Глава 7

Амелия



Смерть Джека повисла над лагерем тяжелой пеленой. Веселые разговоры и шутки смолкли. Мы не устраивали посиделки, не гуляли просто так. Каждый замер в своей рутине, словно боялся, что остановка позволит ужасу наконец догнать и раздавить.

Харпер объявил войну однообразию, и каждое утро берег наполняли новые ароматы с его импровизированной кухни. Майкл и Дэвид по нескольку раз на дню ходили к водопаду, чтобы наполнить все наши емкости. Генри что-то безостановочно перетирал на камне у берега, а Оливия ему помогала. Из леса доносился непрерывный стук топора — Сэм строил. Его руки были в ссадинах и мозолях, но он не останавливался ни на минуту. Итан ковылял на костылях в неизвестном направлении.

Мия казалась самой потерянной. По ночам я слышала, как она плачет в подушку. Она не разговаривала ни с кем и почти не ела, бесцельно бродила по лесу. Но хуже всех был Дилан. Он сник, перестал ходить на рыбалку и просиживал часы на дальнем пляже у могил, с гитарой в руках. Я испытывала к нему смешанные чувства. Его поступок по отношению к Шарлотте был чудовищен, но видя, как он страдает после смерти Джека, я не могла не жалеть его. Он извинился, конечно. Шарлотта послала его куда подальше, и он к ней больше не приближался. Джеймс пытался до него достучаться, но Дилан лишь твердил, что это он уговорил Джека ехать в Африку, а потому виноват в его смерти.

С каждым днем надежда таяла. Я все чаще замечала, как кто-нибудь замирает на пляже и подолгу вглядывается в пустую линию горизонта.

Кошмар пришел снова.

Я застыла по колено в воде, и ноги подкашивались от страха. На волнах покачивался корабль — белый, с красной полосой. Со спины доносился шорох: все остальные прятались в джунглях. Шарлотта сжимала нож, Дэвид качал головой. Даже Сэм отступал в тень деревьев.

«Это же спасение», — пыталась крикнуть я, но язык прилип к небу.

Губы будто срослись, а в горле встал ком — плотный, горячий как расплавленный воск. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух не идет — только короткие, хриплые всхлипы, будто кто-то душит меня невидимыми руками. Сердце колотится так сильно, что кажется — вот-вот разорвет грудь.

Беги. Спрячься.

Ноги будто вросли в песок — не могу пошевелиться, только чувствую, как мелкая дрожь бежит по спине, как мурашки покрывают кожу. Даже пальцы не слушаются — они сведены судорогой, ногти впиваются в ладони, но боли нет. Только леденящий ужас, который растекается по венам, как яд.

На мачте корабля вместо флага развевается радужный парик — неестественно яркие цвета, которые я видела в новостях, когда они показывали того… человека.

— Мисс Уокер…

Голос донесся справа. Я обернулась и увидела Томми. Вернее, фарфоровую куклу в его растянутом свитере. Гладкое лицо с нарисованными румянами и слишком широкой улыбкой. Стеклянные, неподвижные глаза.

— Почему вы не помогли мне? — спросила кукла. Рот не шевелился, голос звучал изнутри, как из сломанной игрушки.

Я попятилась, чувствуя, как песок липнет к мокрым ступням. В груди сжалось — от знакомой, грызущей вины.

— Я… я не знала…

Кукла наклонила голову. Слишком резко. Слишком неестественно. Послышался тихий скрип фарфора.

— Но письмо было подписано, мисс Уокер. Вы видели подпись.

Я закрыла глаза. Видела. Этот корявый детский почерк.

Когда я открыла глаза кукла была ближе. Настолько близко, что я видела трещину на ее щеке. Из трещины сочилась густая темная жидкость.

— Вы могли спасти меня. Если бы захотели.

Корабль вздрогнул. Раздался скрежет металла — открывались гигантские люки. Я не хотела смотреть, но не могла отвести взгляд.

Из трюма выползали куклы. Сотни фарфоровых кукол в полосатых свитерах. Они двигались рывками, на невидимых нитях. Их стеклянные глаза отражали лунный свет.

— Я хотела помочь тебе, хотела! — закричала я.

Теплые руки обхватили мое лицо, и я проснулась. Я задыхалась, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось.

