я наблюдал, как ее пальцы судорожно сжимают край футболки, как подрагивают губы, прежде чем она выдохнула почти неслышно:

— Но они же не могут просто… не прийти.

Мне захотелось вывалить на нее всю суровую правду — радиус поисков, стоимость операций, статистику выживаемости. Раздавить ее наивность голыми фактами. Но вместо этого я поймал себя на том, что разглядываю, как солнечный свет играет в ее растрепанных волосах. И внезапно осознал, что не хочу быть тем, кто окончательно погасит этот свет в ее глазах. Сейчас она казалась такой хрупкой — не бесстрашный ученый, роющийся в джунглях, а потерянный ребенок, цепляющийся за сказку. И это раздражало. Потому что сказки кончились. Потому что Картер был мертв. Потому что следующей в списке могла оказаться она.

Мы с Сэмом до обеда совершили еще один рейд на корабль, выбиваясь из сил, чтобы перетаскать оставшуюся мебель. Нам удалось притащить несколько кроватей из кают — капитанскую, четыре пассажирских и восемь для экипажа; остальные прикрутили намертво. Сэм додумался до гениальной, на мой взгляд, вещи — содрать ковролин с полов в коридорах и каютах. Мы свернули его в тяжелые, неуклюжие рулоны.

В последний заплыв со мной отправился Майкл, нагруженный инструментами. Он с ходу заявил, что придумал, как решить проблему с готовкой. Его план оказался до смешного прост и гениален: мы разобрали огромную судовую плиту, выкинув всю начинку с нагревателями, и оставили лишь массивный алюминиевый каркас и чугунные конфорки сверху. Суть была в том, чтобы разводить костер прямо внутри этого короба, используя конфорки как поверхность для готовки. Получится ли — было делом техники. Заодно, под дружный хохот, мы открутили унитаз из гальюна — решено было презентовать его Итану в качестве трофея.

Вернувшись на берег, мы застали Сэма за распределением работ. Он уже собирал инструменты.

— Туалет или жилье? — спросил я, кивая на валявшийся неподалеку унитаз.

— А мы что, правда будем строить туалет? — Сэм хмыкнул. — Я думал, мы его притащили чтобы над Итаном поиздеваться.

— Ты главный по стройке, тебе и решать.

Решение было принято в стиле Сэма. Он вскарабкался на ящик, свистнул, привлекая всеобщее внимание, и предложил голосовать: что нужнее — новая хижина или приличный туалет подальше от лагеря. Я фыркнул, когда результат оказался предсказуемым и единогласным. Девушки аплодировали особенно активно.

— Что ж, значит, так тому и быть, — Сэм спрыгнул. — Пойду пораскину мозгами над проектом. — И, собрав инструменты, он скрылся в чаще, увлекая за собой Майкла.

Моей же задачей значилось изучение острова. Я обдумывал маршруты: один вдоль побережья, в поисках более удобной бухты (хотя мы уже решили оставаться здесь, у корабля), и другой — вглубь острова, через джунгли.

И тут я заметил Лили, направлявшуюся к лесу. После истории с Шарлоттой мысль о том, что она бродит по джунглям одна, заставила меня насторожиться. Я догнал ее.

— За провизией?

— Да, — она показала на тряпичную сумку, из которой доносился тихий звон стекла и пластика.

— Что там?

— Стащила у Харпера контейнеры и пустые баночки. Надеюсь, найду что-нибудь полезное. Вроде бы гибискус видела в той стороне, ближе к реке.

— И что с ним делать?

— Цветы соберем, высушим. Будет свой каркаде, — она улыбнулась.

— Звучит куда лучше, чем кипяченая вода.

— О, у Генри идеи и покруче будут, — усмехнулась Лили. — Он уже затеял какую-то настойку из манго и папайи.

— Неужели получится что-то путное?

— С манго — легко. В них сахара много, за пару дней забродят. Получится что-то вроде сидра. А еще он нашел мыльное дерево, хочет сделать отвар для стирки и мытья. Очень выручит.

Мы вышли к небольшой роще бамбука. Я мысленно отметил несколько толстых стволов — надо будет сказать Сэму.

— Как ты вообще? — спросил я, нарушая затянувшееся молчание.

