Шкура убитого медведя Из цикла Мужчины о женщинах

Первым делом Николай купил ружьё. Их продавали в поселковом универсальном магазинчике. Магазин был побогаче виданных Николаем на материке. Но главное, из-под кучи цигейковых курток запросто торчала клиновидная картонная коробка с вертикалкой.

Продавщица Зина пододвинула ее вслед за банками колбасного фарша и надолго занялась пожилой чукчанкой в пестрой матерчатой камлейке поверх меховой одежды и с синими полосами татуировки на лице.

— Можешь на крыльцо выйти, — сказала мимоходом Зина.

— Зачем? — не понял он.

— Ну, мужики обычно выходят, целятся, на звезды глядят, — хмыкнула Зина.

Он не пошел. Ружьё на первый взгляд было без изъянов, и он хотел скорее унести его домой. Замешкай минуту, и найдёт народ, начнут глядеть, дуть в стволы, говорить о разных там чоках, казенниках, патронниках и забракуют ружьё. А больше вертикалок нет. К тому же поймут, что в ружьях он не соображает. Хорошо еще, в детстве держал в руках курковую двустволку. Зато помечтал немало.

Он протирал рукавом ложу, делал вид, что ещё сверяет номер, а Зина всё подавала и подавала банки, пачки и раз за разом накапливала костяшки на незаполненной стороне звонких счётов. Он осторожно посматривал на неё. Полнокровная и не без миловидности бабёнка, разбитная, как все продавщицы подобных магазинчиков. Жаль только, годов на десяток опоздал он родиться, иначе мог бы прихлестнуть за безмужней жёнкой.

Продавать ружье она вдруг засомневалась. Вспомнила про охотничий билет, возможные неприятности и причитающуюся с него шоколадку за её вечную боязнь. Он со всем согласился. Перед уходом она посоветовала зайти на «полярку» и без проблем выписать билет у Кривцова.

Дома он дал себе волю. Куском пожертвованной белой наволочки протер стволы, коробку и, наконец, собрал ружьё. Долго взвешивал в руках и удивлялся, почему в книгах много значения придают весу. Как раз из-за своей приятной тяжести ружьё воспринималось надежной всамделешней вещью. Без всяких там осечек и отдач.

Наверное, с первого дня, когда окончательно стало известно о его работе на Чукотке, появилась эта навязчивая, многажды отгоняемая мысль о шкуре белого медведя, добытого собственноручно. Он, разумеется, знал, что за это полагается немалый штраф в случае неудачных последствий, и, тем не менее, вполне реально надеялся. Позволяли сохранять эту надежду точно известные ему примеры. Как ни старался он не поддаваться соблазну, иногда на какой-то миг в сознании проносилась заманчивая картина. Две молоденькие подружки у него в доме: одна ахает и в восторге падает на пышный мех грозного когда-то зверя, заполнившего собой всю комнату, а другая, для контраста, молча рассматривает, и восхищение читается в ее глазах. Сам же он снисходительно усмехается с сознанием своей полной добротности как человека и мужчины, мужество которого очевидно.

Опробовал ружьё возле потемневших китовых позвонков и бочек, где валялось множество бумажных гильз. Дождался-таки, когда длинная колышущаяся стая уток-морянок, будто вынырнув из воды у береговой линии, полетела над узкой полоской суши к лагуне. Он скинул ружьё и раз за разом выстрелил в зияющую прорехами густую цепь. Похоже, птицы вздрогнули, но так же неуклонно, неудержимо продолжали движение по пути, проложенном предками за тысячи лет. Ни одна не упала. Всех их проводил Николай долгим взглядом.

Вслед улетающей стае глядел и Володя Тевлягиргин. Николай никак не мог сообразить, когда тот успел появиться здесь. До выстрелов точно никого не было. Тем не менее Володя стоял у соседней бочки, держал под мышкой хилую курковую двустволку и закуривал. Он поздоровался, но не подошел, сел на китовый позвонок и положил на бочку ружье стволами в сторону береговой линии, вдоль которой всегда летят утки.

