Дюма не Пушкин. ДНК 16

Глава 16. Язык цветов.

Я любитель привидений. Я никогда не слышал, чтобы мертвецы за шесть тысяч лет наделали столько зла, сколько его делают живые за один день.
«Граф Монте-Кристо»  А. Дюма

Подруга дней моих суровых,
Голубка дряхлая моя!
Одна в глуши лесов сосновых
Давно, давно ты ждешь меня!..
Ты под окном своей светлицы
Горюешь, будто на часах,
И медлят поминутно спицы
В твоих наморщенных руках.
А. Пушкин

ДНКФ - описание термина в главах 4 и 15.

Язык цветов

 «Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя»,
Так пишет Пушкин в стихотворении «Цветок».
Засохший цветок в книге вызвал целую гамму чувств, короткий век сорванного цветка рассказывает о былой любви, романтичном свидании и, возможно, роковой разлуке.

Пушкин жил в интересное время, когда символика цветов была необычайно популярна. Высший свет увлекся толкованием букетов, не остался в стороне и Александр Сергеевич.
Цветы для поэта не просто тайный язык, но и яркие образы, тени ярких чувств. Трепетные розы подобны юным девам, столь же нежны, обольстительны, цветущий бутон - всегда символ юности.
«Доселе в резвости беспечной брели по розам дни мои», - пишет Пушкин.

«Вокруг высокого чела,
Как тучи, локоны чернеют.
Звездой блестят её глаза,
Её уста, как роза, рдеют…»
(«Медный всадник»).

Поэт довольно часто использует метафору: роза - женщина.

«Но бури севера не вредны русской розе.
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!»

Однако у роз есть и шипы, это обратная сторона брака. В романе «Евгений Онегин» герой говорит Татьяне после получения от нее письма: «Судите ж вы, какие розы нам заготовит Гименей…», говоря о тяготах и невзгодах супружества.
Тайный знак с цветочной подсказкой скрыт в описания бега Татьяны, которая бросилась в сад, услышав о приезде Евгения: «мигом обежала куртины, мостики, лужок, аллею, озеро, лесок, кусты сирен переломала…».
Сирень – символ первой, чистой любви, а сломанный куст сулит Татьяне любовную неудачу.
Ольга же в романе предстает в образе невинной лилии, целомудренного, закрытого ландыша. Интересно, что и у Ленского есть цветочный образ – это шиповник, одичавшая без любви роза.
Глубокий символизм цветов служил вдохновением Пушкину, расширяя выразительность флористической лексики.
Прасковье Александровне Осиповой Пушкин посвятил стихотворение, написанное в 1825 году:
«Цветы последние милей
Роскошных первенцев полей.
Они унылые мечтанья
Живее пробуждают в нас.
Так иногда разлуки час
Живее сладкого свиданья».

Опубликованное в 1811 году в Париже пособие Б. Делашене «Азбука Флоры, или Язык цветов» быстро получило известность в России. В книге описано символическое значение около 200 видов растений и предложен алфавит, где каждая буква заменялась изображением цветка.
В 1830 году в Петербурге увидела свет книга русского поэта и переводчика Дмитрия Ознобишина «Селам, или Язык цветов» – перевод немецкого издания «Язык цветов, или Значения», которая, в свою очередь, была написана по персидскому языку цветов.
В книге Ознобишина приводится толкование значений 400 растений. Тайный смысл цветов, их влияние и поэтичность образов вызвали моду на символизм флористического царства. В книге не только перечислены символы цветов, но и дано толкование значения букетов.

Селам можно назвать «проекцией» мира людей на мир растений, когда цветы, деревья, плоды ассоциируются с внешними и внутренними качествами людей, их чувствами и взаимоотношениями. Растения, живые и искусственные, были распространёнными аксессуарами женских туалетов и причёсок. Французские и английские модные журналы, а за ними и «Московский телеграф»,  издававшийся с 1825 по 1834 год, печатали множество модных картинок с женскими платьями, шляпками и прическами, украшенными цветами. В России преимущественно следовали более роскошной французской моде, но и английский изящный стиль тоже любили. Фасоны и стили нарядов менялись, но цветы оставались желанными украшениями.

А.С. Пушкин отдал дань языку цветов сполна, и чаще всего в его стихах упоминается именно роза как символ прекрасной женщины-вдохновительницы, символ любви и красоты, счастливого времени, иногда брака (роза с шипами) и в других значениях.
В дневнике Анны Алексеевны Олениной (1807 - 1888), в которую А.С. Пушкин был серьёзно влюблён в 1828 году и к которой пытался свататься, после записи от  9 сентября 1829 года имеется селамный список из 132 наименований растений,  написанный по-французски. Его непосредственным источником было пособие Б. Делашене.
Флористических мотивов больше в неоконченном автобиографическом произведении А.А. Олениной «Роман нашего времени» (1831). Фамилия главной героини Маши Ландышевой - это её флористическая эмблема. Ландыш означал «возвращение счастья», брачный союз, чистоту и смирение. Образ Маши сопровождали также розы, камелии, кактус опунция, значение которых во многом иносказательно и выражает мечты о любви и замужестве не только героини романа, но и его автора.