— Не знаю, — она пожала плечами. — В голове будто туман. После того, что случилось с Шарлоттой… Теперь даже не знаю, чего ждать. А что если…

— Не будет никаких «если», Лили. Тебя никто не тронет, — я постарался придать голосу твердость, которую сам не ощущал.

Она посмотрела на меня — в лесной тени ее глаза казались серыми и совсем не такими бездонно-голубыми, как на солнце, — и кивнула.

— Знаешь, после крушения я каждый день говорила себе: «нужно потерпеть всего пару дней». Потом еще один день. И еще. Каждое утро просыпалась с мыслью: «Сегодня нас точно найдут». А теперь оказывается, что ждать-то и некого. И сегодня утром я просто не знала… чего ждать дальше. Вообще.

— А зачем обязательно чего-то ждать?

— Потому что иначе нельзя, — ее голос прозвучал устало. — Зимой ждем лета, летом — Рождества. Ждем, когда закончится школа, потом — институт, потом — рабочая неделя, чтобы дождаться выходных. Мы всегда чего-то ждем.

Я на секунду задумался.

— Тогда давай ждать, пока Генри сделает свою настойку и мыльную воду. Потом придумаем, чего ждать дальше. Если так тебе будет легче, я могу каждое утро новую цель для ожиданий придумывать.

На ее губах дрогнула улыбка. Она была очень красивой, особенно сейчас, с заплетенными в косу светлыми волосами и глазами, которые на солнце должны были принять свой уникальный оттенок.

— Кажется, мы что-то нашли! — спустя пару часов Лили внезапно остановилась и уставилась вверх. Мы ушли чуть дальше водопада, но были гораздо южнее. — Смотри! Artocarpus altilis!

Я запрокинул голову и оглядел огромное дерево — ярдов двадцать, не меньше. Внешне оно чем-то напоминало дуб. По ветвям было разбросано большое количество странных, почти нереальных плодов. Они напоминали то ли дыни, то ли огромные незрелые шишки, покрытые кожурой с пупырчатой текстурой, будто кто-то слепил их из грубого теста и забыл сгладить неровности. Солнце, пробиваясь сквозь листву, подсвечивало их золотисто-зеленым. Листья были широкие, с глубокими прожилками, шершавые на ощупь и приятно шелестели на ветру.

Один из плодов с глухим стуком упал в траву рядом со мной — тяжелый, плотный, с трещиной на боку. Я поднес его к лицу, и меня буквально обволокло мягким, мучнистым ароматом. Пахло, будто кто-то замесил тесто из спелых бананов и свежесмолотой пшеницы, добавив каплю меда и щепотку древесной коры. В первые секунды — сладковато-крахмалистый, почти как у печеной тыквы, но чуть землистее, с легким оттенком сырого картофеля. Но если принюхаться, сквозь основной аромат пробивалось что-то тропическое — едва уловимая кислинка, напоминающая ананас, но без его приторной сладости.

— Что это? — выдохнул я, очарованный этим странным творением природы.

— Это хлебное дерево! — Лили рассмеялась, и в ее голосе снова зазвучал тот самый восторг первооткрывателя, который я видел в первые дни. — Джеймс, да это же просто подарок судьбы! Вопрос с питанием решен! Оно плодоносит почти круглый год. Спелые плоды сладкие, их можно есть просто так, а из незрелых… — она уже карабкалась на нижние ветви, — из них будем печь лепешки, варить, жарить! На вкус — почти как картошка, только… ну, как бы это сказать… своя собственная, островная картошка!

— По форме — дыня, называется — хлебное дерево, а на вкус — картошка? — не унимался я, все еще не веря в эту странную магию.

— Да, я знаю, звучит безумно! — сказала Лили, карабкаясь, смеясь и рассказывая, что нужно сорвать именно незрелые плоды — ей до смерти надоела рыба и захотелось чего-то простого и земляного, вроде картошки.

Что-то в этом зрелище — ее безудержный восторг, эти причудливые дары природы — показалось мне упоительным. Позже, когда мы будем поджаривать ломтики плода на углях, а Лили, обжигая пальцы, сунет мне в рот первый кусок со словами «Ну как?», я не смогу объяснить себе, почему именно этот вкус — яркий, дымный, с легкой кислинкой — покажется мне самым важным моментом за все дни на острове. Возможно, потому, что это был первый раз, когда будущее не казалось мне черной пустотой. А может, из-за того, как она смотрела на меня в тот миг, ожидая ответа, и в ее глазах отражалась не борьба за выживание, а сама жизнь.