Сэм. Это был Сэм. Его глаза полны тревоги, теплые ладони на моих щеках.

— Это всего лишь сон, — прошептал он, проводя большим пальцем по моей щеке. Только тогда я поняла, что плачу.

Утром Сэм нашел меня на пляже.

— Найдется минутка? — спросил он.

Я сидела на камне у кромки воды и чистила рыбу. Отложила ее и сполоснула руки.

— Я хочу кое-что показать.

Мы пошли в лес, миновали поляну с хижиной и свернули севернее. За большим деревом стояла еще одна хижина — меньше первой, с окнами и дверью, похожей на корабельную.

— Твое мастерство растет, — сказала я, проверяя, как держится дверь. — В следующей выложишь камин?

— Постараюсь, хотя я думал про бассейн, — Сэм усмехнулся, распахнул дверь и пропустил меня внутрь. Внутри стояла кровать, тумбочка и комод, на полу был кусок ковролина, которого немного не хватило, и с двух сторон было видно бамбук.

— На что мы смотрим?

— На твой новый дом.

— Мой?

— Я же говорил, что построю для тебя дом. Прости, что маловат, но теперь ты можешь спать одна. Надеюсь, тебе не будет страшно.

Я с удивлением взглянула на Сэма. После того разговора в лесу мы почти не общались. Он смущенно отвел взгляд — такого за ним я не замечала.

— Шутишь? Спасибо, это невероятно. Но разве это уместно, пока кто-то еще спит на песке?

— Вполне. Я уже заготовил бамбук. Сегодня же начнем строить еще одну хижину, чтобы у всех была крыша над головой.

Он не посмотрел на меня, развернулся и зашагал прочь.

Я медленно обошла свою новую… комнату. Сэм притащил сюда кровать из пассажирской каюты — шире и удобнее. На стену повесил даже зеркало. Я провела рукой по гладкому бамбуку. Свой угол. Можно закрыть дверь и побыть одной. Я уже начала забывать, каково это.

В общей хижине Лили сидела на кровати с книгой.

— Так вот для кого Сэм строил тот домик, — улыбнулась она, увидев, как я собираю вещи.

— Можешь поверить?

— Еще бы. Парень втрескался по уши с первого дня.

— С чего ты взяла?

— Да как он на тебя смотрит! Четыре дня в лесу проторчал, в одиночку. Ну, пойдем, я тоже хочу посмотреть. Устроим новоселье.

Лили помогла мне донести вещи. Вскоре к нам подошли Шарлотта и Оливия.

— Теплилась надежда, что это для меня, — Шарлотта заглянула внутрь. — Придется закатать губу. Черт, а я думала, мы с Сэмом подружились.

— Для такого надо не просто подружиться, — захихикала Лили, запрыгивая на кровать.

— Ты права, тут надо очаровать, — Оливия скинула сандалии и зашла внутрь. — У Генри, кажется, новая порция манговой настойки подходит. Предлагаю отобрать и устроить девичник.

— Я — за! — Лили подскочила и выбежала наружу. — Пора развеяться, а то мы все тут с ума сойдем от тоски. Пойду конфискую!

— Пускай в ход очарование! — крикнула ей вдогонку Шарлотта. — А я знаю, где набрать устриц.

Я поискала Мию, чтобы позвать ее, но ее нигде не было видно. Вскоре наш импровизированный пир был готов. Шарлотта притащила устриц и отвар лемонграсса вместо лимона, Лили — целую кастрюлю манговой настойки. Я выпросила у Харпера поджаренные плоды хлебного дерева и вяленую рыбу его приготовления. Оливия поставила на комод полбутылки виски.

— Конфисковала у Итана, — пояснила она. — Ему пора завязывать с обезболивающим.

— Ну, Амелия, поздравляю с новосельем! — Шарлотта с размаху плюхнулась на кровать, та тревожно хрустнула. — Ой, кажется, твой люкс требует доработки. Эта кровать двоих не выдержит.

Девушки засмеялись. Я почувствовала, как щеки заливает румянец, и отвернулась, проводя рукой по стене. Гладкие стебли бамбука еще хранили влагу. Сэм строил это несколько дней. Специально для меня. Мысль застряла в горле — теплая и колючая одновременно.