Как и другие девушки, Анна Алексеевна украшала платья и причёски белыми или розовыми розами, намекающими на её чистоту, целомудрие и расцвет девичьей красоты. На портрете кисти В.И. Гау, написанном в 1839 году, когда 32-летняя Оленина была невестой, её причёску украшает розовая роза.

Замужние женщины и вдовы (после завершения траура) чаще предпочитали красные розы, символизирующие любовь и страстность. Тот же художник В.И. Гау в 1844 году написал 32-летнюю Наталью Николаевну Пушкину (1812 -1863) в платье с красной розой на груди. А спустя 5 лет, когда Наталья Николаевна была уже супругой командира Конного полка П.П. Ланского, запечатлел её в альбоме этого полка в белом платье, украшенном красными розами, и в венке из красных роз, подчеркивающем её зрелую царственную красоту.

Одной из главных законодательниц «цветочной моды» в свете являлась императрица Александра Фёдоровна (1798 -1860), супруга Николая I. Её любимым украшением был роскошный венок из белых роз.

Сохранилось множество изображений женщин пушкинской эпохи, чьи наряды и причёски украшены розами. Обратим особое внимание на портреты некоторых дам из окружения А.С. Пушкина. В 1834 году А.П. Брюллов запечатлел Екатерину Павловну Бакунину (1895 -1869) в белом платье с белой розой в волосах, незадолго до её свадьбы с Александром Александровичем Полторацким (1792 -1855). Символическое значение белой розы здесь очевидно. Молодая чета была давно и хорошо знакома великому поэту. В Катеньку Бакунину он был влюблён в лицейские годы, а Александр Полторацкий, сопровождавший в 1819 году в Петербурге свою кузину Анну Керн, ввел её и Пушкина в дом своих родственников Олениных, где они впервые встретились.

Подругу Анны Алексеевны Олениной графиню Ольгу Павловну Ферзен, урождённую Строганову (1808 -1837), А.С. Пушкин, может быть, лично и не знал, хотя наверняка встречался с нею в петербургском свете. Зато громкая история её увоза штаб-ротмистром Павлом Ферзеном летом 1829 года была хорошо известна великому поэту и послужила одним из источников повести «Метель». Нежный облик Ольги Павловны в широкополой шляпе с роскошными нежно-розовыми розами запечатлел П.Ф. Соколов.
Старшую сестру О.П. Ферзен Аделаиду (Аглаю) Павловну Голицыну (1799 -1882) художник П.Ф. Соколов изобразил в белом платье, с венком голубых анемонов на голове. Портрет сделан в 1821 году, видимо, вскоре после бракосочетания Аглаи и дальнего родственника князя В.С. Голицына. Анемоны имеют разные селамные значения, однако здесь это свадебный цветок. Голубые анемоны подчеркивают чистоту и скромность женщины, постоянство её чувств и, по народному поверью, защищают её от бед и болезней.

Очень интересен портрет хорошо знакомой А.С. Пушкину красавицы Эмилии Карловны Мусиной-Пушкиной  (1810 -1846), урождённой Шернваль фон Вален. В 1845 году В.И. Гау изобразил её в белом платье с букетом синих васильков на груди. Конечно, эти цветы гармонируют с голубым цветом глаз прекрасной Эмилии, но ведь немало и других растений с синими цветками. Почему именно василёк? В селаме он означает верность и изящество, а в народной символике синий василёк — это частица неба. Он намекает на душевную чистоту и святость чувств.
А.С. Пушкин, конечно, обращал внимание на цветы, украшавшие дамские наряды. В раннем стихотворении «Красавице, которая нюхала табак» (1814) перечислены виды цветов, которые «милая Климена» «прежде всякий день носила На мраморной груди своей», а теперь предпочитает вредный табак:
«…Вместо роз, Амуром насаждённых, Тюльпанов, гордо наклонённых, Душистых ландышей, ясминов и лилей…».
Все упоминаемые растения являются женскими символами: тюльпан - честность, гордая и чистая любовь; жасмин — чувственность, страсть, первое любовное томление; лилия -  девственность, чистота.
С женскими образами связаны у А.С. Пушкина и другие растения: ирис ("двухутренний цветок"), близкий по символике лилии, ландыш, фиалка и южные цветы «Вертограда моей сестры»: нард, алоэ, киннамон (корица).

Хорошо знала селам Анна Петровна Керн (1800-1879), вдохновительница шедевра А.С. Пушкина «Я помню чудное мгновенье….». В молодости она давала «цветочные» прозвища знакомым. О своих чувствах она иногда писала в дневнике флористическим шифром: «У меня есть Тимьян, я мечтала о Резеде, к моей Чувственнице нужно добавить много Жёлтой Настурции, чтобы скрыть Ноготки и Шиповник, которые мучают меня…» Это дешифруется так: «У меня есть рвение, я мечтала пусть и о кратковременном счастье любви, мне с моей тайной чувствительностью нужно обладать мнимой насмешливостью, чтобы скрыть отчаяние, тревогу и беспокойство, которые мучают меня…».
Анна Петровна тоже украшала наряды цветами, о чём свидетельствует процитированное ею в своих воспоминаниях письмо А.С. Пушкина к её кузине А.Н. Вульф, где поэт вспоминает романтическую прогулку с Керн по саду в Михаловском вечером 18 июля 1825 года: «Каждую ночь я гуляю по саду и повторяю себе: она была здесь — камень, о который она споткнулась, лежит на моём столе подле увядшего гелиотропа”. В примечании мемуаристка уточняет: «Веточку гелиотропа он точно выпросил у меня». Гелиотроп означает сильную любовь и преданность.

