Глава 6 Акаге льда Бай Линь

Бай Линь сидела в изоляторе, упершись спиной в гладкую стену. Вокруг было холодно, непривычно, ведь она не часто его чувствовала.
Комната была слишком слишком чистой, ощущшение было, словно эти камеры не столь часто использовались. Бисуанская сталь не держала холод и не отдавала тепло -- она просто существовала, не оставляя пространства для следов. Время здесь тянулось долго. Бай Линь чувствовала это сразу: магии было не за что зацепиться. Вытянуть тепло было не из чего.
Сила оставалась при ней, но словно за стеклом. Видимая, недосягаемая. Силу было негде восстанавливать.
-- В какой момент всё пошло не так?
Мысль пришла без раздражения, почти равнодушно. Она не искала оправданий -- лишь перебирала прошлое, как старые шрамы, зная, где каждый из них начинается и чем заканчивается.
-- Кель.
Их первая встреча всплыла чётко, без искажений. Тогда говорили только о нём. О том, как он взял город малым отрядом. Как сумел договориться там, где другие предпочли бы жечь. Даже ледяные акаге упоминали его чаще, чем её. Бай Линь это запомнила. У него были люди, но у неё, лишь она сама.
Бай Линь не знала, зачем Кель пришёл к тому городу. Торг, союз, расчёт -- не имело значения. Но второй капитан в тот момент изменила всё. Крепость остановилась ночью. Она вышла одна. А утром город стал другим: снег, лёд, тишина. Когда Кель вошёл внутрь, он увидел не партнёров. Он увидел её.
Бай Линь медленно выдохнула.
-- Не с этого, -- тихо сказала она самой себе.
Где-то за пределами камеры раздался голос:
-- Сижу за решёткой в темнице сырой… Скормленный неволей орел молодой… -- протянули напевно. -- Забавная строчка. Не понимаю, почему все считают её мрачной.
Бай Линь открыла глаза.
-- Ты говоришь слишком громко, -- спокойно сказала она. -- Для подземелья.
Голос оборвался.
-- Ой… -- после короткой паузы отозвались. -- Значит, ты и правда здесь. А я думала, эхо.
Послышались шаги. Лёгкие. Потом звякнули ключи.
-- Странное место, -- пробормотала гоблинша. -- Обычно тут шумно. Орут, ломятся, проклинают. А сейчас… тишина… А может и нет, кто их помнит…
-- Мне это не нравится, -- пискнул кобольд где-то рядом.
-- Мне тоже, -- согласилась гоблинша. -- Даже буйные притихли. Как по команде.
Бай Линь не ответила.
-- И орков нет, -- продолжила гоблинша уже тише. -- Все наверху. Представляешь? Нас оставили одних.
-- Ты боишься, -- сказала Бай Линь.
-- Эй! -- фыркнула гоблинша. -- Я просто наблюдательная.
-- Тогда понаблюдай ещё.
Бай Линь поднялась. Движение отдалось болью в плече, но шаг остался ровным. Она подошла к двери и остановилась вплотную к металлической двери. Лицо гоблинши не было видно.
-- Ладно, -- гоблинша кашлянула. -- Кто ты вообще такая?
-- Моё имя -- Бай Линь.
-- И?.. -- в голосе послышалось ожидание, почти нетерпение.
-- И если здесь так тихо, -- сказала Бай Линь с лёгкой усмешкой, -- значит, они всё сделали правильно.
Повисла пауза.
-- Это изолятор, -- наконец сказала гоблинша. -- Камеры для… Особых… Магов... Ведьм. Тех, кого лучше не выпускать.
Бай Линь не ответила, хотя что-то подобное она и сама понимала. Не могли ей посадить в обычную камеру.
Гоблинша замялась.
-- Знаешь… странно это всё. Ты сидишь тут так спокойно. Как будто не ты в клетке.
Бай Линь наклонила голову.
-- Я тут не на долго... Он скоро за мной придет… Он не оставит меня тут… -- тихо сказала она.
Тишина снова сомкнулась вокруг них.
---
На следующий день тишина стала иной: она больше не давила, но больше разъедала. Бай Линь заметила это не сразу. Просто в какой-то момент поняла: мысли больше не возвращаются туда, куда она их направляет. Они скользят, уходят в стороны, растворяются.
Она попыталась вспомнить тот день снова.
Первое знакомство с Келем.
В памяти не было начала. Только фрагменты, как обломки льда после оттепели. Она видела зал совета -- высокий, холодный, слишком просторный для разговоров. Каменные столы, флаги, акаге, которые смотрели не друг на друга, а вперёд -- туда, где обычно стояла она, но её там не было. Кель стоял на её месте.