Николай потоптался, выкинул стреляные гильзы, продул стволы, постоял, раздумывая, с разломленным ружьем. Затем, не заряжая, закрыл его и забросил на плечо.

— Что кушать будешь? Сиди, — заботливо сказал Володя.

— А, — он махнул рукой, — некогда, — ничего лучшего не смог придумать. Не хотелось ему стрелять у кого-то на виду, тем более после таких идеальных промахов. За ласковыми словами Володи слышалась ему ехидная снисходительность к человеку, не способному добыть себе «кушать».

 * * *

Зима подошла быстро. Кажется, вчера еще в промозглом туманном воздухе колыхались птичьи вереницы, и суслики-евражки, живущие на косе среди осоковых кочек, мчались в спасительную норку впереди гусениц вездехода, а сегодня глухой шум волн, крошивших в порошок ледяные обломки и умиравших в этом месиве, сменился свистом пурги, после которой на долгие месяцы нерушимая снежная белизна примиряла и сравнивала море и землю.

Чукчи и двое промысловиков из приезжих, привязав к нартам по куску розового копальхена из мяса моржа, разъехались на собачках ставить капканы на песца. Все остальные повесили ружья на стенку. Не стоять же им всю глухую зиму под рукой у порога.

Николаю было не до ружья. К зиме нужно было ремонтировать и укреплять антенны, лазить на столбы крепить провода, устанавливать дополнительную релейку и налаживать связь с «Первым» по другому направлению. Только когда «добыл себе немного покушать», он повесил хорошо вычищенное и смазанное ружьё на свежие оленьи рога. После осеннего забоя на берегу лагуны из рогов можно было сложить среднего размера стожок, по материковским меркам.

Ружьё провисело до первого выезда за соляркой. Часть поселковых бочек с топливом из-за плохой ледовой обстановки выгрузили не на косе, а в нескольких километрах на морском побережье. Их возили все по очереди.

Семён лихо тормознул многотонную махину стосильного трактора и открыл заиндевелую дверцу.

— Куда со своей кочерёжкой? Выбрось, — ухмыльнулся он.

— Пусть будет, — насмешливые слова не смутили Николая. Точно так же в своей радиорубке он подтрунивал над ним, когда тот приносил какой-нибудь генератор, требующий пайки. Общая работа по подготовке поселка к зиме сблизила их.

Семён грязной рукавицей протер амбразурной величины полоску в мохнатой толще инея на стекле. И Николай с трудом проколупал смотровое отверстие величиной с гривенник, но кроме той же белизны что и на стекле ничего не разглядел впереди.

Тускло-белый декабрьский день только с южной стороны ненадолго расцвечивался золотым сиянием в голубом обрамлении. Бочки занесло снегом полностью. От Николая требовалось расковырять лопатой и унтами снег, накинуть петлю из троса, махнуть Семёну и идти следом за трактором и выскочившей бочкой, чтобы на волокуше поставить её на попа и тянуть трос обратно. Такая работа при морозе за тридцать быстро погнала пот и участила дыхание. На каждом волоске лица висела крошечная льдинка. С ресниц и бровей их раз за разом приходилось снимать теплой из рукавицы рукой...

Не удивительно, что медведя первым увидел Семён из трактора через свою амбразуру.

Только очередная бочка взорвала снежный пласт и поползла к волокуше, как трактор остановился. Семён призывно махал рукой в открытую дверцу. Николай побрёл к нему.

— Чего тебе?..

Семён из кабины корчил такие рожи и так тряс руками, что Николай замер и долго не мог понять, куда надо смотреть.

После он считал, что сердце у него ёкнуло раньше, чем он увидел медведя.

На высоком гребне круто обрывающегося у берега ледяного вала, как на картинке из детской книжки, стоял медведь. Он, чисто белый, разве что желтоватый, чётко выделялся на фоне тусклого белого неба северной стороны. До него было метров пятьдесят, не больше.