Но пока я просто стоял под деревом, сжимая в руках этот странный плод, и думал лишь о том, что наши шансы стали чуточку выше.

В итоге мы набрали четыре плода, каждый — не меньше шести с половиной фунтов.

— Больше не унесем, — констатировал я, поймав очередной «хлебный мяч».

— Больше и не надо, они плохо хранятся, нужно съесть сразу. Главное — запомнить дорогу, будем приходить сюда каждый день.

Чтобы не заблудиться, мы давно условились оставлять на деревьях метки. На судне было полно ножей, и каждый выбрал себе подходящий. Чтобы не путаться, у каждого была своя метка: Лили вырезала изящную букву «Л» с завитком внизу — этакий ботанический курсив, будто она не кору портила, а подписывала открытку. Мой крестик всегда получался угловатым, с глубокими царапинами — я вдавливал лезвие с особым усердием. Шарлотта чертила короткую стрелку, направленную строго вверх.

Выбор символов дался не без боя. Когда выяснилось, что на букву «Д» претендуют и Дилан, и Джек, а на «М» — Мия и Майкл, начались споры. Итан, ехидно усмехаясь, предложил всем рисовать персональные анатомические достоинства — мол, уникальность гарантирована. Его тут же скрутили Сэм и Майкл и приговорили к позорному знаку: отныне он был обязан оставлять улыбающийся смайлик. «Чтобы каждый раз, когда ты режешь кору, помнил, что ты — деревенский клоун», — процедила Шарлотта сквозь зубы, демонстративно занося его метку в свой блокнот. Она вела строгий учет всех меток, дабы мы не запутались в собственных следах. В первый же день Итан благополучно изуродовал три дерева, пытаясь выцарапать свою улыбающуюся рожу.

Когда мы с Лили возвращались к лагерю, я заметил Мию. Она сидела на отдаленном валуне, у кромки прибоя, спиной к общему веселью. Плечи ее были напряжены, а взгляд устремлен куда-то за горизонт, где небо встречалось с морем. В руках она что-то перебирала — казалось, это были те ракушки, которые мы все в первые дни собирали как сувениры, а потом побросали за ненадобностью. Но она не просто смотрела на них. Она что-то шептала, едва слышно, а потом одну за другой швыряла их в накатывающие волны, будто пыталась что-то отмерить или отправить послание, которое никто не мог прочесть. Она выглядела не просто одинокой, а какой-то... отрезанной от всего мира. Мне вдруг страшно захотелось подойти, спросить, не нужна ли ей помощь. Но что я мог сказать? Я видел, как она вздрагивала от любого нечаянного прикосновения и замыкалась при попытке заговорить. Вместо этого я просто замедлил шаг, давая ей еще немного этого уединения, этого тихого, непонятного нам всем ритуала. И почувствовал странное щемящее чувство — смесь жалости и беспомощности.

Оказавшись в лагере мы застали Харпера возле плиты. Они с Майклом установили привезенный каркас, сложили внутри костер и уже разжигали его. Чугунные конфорки постепенно начинали накаляться. Харпер шлепнул по одной из них ладонью и хрипло рассмеялся.

— Ну что, страдальцы, сегодня у нас не рыба на палке, а цивилизованный ужин! Вы, ребята, гении!

— Погоди, Сэм туалет достроит — тогда и поговорим о гениальности, — парировал я.

А вечером Генри с видом заправского парфюмера, презентующего новый аромат, представил свое творение — две большие кастрюли, в которых настаивались манго и папайя.

— Пять дней выдержки, — торжественно объявил он, разливая мутноватую жидкость по жестяным кружкам. — Это лишь первый опыт, крепость невысокая, градусов пять, не больше. Но, полагаю, для начала сойдет. Вкус… довольно любопытный.

Бледно-желтый напиток из манго пах летним рассветом — в нем угадывались мед, спелая кожура и что-то неуловимо свежее. Оранжевый же из папайи ударил в нос тропиками — будто кто-то выжал в стакан целое фруктовое дерево, добавив щепотку ванили.

