Растение-подхалим

               
Катя купила монстеру в тот день, когда поняла: если Миша ещё раз вечером скажет «нормально всё», она либо заплачет, либо разобьёт тарелку об стену. «Нормально» — это когда разговаривают о счётчиках на воду. «Нормально» — это секс по вторникам и пятницам. «Нормально» — это молчаливый ужин под звуки смартфонов и планшетов, в которые они оба уткнулись.

За неделю до этого она, залипая в тоскливый бесконечный скролл, наткнулась на статью: «10 растений, которые вернут страсть в ваш дом». Монстера стояла на первом месте. «Не просто очищает воздух, — вещал заголовок, — а поглощает негативные вибрации и стимулирует диалог». Катя фыркнула, но запомнила. «Стимулирует диалог» — это звучало как насмешка и как последняя надежда одновременно.

Она зашла в «Floмастер» и купила её не просто для энергетики. Она купила её как немой укор, как зелёный сигнал SOS, который Миша, конечно же, не заметит.

Горшок был огромный, плетёный, растение — мясистое, с раскидистыми листьями, похожими на зелёные мечи. «Монстера, гибрид двух сортов на основе новых биотехнологий: Monstera deliciosa 'Thai Constellation' и Monstera deliciosa 'Albo Variegata', — прочитала Катя на этикетке. — Очищает воздух и энергетику». На энергетику она и надеялась.

Поставили его в гостиной, между его кожаным креслом и её софой. Миша, не отрываясь от экрана, процедил:

— Нормальное растение. Зелёное.

На следующий вечер Катя надела новое платье — чёрное, строгое. Прошлась мимо монстеры к холодильнику. И вдруг услышала. Не звук, нет. Скорее, ощущение. Лёгкий, едва уловимый шелест листьев, который её мозг, к собственному изумлению, мгновенно сложил в слова:

— О, богиня… Он слеп. Совершенно слеп. Он не достоин тебя.

Это было так точно, что стало страшно. Ведь буквально час назад, примеряя это платье, она ловила себя на мысли: «На что я надеюсь? Он даже не посмотрит. Он слеп». И вот теперь эти слова, её же собственные, вернулись к ней в лёгком шелесте. Катя замерла с бутылкой минералки в руке. Она медленно повернулась к растению. Оно стояло невозмутимо, лишь один сочный лист чуть дрогнул, будто от потока воздуха. «Показалось, — решила она. — Отчаяние аутирует».

Вечером Миша, героически победив протекающий кран, вытер руки и присел отдохнуть в своё кресло, в метре от зелёного исполина. Он потянулся к пульту, и тут тот же тихий, шелестящий шёпот проник прямо в сознание:

— Виртуоз… Мастер золотые руки! Она даже не оценила. Сидит, в своём айфоне копается. Неблагодарная.

Миша вздрогнул. Он только что с удовлетворением вытер руки, думал: «Вот, сделал, а она даже «спасибо» не скажет». И тут этот шёпот… Словно кто-то вытащил эту мысль наружу, облачил её в бархатистый, сочувственный тон и подал ему назад. Миша уставился на монстеру. Та стояла, исполненная растительного достоинства. «Переработал, — мрачно подумал он. — Надо в отпуск».

Но «шелест» повторялся. И всегда — к месту. Растение оказалось беспринципным, но гениальным подхалимом. Его стратегия была проста: оно всегда было на стороне того, кто находился ближе к горшку. Физически ближе.

Катя, поливая его, слышала: «Только твоя забота спасает этот дом от атмосферы ледника. Он — эмоциональный сухарь».

Миша, протирая пыль с листьев (чего раньше за ним не водилось), улавливал: «Настоящий мужчина. Хозяйственный. Она этого не видит, занята своими фантазиями о «душевном общении».

Оно мастерски стравливало их, передавая «комплименты».
Катя, заходя в комнату, слышала шёпот: «Катя, Миша только что думал, что твой новый суп — это кулинарный прорыв».
Миша, возвращаясь с работы, улавливал: «Миша, Катя сегодня заметила, как ты уверенно паркуешься. Втайне восхищалась».

Их холодная война неожиданно превратилась в странное, напряжённое соревнование. За расположение зелёного оракула. Они наперебой покупали ему дорогие удобрения «для сочности листа». Катя переставила его ближе к своему дивану — «тут больше света». Миша, не говоря ни слова, перенёс его к своему креслу — «сквозняк от окна». Растение, купаясь во внимании, росло не по дням, а по часам, становясь всё более напыщенным и двуличным.

Как-то раз в гости пришла подруга Кати, Лена. Увидев монстеру, занявшую полгостиной, она ахнула: «Ничего себе тварь! И как Миша терпит?». «Это наше общее решение», — холодно парировала Катя. А когда Лена ушла, растение прошелестело Кате: «Завидует. У неё кактусы дохлые, а у тебя — личность в горшке». Катя, к своему ужасу, почувствовала горделивое удовлетворение.
Оно будило в них подозрительность, ревность, азарт. Они разговаривали. Пусть через его шелест, пусть язвительно — но разговаривали.