Трудно сказать, сколько времени длился первый миг, но Николай твёрдо запомнил, как он прокрутил в мозгу тысячу мыслей. Что надо брать ружьё, зарядить пулевыми патронами, и, главное, без паники, без всякой спешки, без резких движений пройти хотя бы десять-пятнадцать шагов и прицелиться, прицелиться, прицелиться...

— Садись в кабину, подъедем ближе, — вперемежку с тактами двигателя прозвучали слова Семёна.

— Дай ружьё, — Николай наконец сбросил это искусственное, управляемое, как ему казалось, оцепенение, нужное для обдумывания предстоящих действий, и полез в кабину.

— Прикрой, обсудим, — Семён подвинулся вглубь.

— Что?.. — не понял Николай, пытаясь с ружьем пятиться назад.

— Не вылезай, уйдёт! — сдерживая голос, засипел гнусаво Семён. — Трактора он не боится. Человека увидит — уйдет.

Слова его остановили Николая, заставили опять четко отчеканить мысли, что, действительно, не стоит торопиться, следует всё обдумать, иначе всё можно испортить...

— Сейчас подъеду, держи дверку, чтоб не болталась, — уже нормальным голосом проговорил Семён и добавил твёрдо, как водитель, как командир: — Не вздумай выходить!

Трактор осторожно «зарычал», и гусеница под высунувшейся ногой Николая побежала вперед.

— Разворачиваюсь! — сам себе скомандовал Семён. Трактор так резко ушёл в сторону, что упругая всеобъемлющая сила чуть не вынесла Николая наружу.

— Останавливаюсь! — горячим, с примесью шёпота голосом выкрикнул Семён. Словно подал команду «Бей!».

До этого момента всё как будто не хватала решимости, сил «пойти на медведя». Но мушка кое-как остановленного ружья уткнулась в грудь зверю, и долго тот глядел поверх нее, как через столб, повиснув на нем головой. Ружьё вздрогнуло, закрыло всё пространство стволами, а когда оно вновь открылось, Николай выстрелил второй раз...

Как будто посветлело, как будто развеялся пороховой дым, хотя порох был бездымный. Семён медленно повернул ручку газа, и вместе с последними чихами двигателя в возникшем безмолвии усилился страшный рык, захлебывающийся, стонущий, прерывающийся, как и последние звуки глохнущего двигателя. Впереди белое небо ровно обрезалось кромкой ледяного вала, и на нём уже никого не было. И звуки из-за него тоже исчезли.

— А ведь убил!.. — Семён схватил Николая за рукав, хотя тот и не шевелился. — Не ходи! Сам дойдёт... Не думал... Вот не думал... Сказка прямо.

Непонятно было, то ли какое-то урчание еще доносится из-за торосов, то ли после тракторного грохота гудело в ушах.

Они посидели минут пять.

— Добить надо, далеко уйдёт, если ранил, — сказал наконец Николай и стал вытаскивать пулевые патроны.

— Я с тобой, — Семён громыхнул внизу железом, подержал в руках молоток, больше смахивающий на кувалду, кинул его обратно.

Они поднялись на вал в стороне, где к тому же было не так круто, и ничего не увидели. Остроугольное нагромождение льда, приглаженное снегом, сохранило много неровностей, закрывших и короткий кровавый след, и слегка желтоватую тушу.

— Да, большие могут быть неприятности. — Семён носком унта ковырнул снег. — С этим теперь строго. Зря мы его... О, здесь, смотри, стоял, — он присел и пядью накрыл круглую ямку следа. — Небольшой. Бывают следы, сам видел, с таз. Точно...

Они всё ещё не приближались к медведю.

Времени подумать теперь было достаточно. И всё равно рою мыслей не хватало простора. Есть ли нож? Как её снять? Нужно ли мясо Семёну? Годится ли оно вообще? Умеет ли Семён снимать шкуру? Главное, как её делить?.. По всем законам шкуру ему, стрелку. Но один закон они уже легко проигнорировали...

Нет, такому обилию мыслей требовалось больше времени.

Ещё больше потребовалось его на съем шкуры.