В селамном списке А.А. Олениной значение гелиотропа такое: «любить больше, чем самого себя». Цветок считался солнечным, магическим. Конечно, искушённая в селаме Керн не просто так украсила им платье, а чтобы привлечь внимание поклонников, намекнуть на любовь, но только ли к Пушкину?
За ней ведь успешно ухаживал и Алексей Николаевич Вульф, участвовавший в ужине в Тригорском перед прогулкой и тоже последовавший с матерью Прасковьей Александровной Осиповой в Михайловское. Можно сказать, веточка гелиотропа на платье была одной из форм кокетства и досталась она А.С. Пушкину.
На следующий день великий поэт подарил А.П. Керн автограф стихотворения «Я помню чудное мгновенье…»

Ознобишин Д.П. «Селам, или язык цветов». СПб. Типография Департамента народного просвещения, 1830.
 
Азбука цветов

 (частично, из книги Д.П. Ознобишина)

Абрикосовая ветвь – Ты очаровываешь меня своей прекрасной душою.
Азалия – Я одинока и бледна от печали.
Акация – Дружба исцеляет раны любви.
Амарант – Мое сердце горит; но еще есть в нем надежда.
Астра – Умеешь ли ты любить постоянно?
Базилик – Только вблизи узнать меня можешь.
Боярышник – Я в восторге, когда ты поешь.
Василёк – Будь прост, как он.
Вереск –         За шумною рекою, За дальнею горою,
                Друг милый, Увижусь я с тобою.
Вероника – Всегда буду стремиться к тебе и за тебя подвизаться.
Веснянка – Рано блеснула мне радость; но слезы её схоронили.
Виноградный лист – Люби и наслаждайся.
Вишня – Ты приковал к себе мое сердце. Возьми его, если, полное любовью, оно может удовлетворить тебя.
Вишневый цвет – Мои намерения непорочны.
Гардения – Когда ты проходишь мимо меня, мое сердце радуется.
Гвоздика (белая) – Доверься мне.
Гвоздика (пестрая) – Как я могу забыть тебя.
Гвоздика (полосатая) – Я для тебя потеряна.
Георгина – Могу ли я приблизиться к горделивой?
Герань – Мне надо тайком тебя увидеть и поговорить с тобою.
Гиацинт – По числу его колокольчиков узнаешь день недели.
Горошек душистый – Я живу для тебя.
Гортензия – Жестокая! Как могла ты так скоро забыть меня.
Девясил – В пустыне, в шуме городском,
                Везде твой образ я встречаю.
Ежевика – Перестань сердиться.
Живокость (Дельфиниум) – Ты смеешься  над моей бледностью;
видно любовь тебе незнакома.
Ива – Ты не справедлив.
Ивовая ветвь – От чего я тебе не нравлюсь?
Инжир – Нет ничего сладостнее любви.
Ирис – Зачем ты нарушила покой моего сердца?
Калина – От чего ты так холодна и бесчувственна.
Кактус – Не много часов я был с тобою счастлив.
Календула – Поцелуй меня, девица,
                Поцелуй меня, душа!
                Роза в щёчках загорится,
                Будешь вдвое хороша!
Камелия японская – Я могу ошибаться, но не специально.
Кардинал – Я пылаю.
Кедр – Зачем ты так возносишься передо мною?
Кипарис – Когда смерть прекратит  безнадежную любовь мою,
пролей слезу на моей могиле.
Колокольчики – Когда мы успеем поговорить сегодня?
Колос пшеницы – Я забочусь. Скоро ты будешь моею.
Колос ржи – Счастливы любящие и взаимно любимые.
Кукушкин лён – Дай мне ответ.
Лаванда – Я тебя не понимаю.
Лавровое дерево (ветвь) – Я удивляюсь тебе; но не могу любить.
Лавровый листок – Ты носишь цвет постоянства.
Умеешь ли ты также постоянно любить?
Ландыш – Долго в тайне я любил тебя.
Левкой – Желания томят меня.
Левкой алый – Воспользуемся сегодняшним днем.
Кто знает, что случится завтра.
Левкой седой – Помиримся.
Левкой белый – Сжалься над моей любовью.
Лилия белая – Чисто и непорочно да будет твое сердце!
Лилия оранжевая – Как горят краски её, так пылает любовью к тебе мое сердце.
Лимонный лист – Прощай!
Липовый лист – Уже ли напрасно я ищу любви твоей?
Липовый цветок – Понимаешь ли ты меня?
Лютик едкий – Я весел; но грустен в душе.