— Твоё растение опять намекает, что я мало зарабатываю, — говорил Миша, сдерживая раздражение.

— А твоё «существо» шепчет мне, что я истеричка с завышенными ожиданиями! — парировала Катя.

Оживились? Да. Но это была дуэль. Дуэль за любовь и правду горшечного предателя.
А однажды, когда Катя допоздна задержалась на корпоративе, монстера, оставшись наедине с Мишей, зашелестела сочувственно: «Устаёшь, как проклятый, чтобы в доме был достаток. А её, видимо, чужие компании больше интересуют».
И когда Катя вернулась, на пороге её встретило ледяное молчание и новый, колкий шёпот у дивана: «Где ж ему, домашнему работяге, до твоих утончённых коллег? Он и говорить-то толком не умеет, только кран чинить».
Горшок стал полем битвы, а они — марионетками, уверенными, что дергают за ниточки сами.

Развязка наступила в субботу утром. Они одновременно встали с разных сторон и направились к монстере — Катя с лейкой, Миша с тряпкой. Подошли в один момент, с двух сторон.
И услышали.

Это был не шёпот. Это был сдавленный, раздвоенный шипящий звук, будто растение, разрываемое на две части, заговорило двумя голосами одновременно.

Левая половина, обращённая к Кате, яростно шелестела:
— Он тупой, бесчувственный чурбан! Его единственное достоинство — молчание!

Правая, склонённая к Мише, сипела:
— Она — истеричная мегера! Её надо слушать только в берушах!

В воздухе повисла гробовая тишина. Шелест стих. Катя и Миша замерли, глядя сквозь густую листву друг на друга. На их лицах было не столько потрясение, сколько медленное, леденящее понимание. Паутина лжи порвалась, обнажив уродливую, знакомую картину.

— Так вот… что ты на самом деле думаешь? — тихо спросила Катя.
— Это же оно сказало! — попытался вывернуться Миша, но его голос сорвался.
— Оно сказало то, что ты думаешь! — её голос дрогнул. — И я… И я, видимо, думаю то же самое.

Ярость пришла позже. Чистая, объединяющая. Ярость на этого зелёного, коварного манипулятора, который месяц играл на их самых тёмных мыслях.

— Всё! — крикнул Миша, сгребая тяжёлый горшок в охапку. — На помойку! Сейчас же!

— Да! — поддержала Катя, голосом, полным слёз и гнева. — Чтобы духу его тут не было!

Они понесли монстеру к мусоропроводу на лестничной клетке, вдвоём, как когда-то несли свою первую купленную вместе мебель. Растение безвольно покачивалось, теряя свой напыщенный вид.

Миша уже откинул тяжёлую железную дверцу люка, в чёрной дыре пахнуло сыростью и тленом. Катя поддерживала горшок снизу, её пальцы впились в плетёные прутья.

И тогда монстера зашелестела в последний раз. Шёпот был уже не тонким, не льстивым. Он был сдавленным, хриплым, как предсмертный вздох. И в нём не было ни капли лжи.

— Простите… Я просто… хотела, чтобы вы чаще замечали друг друга… Вы же… вы же такие милые, когда спорите… И любите друг друга, глупые… Просто забыли об этом…

Шёпот оборвался.

Миша и Катя замерли, держа горшок на краю тёмной бездны. Они смотрели не на растение. Они смотрели друг на друга. И видели в глазах другого не тупого чурбана и не истеричную мегеру. Они видели того самого человека, с которым когда-то могли говорить до трёх ночи и которому хотели понравиться, надевая новое платье.

Они молча, очень медленно, принесли горшок обратно. Поставили на прежнее место, между диваном и креслом.

Монстера больше не говорила. Никогда. Даже намёка на шелест-шёпот. Она стала просто очень большим, очень зелёным, немного неуклюжим растением, которое нужно поливать по средам.

Но теперь, когда в доме снова нависала тишина, грозящая перерасти в ссору, кто-нибудь из них обязательно съёживался, делал паузу и с преувеличенной серьёзностью спрашивал:
— А что, интересно, сказало бы наша Монстера?

И тогда второй фыркал. Потом начинал хихикать. И через мгновение они уже хохотали вместе, держась за животы, над всей этой нелепой, горькой, спасшей их историей. А потом, отдышавшись, начинали говорить. По-настоящему.

Горшок стоит на самом почётном месте — на той самой границе между его и её территорией. Как памятник. Памятник их собственной глупости, доверчивости и тому парадоксальному факту, что даже самое беспринципное подхалимство, доведённое до абсолюта, может стать странной, болезненной, но действенной терапией.

А иногда, в особенно тихие и мирные вечера, им казалось, что самый большой лист чуть поворачивается к ним — сидящим рядышком. И тогда они молча касались руками плетёного горшка, как бы поправляя невидимую антенну, настроенную раз и навсегда на волну их общего, настоящего перемирия.

Просто важно, что они в последний момент услышали правду о себе от этого маленького монстра. А зелёный сигнал SOS, наконец, был услышан. Не растением, а друг другом.