Я сделал осторожный глоток, ожидая приторной сладости, но вкус оказался куда сложнее. Манговый начинался как легкий сидр, а заканчивался неожиданным дымным послевкусием, будто фрукты слегка подкоптили на углях. Папайя же играла на языке — сначала обволакивая цветочной нежностью, а затем сменяясь пикантной горчинкой, которая заставляла сделать еще один глоток.

— Генри, да ты бог крошечных пузырьков! — провозгласил Итан, уже изрядно нагрузившийся своим «лекарственным» виски. Ему, как пациенту, выдавали персональную порцию крепкого алкоголя, и он который день пребывал в благодушном настроении. — Ваша плита — детские игрушки по сравнению с этим шедевром! Благослови Господь химию, которую я в школе не учил.

Когда терпкий аромат папайи смешался с дымом костра и соленым ветром, меня осенила странная мысль. Мы сидели в самом причудливом баре на свете — под открытым небом, на краю света, с самодельным пойлом в руках.

— Интересно, каким это станет через месяц выдержки, — мечтательно пробормотал Итан.

Генри лишь скромно потупил взгляд, но в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка удовлетворения.

Девятый день преподнес нам неожиданный, пушистый сюрприз.

Я сидел, обстругивая ножом ступеньки для лестницы Генри, когда из чащи вышла Амелия — с огромным серым комком меха в руках.

— Черт возьми, да это же корабельный кот! — ахнул я, разглядывая вялого, но сохранившего остатки достоинства зверя. Его длинная дымчатая шерсть в темных полосках лоснилась даже в таком плачевном состоянии, а на шее болтался крошечный компас — насмешливое напоминание о нашей абсолютной потерянности.

Кот оказался настоящим капризным аристократом. На «кухне» — у плиты Харпера — он сначала брезгливо поковырялся в предложенной жареной рыбе, ворча на окружающих, но в итоге съел все до последней крошки. Затем не спеша улегся в тени и принялся наблюдать за нами своими огромными изумрудными глазами, словно оценивая новую обстановку.

Когда появился капитан, кот преобразился: одним прыжком он взлетел ему на плечо, точь-в-точь как пиратский попугай, и принялся громко мяукать — явно делясь историями о своих злоключениях. Но больше всего он, к всеобщему удивлению, привязался к Амелии, позволяя ей тискать себя как плюшевую игрушку. Вскоре этот пушистый комок стремительно стал неофициальным талисманом лагеря. Он ловил птиц, играл с накатывавшими на берег волнами, а однажды даже притащил в пасти рыбину, почти равную себе по размеру. Харпер, к нашему изумлению, самоназначился его смотрителем и ревностно следил, чтобы в миске всегда была свежая вода. А угрюмый Итан теперь делил с ним свою кровать — и, похоже, был этим совершенно доволен.

Вторым знаменательным событием того дня стало долгожданное открытие нового туалета. Сложно сказать, что вызвало больший энтузиазм — появление питомца или этого стратегически важного объекта инфраструктуры.

Сэм нашел подходящее место в нескольких сотнях ярдов от пляжа. Они с Майклом выкопали глубокую яму, соорудили над ней настил, а рядом возвели небольшой бамбуковый шалаш, внутрь которого водрузили трофейный унитаз. Трубой служили стебли бамбука, соединенные вместе при помощи глины, и под уклон уходящие в яму. Торжественная церемония открытия сопровождалась дружным хохотом. Сэм перерезал ножом лиану, натянутую вместо красной ленты у входа, и отвесил театральный поклон. Шуток и подначек было не счесть, но очень скоро стало ясно, что новое удобство пришлось всем по душе.

Позже в тот день я решил исследовать пляж и отправился в путь, в компании Лукаса. Раньше нам не доводилось общаться; парень больше времени проводил с Оливией и Харпером, зализывая раны. Шагая рядом, я невольно размышлял о том, как он справляется с болью. Я так и не понял, что именно пробило ему плечо, — но рана должна была быть жуткой. Каждый неловкий шаг по скользким камням отзывался в его теле гримасой, которую он тут же старался подавить. Он не жаловался, лишь изредка поправлял перевязь, на которой уже проступали бурые пятна засохшей сукровицы. Мне стало не по себе от мысли, как ему чертовски повезло. В таких условиях, с грязью, песком и влажным соленым воздухом, заражение крови казалось бы неизбежным. Но Оливия, видимо, знала свое дело на отлично, а его организм отчаянно цеплялся за жизнь.