Мак полевой – Не обнаружь счастливой любви.
Мак  садовый – Воспоминания о тебе со мною будут всегда неразлучны.
Малина – Прими в знак уважения.
Мандрагора – Я счастлив, если ты счастлива.
Маргаритка – Я желаю тебе  всего самого наилучшего.
Мать-и-Мачеха – Чего должен ожидать я: любви или холодности?
Мимоза – Не касайся меня, иначе я для тебя потеряна.
Миндальный цвет – О, как ты прелестна, милое дитя природы!
Можжевельник – В полночь, когда звезда блеснет,
                К тебе твой милый друг тайком придет.
Мох – Я буду скорбеть на развалинах минувшего, сохраняя всегдашнее постоянство, невзирая на превратность времени.
Мята – Забудем то горе минувшего дня.
Нарцисс желтый – Я завидую тем, кто окружает тебя.
Нарцисс жонкиль – Как можешь ты быть так жестока!
Нарцисс полевой – Сжалься надо мною!
Настурция – Будь деятелен.
Незабудка – Она за меня все тебе скажет.
Незабудка полевая – Пусть мой образ навсегда обитает в твоем сердце.
Одуванчик – Я везде дома.
Олеандр – Ты очаровываешь меня.
Папоротник – Только сердечный союз может
доставить продолжительное удовольствие.
Омела – Что может исцелить любовь?
          Она сильнее яда:
          Томит, палит, волнует кровь
          Могучей силой взгляда.
Персиковый цвет – Красота твоя очаровывает, а скромность привязывает.
Петрушка – Будь скромен.
Пион – Как ты недогадлив!
Полынь – Твой образ, забываясь сном,
                С последней мыслью.
Резеда – Не красота, но доброта пленила моё сердце.
Роза белая – Ты презираешь мою любовь. Я умираю.
Роза дикая – Вознаградит ли будущее за настоящее?
Роза красная – Ты победил моё сердце.
Розовый листок – Да.
Розочка – Честь девушки подобна выполированной стали:
от одного дуновения потускнеет.
Розмарин – Скоро поведу я тебя к алтарю.
Ромашка – Один сладостный взгляд твой утешит меня в страданиях.
Смоква (инжир) – Нет ничего сладостнее любви.
Тысячелистник – Лови минуты. На их крыльях лежит небо.
Тыква – Пусть меня весь свет забудет, лишь бы ты была со мной!
Тюльпан – Красота проходит.
Тюльпанное дерево – Лучше всего жить в неизвестности.
Укроп – Увенчай мои желания!

Фиалка – Только тайная любовь делает людей счастливыми. Будь же скромен.
Финиковый лист – Мир и довольство сделают нас счастливыми.

В романе Александра Дюма «Приключения Джона Дэвиса» есть упоминание о цветах, которые говорят герою (сравнивайте в списке цветов, некоторые есть) о чувствах героини Фатиницы:

«Я люблю вас и умру, если с вами не увижусь: нынче вечером с восьми до девяти я обойду весь сад и буду сидеть у восточного угла; ради Бога, отвечайте мне; хоть одним словом, одним знаком покажите мне, что вы обо мне жалеете».
Я привязал эту записочку к горлице под крыло; она тотчас полетела к своей госпоже и скрылась за решетки. Сердце у меня билось, как у ребенка.
Во весь день я по временам вздрагивал: все боялся, не ошибся ли я, не принял ли самых простых вещей за доказательства любви. Я не посмел идти обедать с Константином и Фортунатом: внутренний голос говорил мне, что я сделал шаг ко злу и нарушаю священные права гостеприимства. Наступил вечер. Я вышел из комнаты за несколько минут до назначенного времени и отправился сначала в противную сторону, а потом, сделав большой обход, уселся наконец у восточного угла сада.

Пробило девять часов. С последним ударом колокола к ногам моим упал букет. Фатиница угадала, что я должен быть тут. Я бросился на этот будет. Это был не ответ, но все же послание. Вдруг пришло мне в голову, что на Востоке цветы имеют свой язык, что букет иногда все равно, что письмо, и называется тогда «саламом», то есть приветствием. Букет Фатиницы состоял из скороспелок и белых гвоздик; но, увы! Я не знал, что они выражают.
Я сто раз целовал милые цветки и положил их на сердце. Верно, Фатиница забыла, что я родился в стране, где у цветов есть только имена, благовония мало, языка нисколько. Она хотела отвечать мне, а я не понимаю, что она говорит, и не смею ни у кого спросить.
Я воротился в свою комнату, заперся там как скупец, который собирается пересчитывать свои сокровища. Потом вынул букет из-за пазухи и развязал его, надеясь найти в нем записку. Но записка была в самих цветах: я не нашел ничего.