Мы смешали виски с настойкой. После первого глотка даже Оливия, наш главный скептик в вопросах алкоголя, признала результат приемлемым. Впервые за последние дни на душе стало легко. Мы смеялись, дурачились, рассказывали друг другу нелепые истории.

Парни стали подтягиваться один за другим. Первым приковылял Итан.

— Значит, личные апартаменты? — он подмигнул, развалившись на кровати рядом с Шарлоттой. — А я-то надеялся, как самый покалеченный… Видно, не вышел лицом. Надеюсь, Сэм предусмотрел звукоизоляцию?

Джеймс молча наблюдал за нашим весельем, стоя снаружи. В уголках его глаз собрались смешные морщинки — впервые за все эти тревожные дни. Когда появился Генри с кастрюлей своего оранжевого зелья, хижина стала напоминать переполненный трамвай. К нам присоединились Дилан и Дэвид. Дилан был в приподнятом настроении, даже возбужден — впервые со смерти Джека. Он не заходил внутрь и не пил, но это все равно было лучше прежней мрачной апатии.

Дэвид после пары глотков виски забрался на комод и затянул похабную моряцкую песню. Лили покраснела и зажала уши, а Шарлотта хлопала в ладоши и подпевала. Итан рассказывал уморительную историю из своего прошлого про корову, козу и доставщика пиццы.

Мы смеялись до слез. Даже кот капитана, обычно высокомерный, мурлыкал у моих ног, словно одобряя весь этот беспредел. Я смотрела на этих людей — потрепанных, обгоревших, пропахших дымом и морем, но живых. Вот что делало нас живыми — этот гомон, толкотня, дурацкие шутки.

И мы пили. Не за спасение. За то, что пока — мы живые.

Сэм незаметно подошел сзади и шепнул на ухо:

— Если дом не выдержит эту гулянку — не переживай. Построю новый.

В его взгляде было что-то, от чего я забыла, как дышать.

Позже мы сидели с Генри на песке, наблюдая, как закат растекается по океану теплыми тонами.

— Генри, а что тебя занесло в Африку? — спросила я наконец. — Человек с твоими руками... такими знаниями...

— С такими знаниями? — он горько усмехнулся.

— Ты сделал нам мыло, шампунь, лекарства... Ты здесь незаменим. Таким людям положено менять мир в лабораториях, а не ехать волонтером в глушь.

— Сэм незаменим. Он дал нам крышу над головой. Место, которое мы уже невольно называем домом.

— Генри, ты подарил пяти женщинам на острове шампунь. После этого любая крыша меркнет, — я рассмеялась, но тут же стала серьезной. — Ты мог бы реально помогать людям там, при должном оборудовании. Но ты выбрал это. Должна же быть причина.

— Она есть. Просто это не то, чем можно гордиться… Долгая история.

— Время — единственное, чего у нас тут в избытке. Если хочешь рассказать... У каждого из нас есть скелеты в шкафу. Я не стану тебя судить.

Генри долго молчал, глядя на океан.

— Я работал в научно-исследовательском центре над проектом по разработке способов лечения нейродегенеративных заболеваний, — он говорил тихо, его голос сливался с шумом прибоя. — Я работал над препаратом, способным восстанавливать нервные клетки и синапсы; это должно было привести к прорыву в лечении Альцгеймера и Паркинсона. Мой проект завернули, я не получил финансирование, потому что для достижения результата мне требовались экспериментальные нейротропные вещества, которые из-за потенциальной опасности и нерегулируемого статуса официально достать было невозможно. Я потратил на этот проект три с половиной года и… боялся остаться в тупике.

Он швырнул камешек в воду.

— Нашел поставщика на черном рынке. Он предложил бартер. Я должен был разработать для них часть формулы. Они уверяли, что это для исследований. Я знал, что это не совсем так. Но я был так одержим своей целью, что убедил себя закрыть на это глаза. Я сделал свою работу. Получил нужные препараты. Продолжил исследования.

Он замолчал, сжав кулаки.

— А через пару недель увидел того типа в новостях. Его взяли за распространение синтетического наркотика. Того самого, что я помог создать. Он продал его студентам на вечеринке. Погибло четырнадцать человек. Детей.

Его голос сорвался.