— Как плечо? — спросил я, переступая через очередной валун.

— Лучше, спасибо Оливии, она творит чудеса, — Лукас был среднего роста, коренастый и широкоплечий, волосы коротко острижены и уже выгорели на солнце до соломенного оттенка.

— А как вообще ощущения от всего этого? — я махнул рукой, обозначая океан, остров и нашу общую ситуацию.

— Расстроен. Удручен. Хотелось бы что-то изменить, но я не властен над этим. Честно? Поражен тем, какие все здесь. Словно знакомы сто лет, все друг другу помогают.

— Думаю, дело в том, что все мы ехали волонтерами. Это настраивает на определенный лад. Да и все понимают, что выживание зависит от сплоченности группы… Ну, или почти все.

— В такой ситуации выбиваться из коллектива — чистое самоубийство.

Мы шли вдоль берега, переступая через валуны, отполированные волнами до опасной гладкости. Соленый ветер бил в лицо, а под ногами хрустели ракушки, выброшенные прибоем. Этот участок пляжа был неудобным — камни скользкие, волны то и дело накатывали по щиколотку, — но именно здесь, среди черных рифов, Лукас заметил первую устрицу. Она выглядела как обычный серый камень, пока он не перевернул ее, показав шершавую, наполовину раскрытую створку. Мы принялись осматривать каждый камень, каждую трещину в рифах. Вскоре стало ясно: целая колония устриц пряталась здесь, прицепившись к валунам. Одни были размером с ладонь, другие — совсем крошечные, но все живые — створки плотно сжаты. Лукас достал нож и ловким движением, вставив лезвие в щель и сделав резкий поворот, вскрыл одну. На ладони лежало серебристо-белое мясо, пахнущее свежим морем и свободой.

— Смотри, что это там в воде? — Лукас внезапно указал левее, прищурившись и прикрыв рукой глаза от солнца.

Я проследил за его взглядом, и устрицы посыпались у меня из рук. В воде, ярдах в тридцати от нас, лежало тело. Его выбросило на берег. Я подбежал ближе и замер, с трудом сдерживая рвотный позыв. Кожа уже приобрела восково-серый оттенок, местами облезла, обнажая мраморную синеву разложения. Рука была неестественно вывернута, а пальцы скрючены, будто в последний момент он все еще цеплялся за жизнь. Одежда покрылась слоем ила и песка. Но хуже всего было лицо. Запавшие глазницы, обнаженные зубы в оскале, застывшем между упреком и ужасом. Волосы, еще недавно, наверное, русые или темные, теперь казались седыми от соли и песка, спутанные в жуткий комок.

— Черт возьми… — Лукас отвернулся, и его громко вырвало.

— Это кто-то с корабля? — пробормотал я, чувствуя, как во рту появляется горький привкус, а слюна становится густой, как сироп.

— Не уверен, но… похож на Гарсию, второго помощника. Хотя выглядит он… — Лукас не договорил, снова зажав рот рукой.

Мозг отказывался воспринимать эту картину. Мерзкое ощущение холода проникло под кожу, словно кто-то лил ледяную воду вдоль позвоночника. Не в силах больше выносить тошнотворный запах, мы поспешили назад, на пляж.

Капитан, узнав о нашей находке, первым пошел к погибшему. Сэм, молча взяв лопату и простынь, двинулся следом. Шарлотту и Амелию я остановил.

— Не ходите. Поверьте, вам не нужно этого видеть.

— Все так плохо? — спросила Шарлотта, по лицу которой было видно, что она уже все поняла.

— Хуже, чем можно представить. Я и сам больше не хочу туда возвращаться.

— Почему его выбросило только сейчас? — спросила Амелия.

— Мы не знаем как давно он там. Мы просто не заходили так далеко по этому берегу.

Тело моряка похоронили на том же пляже, где мы его нашли. Бенджамин подтвердил — это был Александр Гарсия. Крест из грубо сколоченных веток, воткнутый в песок, выглядел жалко и неуместно на фоне бескрайнего океана. Я подумал, что это, скорее всего, только начало и нам предстояло найти еще тела. Ведь погибло куда больше людей.