Вдруг вспомнил я о своей маленькой гречанке; хоть она девочка бедная и почти полоумная, однако же, верно, знает этот таинственный и благовонный язык. Завтра я узнаю, что хотела сказать мне Фатиница. Я бросился на диван; букет был у меня в руке, рука лежала на сердце, и я видел золотые сны. На рассвете я проснулся и пошел в город. Обыватели только еще вставали, и улицы были пусты. Я раз десять прошел вдоль и поперек по этим жалким улицам; наконец нашел то, чего искал. Девочка, завидев меня издали, подбежала ко мне, прыгая от радости, потому что я давал ей что-нибудь всякий раз, как с нею встречался.
Я дал ей цехин и показал знаками, чтобы она шла за мною. Дойдя до одного уединенного места, где никто не мог нас видеть, я вынул из-за пазухи букет свой и спросил, что он значит.
— Первоцвет означает надежду, белая гвоздика — верность.
Я дал девочке еще цехин, велел ей никому не сказывать об этом и ждать меня на другой день тут же, в то же самое время. Потом я пошел домой, вне себя от радости.
XXIX
Верно, у Фатиницы не было ни чернил, ни бумаги, и она не смела спросить их, чтобы не возбудить подозрения: иначе она не отвечала бы мне цветами, зная, что я, может быть, и не пойму этого знака. Но теперь что нужды: у меня есть переводчик.
Я тотчас принялся писать, не зная даже, прилетит ли моя посланница за запиской. Но мне хотелось излить чувства свои на бумагу: письмо было наполнено выражением радости и вместе с тем жалобами; мне хотелось самому сказать ей, что я люблю ее, хоть бы пришлось после умереть.
Я не стану приводить здесь этого письма: читатели могли бы подумать, что оно написано помешанным; для Фатиницы тут была вся душа моя, тут было обольщение, искуснее того, которое употреблял Ловелас: тут была любовь, которая должна была вызвать любовь.
Горлица все еще не прилетала; я развернул письмо и наполнил в нем все белое место; я написал бы десять страниц. То были уверения в любви, клятвы в вечной верности и особенно благодарения. Мы, мужчины, удивительно признательны, пока еще ничего не получили.

Вскоре потом я увидел на решетке тень крыльев голубя: он сделался настоящим курьером. Я приподнял решетку, и горлица потихоньку пролезла под нее, как будто она знала нашу тайну и боялась, чтобы как-нибудь не обличить нас. В этот раз ей приходилось нести уже не маленькую записочку, а целое письмо. Я боялся, что это будет слишком тяжело, но никак не решался сократить своего письма. Я не сказал еще и тысячной части того, что хотел сказать, и беспрестанно вспоминал разные важные вещи, которые забыл написать. Наконец мне удалось свернуть письмо так, что оно поместилось под крылом; но ясно было видно, что бедняжке горлице очень неловко. Тут мне вздумалось написать еще другое письмо, чтобы оно служило первому перевесом. Мысль была прекрасная; я тотчас принялся писать, подвязал бумагу под другое крыло голубя, и он свободно полетел.
Я опять не посмел идти обедать с Константином и Фортунатом; как скоро сердце у меня переставало биться, как у безумного, рассудок начинал делать мне горькие упреки. Я сошел во двор, велел оседлать Претли, по обыкновению дал ей волю, и она, как всегда, привезла меня в мой любимый грот.
Я подозвал пастуха, стадо которого бродило по противоположному склону горы, и купил у него молока и хлеба. Целый день я промечтал в этом гроте: мне нужно было уединение; если бы я увидел людей, я бы бросился к ним на шею, называя их братьями, и объявил бы им, что я счастливейший из смертных.

Я воротился домой, когда уже смеркалось. На дороге встретился мне Фортунат. Я сказал ему, что объездил весь остров и видел чудеса.
За несколько минут до девяти часов я вышел из комнаты; ровно в девять часов букет, как и вчера, перелетел через стену и упал к ногам моим. В этот раз цветы были уже не те: ясно, что Фатиница отвечала на мои письма, и что накануне скороспелки и белые гвоздики не случайно были соединены в букет. Теперь были тут акация, дымянка и сирень: такие милые, такие благовонные цветки не могли быть неблагоприятным ответом.
Я унес букет в свою комнату и там, как и вчерашний, он пролежал всю ночь на груди моей. Потом, как скоро рассвело, я пошел в Кеа; маленькая гречанка была уже на месте. Я показал ей букет: Фатиница говорила мне, что она чувствует любовь, но исполненную страха и беспокойства. Невозможно было яснее отвечать на письмо мое. Я восхищался этим немым языком, и народ, который изобрел его, казался мне самым просвещенным в мире.

Я воротился домой и написал:
«Благодарю, на коленях, тысячу раз благодарю тебя за чувство, которое у меня доходит до безумия; но чего ты боишься? О чем ты беспокоишься? Неужели ты думаешь, что я не так люблю тебя, как ты того стоишь? Неужели ты думаешь, что эта любовь может когда-нибудь измениться? Любовь моя - моя жизнь; она обращается во мне вместе с моей кровью, она примешивается ко всем моим мыслям, и мне кажется, что она будет жить еще и тогда, когда сердце мое перестанет биться, когда умственные мои способности погаснут; потому что любовь моя - моя душа, и я чувствую, что у меня есть душа только с тех пор, как я тебя впервые увидел.
«Перестань же бояться, полно беспокоиться, мой ангел, моя Фатиница; дай мне посмотреть на тебя только час, только минуту, только секунду; дай мне сказать тебе устами, глазами, всем существом моим: Фатиница, я люблю тебя, люблю более жизни, более души; а если ты и тогда еще будешь бояться, о, - тогда я отказываюсь от тебя, уезжаю из Кеоса, бегу в другую сторону, не для того, чтобы забыть, что я тебя видел, но чтобы умереть от того, что тебя не увижу».