Всё время Николая подмывало заговорить с Семёном о дележе. Но за работой мешало тяжёлое сопение обоих. Вертелось у Николая на языке, что проще две волокуши нагрузить, чем ворочать этого некрупного медведя, налившегося свинцовой тяжестью после смерти, но и это не решился сказать. Когда шкура, присыпанная снежком, лежала на волокуше между бочками, а трактор под мерный гул мотора шлёпал траками по укатанной колее, спросил хриплым голосом:

— Как делить будем?.. — добавить «шкуру» всё-таки не смог.

Семён не повернулся, не пошевелился, и Николай сглотнул слюну, готовый обещать золотые горы отступного.

— Мясо вроде бы заразное у него, делить нечего, — вяло, скучным голосом начал Семён. — А шкура твоя. Ты же стрелял. Мне она ни к чему. Мороки с ней... Гляди, не болтай... Связался я с тобой. Тоже азарт какой-то прорезался... Конечно, проставишь за беспокойство. Ублажил мечту? А?.. То-то! — хмыкнул он веселее.

Николай хотел говорить благодарственные слова, но понимал, что это ни к чему. Человек — Семён. Благодаря ему одна за другой сваливались проблемы: сначала съем шкуры, теперь делёж.

— Ну, думаю, — продолжил Семён совсем весело, — сейчас выскочишь из трактора, побежишь стрелять, а он тебя и заломает...

— Так что, если бы я выскочил, он остался бы стоять? — перебил его Николай.

— Кто его знает.

— Жаль, что я его из трактора...

— Брось, ерунда, — Семён зевнул и замолк.

— Жаль, — опять повторил Николай.

И снова тяжесть какой-то заботы, незаконченного дела медленно вползла внутрь. Вдруг вспомнилось, что, по рассказам, тот же Тевлягиргин уходил во льды за нерпой, а возвращался с медвежьей шкурой. Приносил себе «покушать». Он вот тоже везёт себе «трактором придавленного медведя».

 * * *

После поездки за соляркой запуржило. Под нескончаемый гул ветра незамеченным прошёл переход солнца на лето, встретили Новый год. Отдежурив на станции, Николай вечерами валялся на кровати, читал, иногда снимал ружьё, целился в черные дырки от неизвестно куда исчезнувших гвоздей. Шкуру в виде окаменевшего неподъемного тюка он забросил тогда на чердак, отложив обработку на потом, когда вместе со льдом исчезнет вероятность разговоров и домыслов о найденном собачками «голом» медведе. Но никаких слухов не появлялось. Скорее всего, кто-нибудь без лишнего шума окружил тушу капканами и ловит себе песцов на готовой приваде, не претендуя на лавры ловца браконьера. И всё-таки шкура словно прогибала потолок, и каждый вошедший мог удивиться такому неестественному его положению.

Он вставал, ходил по домику, глядел на заснеженные окна и думал, что на материке никто не спросит, как был добыт медведь, законно или нет, с трактора или корабля, или вообще куплен за ящик водки. Будут просто восхищаться длиной и белизной шерсти и говорить, что не сравнишь ни с одним фабричным ковром.

Он понимал: гнетёт нескончаемая полярная ночь, одиночество. Через день-другой, после трудного дежурства, он оживлялся, начинал продумывать, как следует растянуть, посолить шкуру к предстоящей сушке весной. Планы строил недолго, до следующей тоски.

Тем временем дни всё больше заполнялись светом, всё короче прерывались серой рыхлой ночью, хотя снег по-прежнему незыблемо укрывал тундру и море. Затем на буграх, где ветер вылизал непрочный снежный материал, к солнцу всухую появились первые темные окошки. И, наконец, в один из серых дней, впервые после долгой зимы снег потяжелел, из него засочилась вода.

Вечером зашел Семён забрать холостяка на домашние пельмени. Николай стал отнекиваться.

— Да ты что? — Семён уставился ошалелыми глазами не такое невиданное дело. — Не выдумывай.

— Слушай, — досадливо поморщился Николай, — бери вон в шкафу бутылку, а я не пойду, не хочется, поверь...