— Первым порывом было пойти в полицию и во всем сознаться. Но я струсил. Боялся тюрьмы. Убеждал себя, что моя работа спасет тысячи и искупит все. Но шли месяцы, а прорыва не было. Только чувство вины. Эта всепоглощающая пустота.

Он сгорбился, его пальцы нервно перебирали песок.

— Я был на всех четырнадцати похоронах. Видел их родителей. Тогда я узнал о «Либерти». Решил, что это мой шанс. Искупить вину, спасти других детей. Вот почему я здесь. Не из доброты. Из отчаяния. Теперь ты знаешь. Скажи, я чудовище?

Четырнадцать детей.

Четырнадцать пустых стульев.

Четырнадцать пар глаз, преследующих его по ночам.

Передо мной сидел измученный человек, раздавленный грузом своего выбора. Как искупить такую вину? — этот вопрос я задавала себе бессчетное количество раз.

— Ты стал заложником обстоятельств и собственных амбиций, — тихо сказала я. — Не мне тебя судить, Генри. Мир не черно-белый. Все мы совершаем поступки, за которые потом платим.

— Я так боялся потерять свою жизнь в тюрьме... — он горько усмехнулся и махнул рукой, очерчивая горизонт. — А в итоге получил вот это. Мою личную тюрьму.

Когда он ушел, я осталась сидеть одна.

А что, если это и правда наказание? Сэм, я, Генри... Прослеживается жуткая закономерность. Мы, обремененные виной, попытались сбежать от себя. А вместо этого оказались заперты здесь, наедине со своими грехами, без права на искупление. Разве не ирония?

Утром в лагере царила легкость, словно вчерашние посиделки смыли часть накопившейся горечи. Жизнь понемногу возвращалась в колею. Пугающе легко было произносить слова «привычная жизнь» посреди джунглей, но это была правда. Мы втянулись. Дни текли размеренно, в труде, который скрашивал ожидание спасателей, и в редких моментах отдыха: мы купались, загорали, ели устриц и наблюдали за проделками Компаса.

Мы достроили еще одну хижину, и теперь у каждого была крыша над головой. Кухню перенесли под навес, подальше от вездесущего песка. Между хижинами сколотили нечто вроде большой беседки, куда перенесли тумбочки и сделали некое подобие бара.

А потом Харперу пришла в голову идея построить печь для выпечки хлеба. Сэм взялся за дело. Несколько дней они с Майклом, Харпером и Дэвидом колдовали над грудами камней, которые мы таскали со всего острова. Первую печь разобрали — не выдержала жара. Вторую тоже. Для третьей попытки Сэм и Майкл потащили глину с дальнего пруда.

Мне нравилось наблюдать за его работой.

Нет, правда была в другом. Мне нравился он. Этот факт пробивался в мое сознание, как первый луч солнца сквозь листву. То, как он хмурил лоб над чертежом. Как его грубые от работы руки были на удивление аккуратны, когда он передавал мне чашку чая. Как он молча слушал. Как смотрел на меня.

И это пугало. Я ловила себя на том, что ищу его взгляд в течение дня. По вечерам мне хотелось задержаться у костра подольше — просто посидеть рядом, плечом к плечу, слушая, как трещат поленья.

Я видела его знаки внимания, даже когда он пытался их скрыть. Засов на двери моей хижины. Ведро с чистой водой на пороге каждое утро. А однажды я застала его на берегу — он сидел на корточках и чинил оторвавшийся ремешок на моей сандалии. Эти молчаливые жесты говорили громче любых слов.

И все же... Это место не допускало таких вольностей. Привязанность здесь могла стать не спасением, а дополнительным грузом, который утянет на дно. Что, если он погибнет? Что если забудет все это после спасения? А может, это всего лишь островной бред — попытка психики ухватиться за что-то теплое в этом хаосе?

Поэтому я отстранялась. Смеялась реже. Обрывала разговоры. Избегала оставаться с ним наедине. И он... Кажется, он понял мое молчание неправильно. Его взгляд стал осторожнее, шутки — редкими. Он все так же помогал, но теперь делал это быстро, деловито, без лишних слов. И, наверное, так было правильно.

Тогда почему мой ночной кошмар изменился? Теперь я бежала за ним в темноте, кричала ему вдогонку, а он не оборачивался.