Десятый день на острове мы посвятили строительству нового жилища. Майкл, Генри и Дэвид рубили бамбук, их мачете и топоры с сухим треском вгрызались в упругие стволы. Джек, Харпер и Бенджамин, обливаясь потом, таскали тяжелые связки на пляж.

— Теперь я понимаю, каково это — быть дровосеком в сказке, — пошутил Дэвид, вытирая лоб.

— Вот только принцессу нам за это никто не обещал, — бросил Джек, сгибаясь под очередной ношей.

Место для стройки выбрали у самой кромки леса, в нескольких шагах от пляжа, чтобы видеть океан, но не строить на зыбком песке. Это была просторная поляна с относительно ровным рельефом. Девушки занимались расчисткой площадки, выдергивая траву, выкорчевывая кустарники и оттаскивая камни.

Сэм, как главный инженер, чертил план на обрывке бумаги.

— Джентльмены, сегодня мы строим не хижину, а апартаменты с видом на море, — объявил он и вручил мне лопату. Мой удел — копать ямы для столбов. Итан, устроившись на камне со своей новой шиной (дело рук Оливии и умельцев), с высоты своего положения критиковал каждый наш шаг:

— Эй, Сэм, а ты уверен, что эта штуковина выдержит? Или мы будем засыпать под молитвы, чтобы ее не сдуло?

— Лучше молиться, чем ныть, — огрызнулся Сэм, забивая очередной гвоздь. Их было мало, и каждый использовали с благоговением, как священную реликвию.

Сэм соорудил для Итана подобие костылей, и тот мог теперь ковылять на небольшие расстояния. Нога все еще была опухшей, Оливия регулярно ее осматривала, обрабатывала и колола какие-то препараты из скудных запасов. Но она уверяла, что дело идет на поправку и мы можем надеяться на лучшее.

Работа закипела. Мы сплели основание из тонких стеблей бамбука, скрепив их прочными лианами. Место под хижину выложили плотным слоем пальмовых листьев, создав своеобразный фундамент. Потом принялись за стены, вкапывая толстые бамбуковые стволы в землю и скрепляя их горизонтальными перекладинами. С каждым новым шагом наша постройка все больше походила на настоящее жилище.

— Сэм, а если ураган? — Харпер с сомнением тыкал палкой в готовую стену.

— Тогда назовем это «хижина с панорамным видом».

— А если дождь?

— Бесплатный душ.

— А если…?

— Закрой уже варежку и займись делом, — не выдержал Сэм.

Но даже ворчание не могло испортить настроения. Снова вернулось то самое воодушевление, которое мы почти утратили после смерти Картера. Все снова были вместе, увлечены общим делом.

На следующий день мы возвели четвертую стену, оставив проем для входа, и принялись за крышу. Сэм, водрузив ее на место и укрепив гвоздями, выглядел настоящим триумфатором. Роль двери выполнял кусок брезента, который можно было откидывать или скатывать.

Потом настал черед обустройства. На пол постелили ковролин, снятый с корабля. Внесли кровати — шесть односпальных и одну шикарную двуспальную из капитанской каюты. У противоположной стены расставили комоды и тумбочки. Девушки не скрывали восторга, щебеча, как птицы, они принялись раскладывать свои нехитрые пожитки по ящикам и делить места.

— Двуспальная моя! — Лили плюхнулась на капитанское ложе, раскинув руки. — Оливия, ты не против? Будем спать здесь вместе.

— Только если ты не храпишь, — фыркнула та, но глаза ее смеялись.

Мия, Шарлотта и Амелия устроили жеребьевку за остальные кровати, а Джек, философски вздохнув, раскатал одеяло прямо на полу.

— Почти как дома, в гараже, — пробормотал он. — К чему я давно привык.

— Теперь тут прямо люкс, — провозгласил Харпер, расхаживая босыми ногами по ковролину. — Условия — как в трехзвездочном отеле, только Wi-Fi не ловит.

— Зато все жуки и пауки включены в стоимость, — ковыляя на костылях, пробормотал Итан.