Семён не верил. Не сразу поверил и в реальность бутылки, которую крутил в руках. Потом хмыкнул и как-то подозрительно заозирался по сторонам.

— Э, а как твоя шкура?

— Подарил, — неохотно, проглотив конец слова, отозвался Николай и уже явственнее поправился: — Продал.

Семён, неестественно похохатывая, закачал головой.

— Я-то, олух, думаю, откуда у него водка перед навигацией. Понятно теперь, кому продал-подарил. Нашёл кому. Лучше бы я забрал. То-то поговаривают в поселке, куда ты лыжи навострил. Ты бы к ней и без шкуры клинья подбил. Хотя и того не стоит...

Он, продолжая перебивать слова ухмылками, начал в другом, более откровенном варианте, повторять прежнюю мысль.

Николай с застывшей улыбкой вспоминал, как в пустом магазине после банальных любезностей, чёрт его за язык потянул, брякнул про шкуру, да еще добавил великодушно, что сильно не держится за неё. Зина просияла тогда и тут же с водкой напросилась смотреть не виданную раньше чудесную вещь. Теперь под монотонные рассуждения Семёна до него дошло, что Зина и до сих пор не знает, откуда медведь. Тогда на его ответ: «Ну, тебе всё расскажи», — она заторопилась говорить: «Нет, нет, ничего не спрашиваю, понимаю». Потом похвалила: «Молодец, а то тут мужичьё по десять лет живут — нерпы несчастной в руках не держали, не говорю про песца».

Николай даже поднялся, сел на кровати. Ведь самое смешное и обидное, и это ясно как день, Зина похвалила его не как охотника, а как коммерсанта, который в первую же зиму сумел выторговать, выцыганить у какого-то чукчи такой роскошный редкий сувенир. Впрочем, она согласилась бы со сказкой о выстреле в глаз разъяренному хищнику. Что ей его ружьё, трактор, провода на столбах, антенны, пурги. Умел бы приносить «кушать» сообразно аппетиту.

Ему впервые стало не жалко шкуры, так легко ушедшей в чужие руки. Для него она имела свою личную цену, да и то ущербную. Но эта цена не имеет никакого значения ни в чьих глазах. Его добыча заявляла для Зины и остальных о его деловой, торговой хватке, чего у него и в помине нет. Так зачем ему такая добыча. Пусть уплывает на сторону. Благо, не за так...

 * * *

Снег в нескончаемые молочно-туманные дни исчезал в воде, воздухе, земле. Полетели первые утки. Над поселком ветром понесло хлопки выстрелов. Николай, ковыряясь в радиостанции, с удивлением обнаружил, что все эти резисторы, транзисторы, в сущности, какие-то холодные, безмолвные, хотя и позволяют услышать человеческий голос за тысячи километров. И не пахнут ничем. Не то что гильзы, порох, кожаный ремень, даже стволы, подернутые тончайшей пленкой смазки. Наверное, так и не уничтожат века цивилизации древний инстинкт, подсказывающий тихоходной мысли, что первичны и любимы те предметы, которые помогают самому добыть в котел кусок насущного мяса и почувствовать удовлетворение от конкретно сделанного дела. А вторичные позволяют слышать, звать на помощь и помогают получить её из-за тридевяти земель в виде консервов, но без всякого душевного удовлетворения.

Он так и оставил с обнаженными внутренностями радиостанцию и до появления сменщицы телефонистки проходил взад-вперед по крошечному свободному пространству радиорубки.

Через десять минут первые два выстрела приятно колыхнули его. Он был уверен, что попал, хотя уток пошел поднимать тоже стрелявший Рентыргин.

Лет был слабый. Не скоро он дождался следующей пары выстрелов. Морянка грузно стукнулась о землю. Он поднял добычу и сел на китовый позвонок, почерневший от многолетней пленки лишайников.

Несильные волны раз за разом темнили и темнили узкую полосу серого песка, но после каждой она успевала светлеть, словно приподнимаясь из темной воды. Севшая на мель льдина сияла лазурно-голубым сколом, напоминая, что и без солнца мир не полностью чёрно-белый.