Часа через два после того письмо мое было уже у Фатиницы, а вечером я получил ответ. Тут был хорошенький желтенький цветок, которого в полях очень много и который дети очень любят, потому что, связывая его ниткой, делают из него шарики; сверх того, ранункул и еще один цветок, которого я тоже не умею назвать.
Фатиница отвечала мне, что она также мучится нетерпением, но предчувствует страшную любовную скорбь.
Я старался уничтожить ее странное предчувствие, и это было мне не трудно: причины, которые я приводил ей, таились в глубине ее сердца: какое несчастье могло угрожать ей, не угрожая вместе с тем и мне? А в таком случае не лучше ли страдать за то, что мы виделись, нежели от того, что не видались? А увидеться нам было очень легко. Константин и Фортунат, ничего не подозревая, ни за ней, ни за мной не присматривали, поэтому мы могли сойтись ночью в саду, и нам нужна была только веревочная лестница, один конец которой она привязала бы к дереву, а я прицепил бы другой к углу какой-нибудь скалы; я написал ей, чтобы она в знак согласия бросила мне букет гелиотропа.

… Ночь наступила, я пошел ждать букета; но в этот вечер букета не было; я ничего не слыхал, хотя ночь была так тиха, что я мог бы расслышать легкие шаги Фатиницы, ее дыхание, незаметное, как у Сильфиды. Я просидел на обыкновенном месте до второго часу утра; все ждал, и тщетно. Я был в отчаянии.
Я пошел домой, обвиняя Фатиницу в том, что она меня не любит, думал, что она такая же кокетка, как наши женщины, и забавлялась моею любовью; а теперь, когда страсть моя достигла высшей степени, она пугается и отталкивает; но поздно, огонь сделался уже целым пожаром и может потухнуть только тогда, когда все испепелит. Я провел всю ночь за письмами: грозился, извинялся, уверял в любви, одним словом, безумствовал. Горлица, по обыкновению, прилетела за депешами; на шее у нее был венок из белых маргариток - символ горести. Я разорвал первое письмо и написал следующее:
«Да, я верю, ты тоже печальна, огорчена; сердце твое еще слишком молодо и чисто, чтобы ты могла наслаждаться страданиями других; но я, Фатиница, я не печален, не огорчен, - я в отчаянии.

«Фатиница, я люблю тебя, - не говорю так, как только человек может любить, потому что я не думаю, чтобы кто-нибудь мог любить так, как я люблю тебя; но я скажу тебе, что твой вид для моего сердца то же, что солнце для бедных цветков, которые ты мне прежде бросала и которые в тени вянут и засыхают. Вели мне умереть, Фатиница; о, Боже мой, это очень легко; но не осуждай меня на то, чтобы никогда более тебя не видеть.
«Я и сегодня буду у угла стены, где вчера про ждал до второго часа. Ради Бога, Фатиница, не заставляй меня страдать сегодня так, как я страдал вчера; сил моих на это не станет.
«О, теперь я увижу, любишь ли ты меня». Я снял с горлицы венок и подвязал ей под крыло свою записочку.

День тянулся ужасно, и я не хотел выходить со двора. Я сказался больным; Константин и Фортунат пришли навестить меня, и мне нетрудно было уверить их, что я точно нездоров, потому что у меня был сильный жар и голова моя горела.
Они пришли было за мною, чтобы ехать вместе на остров Андрос, где у них были дела; я тотчас догадался, что это дела политические. И точно: на Андросе должны были собраться человек двадцать членов общества Гетеристов, к которому, как я уже говорил, принадлежали и Константин и Фортунат. Как скоро они ушли, я приподнял решетку и посыпал на окно хлеба; через четверть часа горлица прилетела, и я отправил следующее, второе письмо.
«Сегодня нечего бояться, моя Фатиница; напротив, я могу провести у ног твоих целую ночь; отец и брат твой едут на остров Андрос и воротятся завтра. О, моя Фатиница, положись на мою честь, как я полагаюсь на любовь твою».

С час спустя после этого я услышал крики матросов, перекликавшихся на берегу; я подбежал к окну, которое было к стороне моря, и увидел, что Константин и Фортунат садятся в катер; с ними было человек двадцать, столь богато вооруженных, что хозяев моих скорее можно было принять за государей, обозревающих свои владения, чем за пиратов, которые украдкой перебираются с одного острова на другой.
Я следовал за ними глазами, пока можно было видеть их парус. Ветер дул попутный, и потому он быстро уменьшался и скоро совсем исчез. Я запрыгал от радости: мы оставались одни с Фатиницей.
Наступила ночь. Я вышел, взял с собою и веревочную лестницу. Лицо мое было покрыто бледностью, и я весь дрожал. Если бы кто-нибудь увидел меня в этом положении, верно бы подумал, что я замыслил какое-нибудь злодейство. Но я не встретил никого и дошел до угла стены так, что никто меня не видал.