Но даже его едкий сарказм не мог испортить всеобщей эйфории. Когда я лег на свою «дежурную» кровать (мы договорились спать на ней по очереди), я впервые за долгое время почувствовал под спиной не жесткий песок, а что-то мягкое и почти роскошное. Я лежал и разглядывал бамбуковый потолок, думая, что это и правда начинает походить на дом. И тут я услышал, как Лили шепчет Оливии:

— Завтра из простыней соорудим занавески, чтобы уютнее было…

И черт возьми, я вдруг до смерти захотел этих занавесок.

Несколько дней мы все были вовлечены в стройку и заготовку бамбука для следующей хижины, и наши запасы местной провизии подошли к концу. Двенадцатый день мы посвятили сбору еды. Бенджамин, Дилан и Компас отправились на рыбалку. Джек, Лили и Дэвид пошли собирать манго и плоды хлебного дерева. Дэвид, наш профессор истории, был самым старшим в группе — ему было пятьдесят с лишним. Высокий, сухопарый, он двигался с неспешной, академической грацией. Его волосы, тронутые сединой и еще довольно густые, были всегда слегка взъерошены, а в углах умных, чуть усталых глаз залегла паутинка морщин. Сейчас он, как и все мы, был испачкан землей и потом, но в его осанке и спокойных движениях все еще угадывалась профессорская выправка.

Генри сделал себе что-то вроде ступки в углублении большого камня на берегу и перетирал семена мыльного дерева. Харпер, Шарлотта и Амелия ушли за водой. Оливия обрабатывала раны Лукаса, они оставались на берегу, чтобы следить за морем. Сэм что-то мастерил недалеко от хижины. Где была Мия, я не знал. Она была тихим призраком нашего лагеря. Она исчезала на рассвете и появлялась только к вечеру, с руками, испачканными в земле и глине, с глазами, в которых плавали какие-то далекие мысли. Она не участвовала в разговорах, не смеялась над шутками Итана, не спорила о распределении еды. Когда другие девушки звали ее к водопаду, она лишь качала головой и куда-то уходила, оставляя после себя неловкое молчание. Харпер как-то сказал, что Мия напоминает ему кошку — появляется только когда сама захочет. Ее молчание было особенным, не пустым, а тяжелым. Иногда ночью, когда все уже спали, я слышал, как она шепчет что-то у костра. Однажды я услышал, как она говорит: «Я не могла помочь. Не могла помочь». Возможно, в другой жизни я бы и рискнул узнать ее историю. Но не здесь. Не на этом острове.

Я рубил бамбук, когда услышал тревожные крики в лесу. Поспешил на голоса и вскоре столкнулся с Лили и Дэвидом; они тащили Джека в полуобморочном состоянии, он кашлял так, словно подавился языком.

— Что случилось? — Я подхватил Джека под руку вместо Лили.

— Он не спросил меня, не спросил! Он нашел дерево и попробовал, а он должен был сначала спросить! Дыши носом, Джек, ты слышишь меня? Пытайся дышать носом! — Лили рыдала и заламывала руки.

— Что за дерево? Что он съел?

— Я не уверена, но мне кажется, это манцинелла. Мне некогда было рассматривать, когда мы пришли, он уже лежал в таком состоянии.

— Это опасно?

— Очень! Дерево ядовито, его даже трогать нельзя! Сок оставляет ожоги, а плоды ядовиты!

Мы втащили Джека в лагерь. Его тело было обмякшим и невероятно тяжелым. Кожа приобрела синюшный оттенок, губы посинели, а изо рта вывалился распухший язык, перекрывая последние крохи воздуха.

Оливия действовала с пугающей, отточенной четкостью. Она достала скальпель, блеснувший в лучах заходящего солнца, и молча протянула руку Генри. Тот, на мгновение застыв, взглядом оценил ситуацию и сунул ей в руки шариковую ручку. Эти двое научились понимать друг друга без слов.

Я видел, как Оливия плеснула водку на шею Джека. Прозрачная жидкость растеклась по синеющей коже, смешиваясь с потом. Ее пальцы молниеносно разобрали ручку, оставив только прозрачный корпус, который она окунула в бутылку для дезинфекции. Генри крепко держал голову Джека. Лезвие скальпеля скользнуло по коже — точный, аккуратный разрез. Когда импровизированная трубка вошла в разрез, раздался свистящий, булькающий звук, заставивший Лили отвернуться и прижать ладони ко рту.