Он говорил спокойно, не громко, не торопясь. Он не убеждал -- он объяснял, как если бы всё уже было решено. Его слушали не из уважения, а из понимания.
Советники Бай Линь переглядывались, задавали вопросы. Он отвечал. Чётко. По делу. Без пауз. Он знал, что можно пообещать, а что -- нет. Где уступить, а где поставить точку. Он не спрашивал о ней.
И это было страннее всего, словно он знал и понимал: Бай Линь не руководит крепостью так, как руководят другие. Она -- присутствовала, он -- управлял.
Бай Линь всегда держала крепость собой: страхом, силой. Не приказами -- фактом своего существования. Пока она была здесь, всё работало. И этого хватало ей, но не Келю.
Он отдавал приказы, выстраивал цепи. Видел не стены, а других акаге между ними. И, казалось, он понял это ещё до встречи.
Она попыталась вспомнить, чем всё закончилось.
Не получилось.
Память обрывалась. Не болью -- пустотой. Как будто кто-то аккуратно вырезал конец, не оставив следов. Ни ссоры, ни соглашения, ни её шага вперёд. Только ощущение, что она опоздала.
Бай Линь открыла глаза.
Гладкая стена камеры была всё там же. Та же бисуанская сталь, та же правильная форма. Ничего не изменилось. Она сидела одна: без совета, без крепости, без того дня, который должен был что-то решить.
Она медленно выдохнула и опёрлась затылком о стену.
Если она не помнит конец -- значит, он был неважен. Или же слишком важен, чтобы остаться с ней. Тишина сомкнулась снова. Но теперь Бай Линь впервые подумала не о том, как выйти. А о том, что будет, если выйдет она отсюда уже не той, которой она была.
---
В этот день она не вспоминала Келя напрямую. Она вспоминала себя. Ощущение пришло внезапно -- не мыслью, а телом. Тонкое, липкое, неприятное. Его нельзя было назвать ни злостью, ни ненавистью. Это было хуже. Зависть. Не к его силе, уму. К месту, которое он занял.
Бай Линь всегда знала, кто она. Первая. Та, чьё имя произносили с осторожностью. Та, чьё присутствие решало больше, чем десяток приказов. Она не боролась за внимание -- оно просто было.
А потом появился Кель.
Он не оттеснил её. Не бросил вызов. Не пытался доказать превосходство. Он просто прошёл дальше, спокойно. И вдруг Бай Линь обнаружила себя не впереди -- рядом, а потом -- на шаг позади.
Это было непривычно. Почти унизительно.
Она помнила, как стояла в стороне и слушала, как обсуждают его решения, не её. Как произносили его имя -- не с опаской, а с уважением. Его ждали, учитывали, её -- принимали как данность. Второе место.
Мысль была острой, как трещина во льду. Она не хотела признавать её, но та возвращалась снова и снова. Бай Линь не была слабее. Не была глупее. Не была хуже. Но он оказался дальше. А это было недопустимо.
Она хотела превзойти его не из гордости. Гордость была всегда. Это было другое. Жажда восстановить порядок мира, в котором она -- первая. Не по праву силы, а по праву неизбежности. Быть сильнее, точнее. Быть тем, после кого не остаётся сомнений.
Она помнила это состояние отчётливо: сжатые пальцы, ровное дыхание, холод в груди. Не ярость -- концентрация. Решимость без слов.
Если Кель управляет акаге -- она станет тем, от чего они не ищут альтернатив. Если он строит -- она уничтожит возможность сравнения. Эта мысль тогда казалась ясной, чистой, правильной. Бай Линь медленно выдохнула.
Изолятор молчал, как и прежде. Гладкие стены не отражали ни чувств, ни мыслей. Они принимали всё одинаково.
Сидя в одиночной камере, она вдруг поняла: зависть давно прошла. Осталось только эхо -- и вопрос, на который она ещё не дала ответ: превзошла ли она Келя? И если да -- почему именно она сидит здесь? Вокруг была лишь тишина.
---
В другой день память была ясной. Не обрывками -- цельной, холодной, как ночь, с которой всё началось. Она вспомнила, как спустилась в город, ни как завоеватель, ни как посол. Она ни с кем не советовалась.
Ночь лежала низко, придавливая крыши и улицы. Снег ещё не выпал -- воздух был пуст, влажный, готовый принять форму. Бай Линь шла медленно, не скрываясь. Фонари гасли один за другим, не от ветра -- от её присутствия. Камень под ногами покрывался тонкой коркой льда, будто город сам задерживал дыхание.