И почему каждый раз, когда он проходил мимо, не останавливаясь, в груди возникала тупая боль — точно от синяка, который никак не заживет?

Как-то утром, бродя по лесу в поисках новых фруктовых деревьев, я наткнулась на Итана. Он сидел на земле, вытянув больную ногу в шине, и рвал траву вокруг каких-то низких растений.

Нога заживала медленно. Оливия делала все возможное, но хромота, скорее всего, останется навсегда. В наших условиях это считалось везением — он мог вообще умереть от заражения.

Итан был бледен, он редко появлялся на солнце, все больше пропадая в лесу. Теперь я понимала почему. Перед ним был маленький огород. Клочок земли расчищен и вскопан, виднелись ровные рядки зелени.

— Что это?

— Помидоры, огурцы, перец.

— Откуда?!

— У Харпера стащил последние овощи, собрал семена, посадил. Часть погибла от жары, я сначала плохо поливал. Но эти выжили. Тридцать два помидора, двенадцать перцев, штук сорок огурцов.

— Итан, это же... Господи, мы все их просто съели, а ты...

— Посмотрим, что вырастет. Если получится — можно будет сажать снова. В этом климате, думаю, круглый год можно.

— Круглый год... — машинально повторила я.

— Эй, не зацикливайся, Рыжик. Это просто план Б. На случай, если спасатели задержатся.

— Тебе помочь?

— Нет, справлюсь. Это почти единственное, что я могу делать сам. Не очень-то приятно чувствовать себя обузой.

— Перестань. Ты сломал ногу, пытаясь нас всех спасти. Никто не считает тебя обузой. Откуда ты знаешь, как это делать?

— Всю жизнь на ферме отца провел. Мы и не такое выращивали.

— А почему бросил?

— Отец умер.

— И ты не захотел остаться?

— И я наконец-то смог оттуда сбежать.

— Ну что ж, — я села напротив и начала выдергивать сорняки вокруг перцев. — Давай свою историю.

— С чего ты решила, что я хочу ее рассказывать?

— Потому что у тебя нет выбора. Нога сломана — не убежишь. Баш на баш. Ты — мне, я — тебе.

— Идет. Начинай.

— Хитрец, — я улыбнулась и прищурилась. — Ты первый.

— Мама умерла, когда мне было двенадцать. Остались с отцом вдвоем. Я мечтал свалить с этой фермы куда подальше. Все детство — коровы, козы, навоз... Когда мне было пятнадцать у отца диагностировали рассеянный склероз. Сначала было терпимо, лечение помогало. К концу колледжа стало ясно, что он один не справляется. Пришлось вернуться. Все начиналось с усталости и головокружений, а закончилось инвалидным креслом и провалами в памяти. Рабочие были, но управлять ими было некому. Я остался. Он умер четыре месяца назад. Я сдал ферму в аренду и сбежал... нанялся к Бенджамину.

— Это по-геройски. Пожертвовать всем ради отца...

— Я не герой. У меня просто не было выбора.

— Был. Мог нанять сиделку и приезжать раз в месяц. Как сделали бы многие. Но ты остался.

— И вот моя награда, — Итан горько усмехнулся. — Снова ковыряюсь в грядках с этими чертовыми помидорами.

— Только теперь эти помидоры дороже золота. Мы уже привыкли к хижинам и туалету. Так что твой овощной салат легко сместит Сэма с пьедестала главного героя.

Итан рассмеялся.

— Твоя очередь.

— Моя история скучная. Мне тридцать два. Нет мужа, детей, даже парня. Вся жизнь — школа и ученики. Родители в разводе, на Рождество летаю к маме в Иллинойс, на День Благодарения — к отцу в Пенсильванию. Хотелось найти цель, сделать что-то важное. Поэтому и оказалась здесь. — Я уставилась на свои руки, не в силах встретиться с ним взглядом. Вранье всегда давалось мне плохо.

— Думала, мужа в Африке найти?

— Ага, — я фальшиво рассмеялась. — Но теперь мои шансы сильно упали.

— Ну, выбор стал беднее, но он есть. Если застрянем здесь навсегда, придется выбирать из местных. Но на меня не рассчитывай, я брюнеток люблю.