Кровь пузырилась вокруг входа, смешиваясь с водкой и образуя розовую пену. Джек дернулся всем телом, его глаза расширились, на мгновение наполнившись мучительным сознанием. Оливия уже фиксировала воздуховод бинтами, и только теперь я заметил, как мелко дрожат ее пальцы и как капли пота скатываются по вискам, исчезая в воротнике рубашки.

— Лили, что это было? — спросила она, не отрываясь от работы.

— Я не знаю точно, но похоже на манцинеллу... Плоды так похожи на яблоки... Он, наверное, решил попробовать...

— Он проглотил кусок? Или выплюнул?

— Не знаю, прости, я не знаю… Я запаниковала… Мы просто потащили его сюда. Я не осмотрелась… Нет, он не мог проглотить, выплюнул бы сразу… Посмотри на волдыри на подбородке, боль мгновенная… — Лили плакала, голос сорвался. Я обнял ее и прижал к себе, она уткнулась лицом в мою футболку. Оливия что-то вколола Джеку и замерла в ожидании.

— Что мы можем сделать? — спросил я, чувствуя собственное бессилие.

— Ввела антигистаминные, чтобы снять отек. Нужно вызвать рвоту, но с таким языком он подавится.

Оливия посматривала на часы, доставшиеся ей от Картера. Джек таращился в небо пустым взглядом и слегка подергивался, воздух выходил из трубки с жутким, свистящим звуком. Через какое-то время препараты начали действовать, отек немного спал. Джека начало бить в ознобе и рвать кровавой массой. Оливия с помощью Генри перевернула его на бок, чтобы рвотные массы не попали в дыхательный путь.

Я увел Лили подальше, пытаясь ее успокоить.

— Почему он не спросил, почему… — причитала она.

— Лили, хватит. Тебе нужно взять себя в руки. Соберись.

— Он умрет, Джеймс, он не выживет… Если он проглотил кусок… После этого не выживают! Ожоги гортани, пищевода… Это же самое ядовитое дерево в мире!

— Ты ему не поможешь, если сама сломаешься. Лучшее, что мы можем — дать Оливии работать и предупредить остальных.

Крики Лили в лесу были слышны далеко. На пляже уже начали собираться остальные. Дэвид зашел в лес и пронзительно свистнул в свисток — условный сигнал срочного сбора. Вскоре все были на пляже. Дэвид кратко объяснил ситуацию. Под душераздирающие звуки, доносящиеся из-за шалаша, мы обсуждали случившееся.

— Отныне — новое правило, — мой голос прозвучал чужим, слишком громким и жестким. — Никто, ни при каких обстоятельствах, не трогает и не пробует ничего: ни плоды, ни растения, ни цветы, ни траву, ни, мать вашу, жуков! Если не уверены на все сто — зовете Лили. Нашли что-то новое — сначала к ней. Больше никакой беспечности. Теперь мы все видим, к чему она приводит.

Никто не спорил. Все застыли в оцепенении, прислушиваясь к хрипам и бульканью, доносящимся из шалаша.

Последовала тяжелейшая ночь.

Тишину разрывало лишь хриплое, прерывистое дыхание Джека. Мы сидели на песке, парализованные, прикованные к этому звуку.

Оливия сказала, что он не выживет.

Свист воздуха в трубке.

Бульканье.

Хлюпающие звуки кровавой рвоты.

Сэм молча поднимался, уносил полное ведро и возвращался с пустым.

Снова и снова.

К рассвету Джек умер.

Оцепенение и ужас накрыли лагерь. Никто не мог пошевелиться, не мог говорить. Смерть, такая внезапная, быстрая и неотвратимая, нависла над нами, не давая сделать и вдоха.

Я даже не задумывался о подобной опасности. Мы привыкли к изобилию, расслабились среди съедобных плодов. И оказалось, что каждый из нас был на волосок от смерти, что любой мог оказаться на месте Джека.

Лили плакала без остановки. Шарлотта, обняв ее, тихо покачивалась, пытаясь успокоить. Амелия тоже плакала. Первым очнулся Майкл. Молча взял лопату и побрел по пляжу.

Мы сидели, не в силах пошевелиться, пока солнце поднималось над островом, освещая наш лагерь. Наш маленький, хрупкий мир, который за эту ночь стал еще меньше и беззащитнее.