Она не шла к людям, но медленным шагом шагала через них.
Дворы застывали первыми. Там, где ещё секунду назад горели очаги, оставались немые формы: вытянутые руки, перекошенные лица, полу оборванные движения. Лёд не искажал -- он фиксировал. Каждый страх, каждое сомнение оставались навсегда.
К утру город был тих.
Слишком тих для места, где ждали переговоров.
Когда Кель вошёл в ворота, он не увидел врагов. Он увидел конец. Улицы встречали его рядами ледяных скульптур. Люди, застывшие в позах ходьбы, бегства, непонимания. Даже стража на стенах не упала -- она так и осталась стоять, с оружием в руках, обращённая внутрь города.
Он шёл дальше. Шаги звучали глухо, будто сам воздух стал плотнее. Ни криков. Ни запаха дыма. Только лёд -- везде. Чистый. Без трещин. Без спешки.
Дорога вела к замку. Внутренние ворота были распахнуты. В коридорах не было следов борьбы. Только отражения. Полы, стены, колонны -- всё ловило свет и возвращало его обратно, холодным и точным.
Тронный зал встретил его тишиной.
Бай Линь сидела на троне, спокойно, как будто ждала именно его. Вокруг -- куколки. Люди, остановленные на полуслове, на вдохе, на попытке шагнуть вперёд. Советники, стражи, слуги -- все, кто должен был участвовать в переговорах.
Теперь они просто дополняли зал. Все взгляды были направлены на неё. Не потому, что она приказала. Потому, что иначе было невозможно.
В тот момент она знала: больше не существует второго места, ни сегодня, ни здесь. Воспоминание растворилось.
Бай Линь сидела в одиночной камере, упершись спиной в гладкую стену. Бисуанская сталь принимала её так же безразлично, как и всё остальное.
-- С чего же всё началось?
Она закрыла глаза.
Мысль почти сформировалась -- и тут же была отброшена.
-- Это не важно… -- тихо, расслабленно произнесла она.
---
Она не знала, сколько провела в изоляторе — три месяца или полгода. Время здесь не имело формы: дни не накапливались, мысли не вели вперёд, а гладкие стены оставались одинаковыми, как и она сама. Камера не менялась, но именно это и раздражало — словно мир за пределами продолжал жить, принимать решения, обходиться без неё.
Когда за пределами тишины раздались шаги, Бай Линь поняла это сразу. В них не было осторожности и не было напряжения, с которым сюда обычно подходили. Ключи повернули уверенно, без паузы, и дверь открыли полностью, как открывают не клетку, а проход.
Бай Линь поднялась и вышла, сохраняя прямую осанку и высокий подбородок. Она не сомневалась, кого увидит. Всё это время ей казалось очевидным: за ней придёт Кель — потому что именно он должен был поставить точку, потому что именно он продолжил путь, который она считала общим. Она была готова встретить его взгляд и не отвести своего.
Но Келя не было. Перед ней стояла Лэй Хуа.
На лице Бай Линь на мгновение отразилось удивление — короткое, резкое, почти недоверчивое, прежде чем оно исчезло, сменившись привычной неподвижностью. Разочарование не требовало слов, как и то чувство, которое пришло следом: не радость и не облегчение, а холодное осознание. Значит, не он. Значит, так.
Лэй Хуа выглядела так, будто пришла по делу. Без охраны, без показной важности, без попытки смягчить момент.
— Юнь Сюю, пора домой, — сказала она спокойно.
Бай Линь не ответила сразу. Крепость, которую она удерживала, не растворилась и не исчезла — она осталась с ней целиком, со всеми стенами, приказами, расчётами и ночами, когда решения принимались без свидетелей. Ей нравилось быть капитаном. Даже если во многом участия она не принимает. Нравилось знать, что всё держится на ней. И именно поэтому мысль была острой: её бросили. Оставили здесь, в изоляторе, как ошибку, как слишком тяжёлый риск, от которого проще отказаться.
Она всегда считала, что действует, верно. И теперь сидела здесь одна.
Бай Линь медленно опустила голову. Не в знак покорности и не как жест примирения — это было движение, в котором сходились усталость и обида, не нашедшие выхода. Лэй Хуа не сделала шага навстречу и ничего не добавила, словно понимала, что слов здесь не требуется.
Бай Линь молчала ещё мгновение, а затем шагнула вперёд сама. Она не отвернулась от пройденного пути, но многое в нем явно стоило переосмыслить. И не простила того, что её оставили.