— Ты разбиваешь мне сердце.

Утром тридцатого дня мы обнаружили, что Мии нет. Девушки сказали, что она не ночевала в хижине, и в последний раз ее видели вчера утром. Мы разбились на пары и отправились на поиски: одни по пляжу, другие — в лес.

Тревога сжимала горло. Мия была в депрессии, мы все это видели, но предпочли не лезть. Она не ела, не общалась, а теперь исчезла. Шарлотта шагала рядом, напряженно вглядываясь в чащу. Мы молчали.

Спустя пять бесплодных часов мы вернулись на пляж, обойдя все ближайшие окрестности. Харпер, Дэвид, Дилан и Генри уже были там — их поиски тоже ни к чему не привели.

И тут я услышала это. Дилан сидел и наигрывал на гитаре какую-то веселую песенку. Этот дурацкий мотив резал слух, такой чужой на фоне нашей немой тревоги. В последнее время его настроение стало непредсказуемо: то угрюмое молчание, то истеричная веселость.

Мы совещались, что делать дальше, когда из леса вышел Майкл. Он был смертельно бледен, его шатало.

— Ты в порядке? — спросила Шарлотта.

Он молча покачал головой и опустился на песок.

— Я нашел ее, — выдохнул он.

Мы замерли в тяжелом молчании, ожидая продолжения. Его голос сорвался.

— За водопадом... далеко... Она повесилась.

Воздух застыл. Мы смотрели друг на друга, не в силах вымолвить слово. Ужас медленно проникал в сознание, леденил кровь. Зачем? — этот вопрос вытеснил все остальные мысли.

— Твою мать! — рявкнула Шарлотта и резко развернулась, зашагав прочь по пляжу.

Майкл на дрожащих ногах поднялся, побрел к хижине и вышел оттуда с простыней в руках, направившись обратно в лес.

Я очнулась, услышав, как Генри свистит в свисток, созывая всех в лагерь. Я отошла подальше и села у воды, наблюдая за происходящим как во сне. Харпер и Дэвид что-то говорили собравшимся. Лили разрыдалась, уткнувшись в плечо Оливии. Джеймс и Генри сразу ушли назад в лес.

А Дилан... я не могла поверить своим глазам и ушам. Он продолжал играть. Бренчал и напевал, будто ничего не произошло. Я хотела крикнуть ему, чтобы он остановился, но слова застряли в горле, подступили слезы.

Плакать хотелось не из-за Мии. Я почти ее не знала. Плакать хотелось от страха. Третий погибший. Иллюзия безопасности рухнула окончательно. Прошел всего месяц. Кто следующий?

Громкие голоса вырвали меня из оцепенения.

— Черт побери, Дилан, убери гитару! — крикнул Харпер.

Дилан продолжал бренчать, нарочито громко, с вызывающей ухмылкой. Его пальцы дергали струны с истеричной агрессией.

— Это и правда как-то стремно, прекрати играть,— сказал Итан, положив руку на плечо Дилана.

— О, калека подал голос! — Дилан подскочил и толкнул Итана. Тот пошатнулся, едва удержавшись, и уронил костыль.

— Полегче на поворотах, — Итан наклонился за костылем.

— Или что? — язвительно спросил Дилан.

Сэм встал между ними. Его рука легла на плечо Итана, но взгляд был прикован к Дилану.

— Хватит. Тебе не кажется, что время для песен не подходящее?

— Не кажется. У меня уже в печенках сидят ваши команды.

— Разве кто-то командует? Попросили перестать играть, это сейчас неуместно.

— А кто решает, что у нас теперь уместно? Ты? И кто назначил тебя главным?

— Ребята, прекратите, нашли время выяснять отношения, — всхлипнула Лили.

— Да бросьте, меня одного достали эти выпендрежники? — спросил Дилан.

— Мы все сейчас на взводе, но тебе нужно придержать язык,— спокойно сказал Сэм.

— А то что? Снова будешь меня топить, демонстрируя свою силу? — Дилан рассмеялся.

Сэм не ответил, просто протянул руку, чтобы забрать гитару.

Дилан замахнулся. Удар пришелся в челюсть.

Лили вскрикнула, но Сэм даже не пошатнулся. Его левая рука мгновенно сжалась на горле Дилана, а правая взлетела в воздух, готовая к удару.