Пробило девять часов; каждый удар как будто бил по моему сердцу. При последнем ударе к ногам моим упал букет.
Увы, букет был не из одних гелиотропов; тут были еще аконит и синяя ирь. Это значило, что Фатиница совершенно во мне уверена, полагается на мою честь, но душа ее исполнена угрызений совести. Сначала я ничего не понял; но тут был гелиотроп, следственно, она согласна. Я перебросил через стену конец лестницы, и вскоре почувствовал, что она слегка шевелится; через минуту я потянул: лестница была привязана. Я прицепил другой конец довольно крепко для того, чтобы она могла выдержать мою тяжесть, и влез по ней с проворством и ловкостью моряка. Добравшись до верха стены, я не стал потихоньку спускаться и, не расчислив высоты, не зная, куда упаду, бросился в сад и покатился к ногам Фатиницы посреди цветника — материала нашей любовной переписки.

Фатиница вскрикнула, но я уже был у ног ее, обнимал ее колена, прижимал ее руки к своему сердцу, голову мою к ее груди, наконец, зарыдал. Радость моя была так велика, что она выражалась, как скорбь. Фатиница смотрела на меня с божественною улыбкою ангела, который отворяет вам небо, или женщины, которая отдает вам свое сердце; в ней было более спокойствия, но не менее блаженства, чем во мне; только она парила, как лебедь, над всей этой бурей любви.
О, какая ночь, Боже мой! Цветы, благоухание, пегие соловья, небо Греции, и посреди всего этого два юных сердца, чистых и любящих в первый раз. О, немногим из бедных смертных суждено испытать такие неизъяснимые минуты блаженства!
Звезды побледнели, день наступил, и я, как Ромео, не хотел узнать зари. Надобно было расстаться; я покрывал поцелуями руки Фатиницы. Мы снова пересказали друг другу в одну минуту то, что говорили во всю ночь; потом расстались, уговорившись видеться и в следующую ночь.

Я воротился в комнату, совершенно измученный своим счастьем, и бросился на диван, чтобы, если можно, перейти от действительности к мечтам. До тех пор я не знал Фатиницы: целомудрие и любовь, соединенные в одной женщине, - это драгоценнейший алмаз, вышедший из рук природы; это первообраз новейший, какого в древности не существовало. У древних были Диана и Венера, целомудрие и сладострастие; но они не придумали божества, которое соединяло бы в себе девственность одной и страсть другой.
Я весь день провел за письмом; так как Фатиницы видеть было нельзя, то другого нечего было мне и делать. По временам я подходил к окну и посматривал в сторону Андроса; многие рыбачьи суда неслись, как птицы, от Пина к Гиаре; но не было ни одного похожего на катер Константина и Фортуната. Видно, дела удержали их еще на день; ничто не возвещало их возвращения, и мы могли надеяться провести ночь спокойно. Наконец, сумерки спустились, ночь стемнела, звезды заблистали, и я снова очутился у ног Фатиницы.

Накануне каждый из нас говорил о себе; в эту ночь уже о другом. Я рассказал ей, как я мучился любопытством, желанием, как проводил целые дни у окна. То же самое было и с ней, как скоро она услышала о нашем сражении, о том, как я ранил Фортуната и боролся с Константином, и как, наконец, Фортунат, которого я вылечил, привез меня с собою уже не как врача, а как брата. Ей ужасно хотелось меня видеть, и через несколько дней она притворилась больною, чтобы меня привели к ней. Она догадалась, что я не без намерения советовал ей прогуливаться, и поняла это намерение, когда нашла в своем гроте книгу, заложенную цветком дрока, тем самым, который на другой день горлица-обличительница вытащила у нее из-за пазухи. Она хотела, чтобы я говорил ей о себе, но я требовал, чтобы она рассказывала о себе, обещая говорить на следующую ночь.

Когда она еще меня не видела, она всякий вечер, ложась спать, клала в кошелек три цветка, один белый, другой красный, третий желтый, и прятала его под подушку. Проснувшись утром, она тотчас вынимала наудачу один цветок, и по этому предсказанию была целый день весела или скучна; потому что, если она вытаскивала беленький цветок, это значило, что муж у нее будет молоденький и хорошенький, и тогда она была весела, как птичка; если доставала цветок красный, это значило, что муж будет пожилой и степенный, и тогда она призадумывалась; а если, избави Бог, попадался цветок желтый, о, тогда бедняжка целый день не пела, не улыбалась: ей быть за стариком».

Мы, надеюсь, прониклись не только увлеченностью наших героев – Пушкина и Дюма – цветами, но и сами кое-что полезное почерпнули из новых материалов.
Цветы – это поэзия окружающей действительности. Я всегда вспоминаю повесть Василя Быкова «Альпийская баллада», когда из концлагеря сбежали двое заключенных: Иван  -  русский парень   и  Джулия -  итальянка. Сбежав от погони, они ночуют на альпийском лугу, покрытом цветами, влюбляются, искупавшись в водопаде. На следующий день Иван погибнет, скинув от собак Джулию в пропасть. Она выживет и сына назовет Иваном в честь отца. После ужасной прозы концлагеря они попадают в прекрасный цветочный мир, в котором нельзя не влюбиться. Это – 20-й век.
Кстати, описанный отрывок из романа Дюма наполнен романтикой и любовью. Здесь – поэзия. Потом начнется проза, оставившая у меня тягостное чувство неприятия. Финал, по моему мнению, должен быть другим. Это доказывает то утверждение, что часть романов написана литературными работниками Дюма, не обладающими поэтической фантазией. Дюма одухотворял ими написанное. Некоторые из работников подавали в суд, мол, Дюма украл у них имя. Но с их именем эти вещи не печатали, да и они были не интересными. Стоило Дюма переписать, как за нее давали в десять раз больше плату. Алмаз требует огранки, чтобы быть бриллиантом. Это небольшое отвлечение.