Поднятый кулак дрожал от напряжения — один удар, и Дилан останется без зубов.

Я замерла, видя, как мускулы на руке Сэма напряглись… и расслабились. Он медленно отпустил руку.

— Я сделаю вид, что ничего не было, — сказал он, и его голос низко вибрировал от еле сдерживаемой ярости. — А ты уберешь эту гребаную гитару.

Дилан молча смотрел на него. Вся его бравада испарилась, в глазах остался только страх. Он подобрал гитару и, не сказав ни слова, ушел в лес.

Вот и все. Слишком долго все было гладко. Рано или поздно кому-то должно было сорвать крышу.

И этим кем-то снова стал Дилан.

Мы все были на пределе. Вымотаны морально и физически. Каждая мелочь здесь давалась с боем. Вода, еда, кров — все требовало титанических усилий. Мужчины брали на себя самое тяжелое, но и нам хватало: ноги стерты в кровь от постоянной ходьбы, руки в мозолях от лазанья по деревьям, кожа грубая и обветренная. Мы не высыпались, были раздражены и измотаны. Кто-то держался, кто-то нет. Дилан просто оказался первым.

В это время из леса вышли Генри и Майкл. За ними шел Джеймс. Он нес на руках тело Мии, завернутое в простыню.

Мы похоронили ее рядом с остальными.

Три креста. Уже целое кладбище.

Я стояла у края могилы и смотрела на Мию — на ее слишком бледные, когда-то улыбавшиеся губы, на руки, сжатые в кулаки, будто в последний миг она все же пыталась ухватить что-то.

Мне хотелось кричать от страха и бессилия, но я лишь сжала кулаки и посмотрела на остальных. Губы Лили дрожали, слезы катились по щекам. Джеймс застыл, как изваяние, но его левый глаз дергался.

Кто следующий? Этот вопрос звенел в висках, как набат. Теперь я боялась не тьмы и не зверей — я боялась, что завтра кто-то еще не выдержит и решит последовать за Мией.

Джеймс сказал несколько бесцветных слов, Оливия тоже. Остальные молчали. Как это чудовищно — хоронить человека на пляже, заворачивать в простыню и засыпать.

Джеймс остался закапывать могилу, остальные разошлись. Меня била мелкая дрожь. Сэм подошел и обнял меня за плечи. Я не отстранилась, вцепилась в него и уткнулась лицом в грудь.

— Почему? — прошептала я.

— Не знаю.

— Ей было так плохо, а мы ничего не сделали. Мы же видели...

— Черт побери, она же психолог! Как она помогала людям, если не смогла разобраться в себе! — к нам подошла Шарлотта, и ее голос был острым, как лезвие. — Выкинуть такое на острове! Что она себе думала? Как будто нам без этого дерьма не хватает.

— Шарлотта, но она же…

— Трусиха! Вот она кто. Как она собиралась жить в Африке, если здесь сдулась через месяц? Да у нас условия в сто раз лучше, чем были бы где-нибудь в трущобах Сомали.

— Успокойся, — сказал Сэм, — ты говоришь об умершей.

— Я говорю о сраной эгоистке, которая бросила нас разбираться с этим дерьмом, оставив вдобавок чувство вины за ее смерть. Мне хватает проблем и без этого. Пошло оно все! Я не собираюсь впадать в депрессию и страдать потому, что у одной слабачки не хватило характера приспособиться к условиям.

— А я... — начала я.

— А ты получишь по своей бледной заднице, если тоже расклеишься,— оборвала меня она и развернулась, чтобы уйти. — Клянусь, Амелия, если увижу, что ты плачешь — я тебе такого пинка выдам, вовек не забудешь!

— Суровая, — Сэм усмехнулся и нехотя отпустил меня.

— Она права. Уж кто-кто, а Шарлотта спасателей дождется.

— И ты дождешься. Обещай мне это, — Сэм взял меня за руку и посмотрел прямо в глаза. — Скажи, что я могу быть спокоен.

— Конечно, можешь. Я такое не выкину. Ни за что. Потому что я боюсь Шарлотту.

Я горько усмехнулась, и мы пошли к лагерю. Сэм так и не отпустил мою руку.