Выявилось, что в 19-м веке символика цветов играла более значимую роль во взаимоотношениях молодых людей, в обществе, чем в 21-м веке. Мир стал прагматичным.
Нас интересует, в целом, язык цветов в жизни и творчестве двух любимых авторов -  Пушкина и Дюма.
Например, фраза   мемуаристки Анны Керн: «Веточку гелиотропа он точно выпросил у меня» - относится к Пушкину. Гелиотроп означает сильную любовь и преданность. Даже: любовь сильнее, чем к себе.
Читаем у Дюма: «Я написал ей, чтобы она в знак согласия бросила мне букет гелиотропа».
Нельзя не согласиться, что обе  фразы означают одно: он у нее просит гелиотроп, как признание в любви и верности.
Улику-ген можно назвать Гелиотроп или Язык цветов. Назовем обобщенно.

Итак, улика-ген называется: Язык цветов.

Список улик-генов за 16 глав:

А. «Анжель». Андре Шенье. Апеллес. Анахорет. Атеизм.
Б. Боже, царя храни. Бильярд.
В. Вольтер. Воспитанность. Великан. Валаам. Витт. Воронцов.
Г. Ганнибал. Гримо.
Д. Дева из Тавриды. Дуэль-шутка.
З. Золотые рудники. Занд.
К. Костюшко. Картошка. 0,5 «Каратыгины». Кулинария.
Л. Лермонтов. Лестница. Лукулл. Лимонад.
М. Морошка. Магнетизм.
Н. «Нельская башня». Ножка.
П. Полина. Письмо военному министру.  Пороки. Подпись-перстень. Письма Пушкина и Дюма. Пальма. Пленные французы. Помпеи.
Р. Русалочка. Руссо.
С. Суворов. Сталь. Сан-Доминго. Снежная пустыня.
Т. Трость.
Ф. Фон-Фок.
Х. Ходьба голышом.
Ч. Черный человек.
Ш. Шахматы. Шашлык.
Я. Язык цветов.
 
Формула ДНКФ: (5)А(2)Б(6)В(2)Г(2)Д(2)З(3,5)К(4) + Л(2)М(2)Н(8)П(2)Р(4)С(1)Т + (1)Ф(1)Х(1)Ч(2)Ш(1)Я = 51,5

Анти-улики:
1. «Деятельность Дюма до 1837 года»: ДП1
2. «Рост»: ДП2
3. «Письмо Жуковского»: ДП3
4. «Каратыгины»: ДП4 (0,5).

Вероятность события:  51,5+3,5=55; 51,5 делим на 55, умножаем на 100 = 93,63%.

Для заключения достоверности ДНКФ необходимо иметь 99%, поэтому продолжаем искать новые гены «днкф».

Оглавление (предыдущие главы)
(Литературное расследование  «Дюма не Пушкин. ДНК»)
Глава 1. Предисловие. Уваров. ДНК. Дюма-Дюме. «Нельская башня». Первое путешествие. Суворов. Письмо военному министру.  Костюшко, замок Вольтера, Сталь, Полина.
Глава 2. Ганнибал. Период путешествия. Уваров. Описка в письме. Три письма.  Лестница. Выдержки об осле, театре и кислой капусте. Костер Яна Гуса. Наполеон.
Глава 3. Выдержки из швейцарского очерка: как жена спасла рыцаря; молочная ванна; шатер герцога; до чего довел Ганнибал; о бриллиантах и чем греются в Италии; «Анжель», «Анжела» и «Анджело»; 
Глава 4. ДНК-Ф. Пороки. Воспитанность. Сан-Доминго. Лермонтов. Золотые рудники.
Глава 5. Морошка. Масоны. Рост фельдфебеля. Картошка.
Глава 6. Орден Станислава. Вариант для оптимистов. «Алхимик».
Мнение Андрэ Моруа. Мнение С. Дурылина. Подписи Дюма и Пушкина
Глава 7. Письмо Жуковского. Письма Пушкина и Дюма.
Глава 8. Фон-фок. Андре Шенье. Снежная пустыня. Черный человек.
Глава 9. Боже, царя храни. Апеллес. Ножка. Русалка. Пальма.
Глава 10. Руссо. Гримо.  Лукулл. Анахорет. Валаам. Шахматы.
Глава 11. Витт. Пленные французы. Помпеи. Лимонад. Шашлык. Атеизм.
Глава 12. Дева из Тавриды. Магнетизм. Каратыгины. Занд.
Глава 13. Подтверждение. Ходьба голышом.
Глава 14. Воронцов. Бильярд.
Глава 15. Дуэль-шутка. Кулинария. Трость.

Продолжение следует не завтра

Здесь глава 1: http://proza.ru/2025/12/29/1479