Без права на крышу

      В бараке конторы, под закопченным репродуктором, из которого гремела победная радость на всю страну, густо висела пыль. Не та, праздничная, что взметнулась над поверженным Рейхстагом, а своя, степная, горькая, как полынь.
      Она въелась в стены, в потные холщовые рубахи, в самую суть здешней жизни, постоянная, как это раскаленное марево над горизонтом.
Асия Чаркиева стояла, прижавшись худой спиной к бревенчатой стене, в щели убогой тени. Ее личная победа мерялась иным аршином. Пережить голодную зиму – одна.
      Вырвать из десен цингу, выплюнув с черной кровью три последних зуба – другая. Уберечь в этой сырости двоих ребятишек – третья. Война там, за тысячу верст, отгремела. А ее война здесь, в казахстанской степи, длилась без перемирия. Без выстрелов, без сводок. Война за глоток чистого воздуха, за день без подкашивающей ноги слабости, за право назвать хоть какую-нибудь хибарку своим домом.
       Жили они в землянке, в обрывистом берегу Иртыша. Не жилье, а нора. Нора сурка, что прячется от ледяного ветра и палящего солнца. Весной паводок натаскивал внутрь тины и скользких, холодных улиток. Зимой иней висел сединой на жердях потолка, а дыхание стелилось ледяным туманом. Свой прежний дом на Кавказе, с резными наличниками, куда солнце ложилось на пол ровным, теплым квадратом, вспоминался как сон, как небылица из чужой, непостижимой жизни.
       Но слух, словно первая капля живой воды, просочился и сюда: государство дает ссуды на строительство. Не подачку, не милостыню, а ссуду. Слово это отдавалось в ушах звоном настоящей монеты. Оно значило доверие. Что ты – не безликая единица, а лицо. Что ты можешь взять и обязан вернуть. Она была готова вогнать себя в эту землю по самую шею, кости свои пустить на удобрение, лишь бы вернуть каждый рубль. Лишь бы у детей была крыша. Крыша, под которой душа не стынет насквозь.
Председатель Бондарь восседал в конторе, пропахшей дегтем и махорочной трухой. Лицо его, красно-бурое, будто вылепленное из круто замешанной глины, даже не дрогнуло, когда она вошла. Она развернула платок, достала справку – выцветшую, затертую на сгибах, как самую дорогую грамоту. Голос, просквоженный пылью и молчанием, прозвучал хриплым шепотом.
— Товарищ председатель… насчет ссуды. На дом. Хочу построиться.
      Он поднял на нее глаза. Взгляд был тяжел, неподвижен и пуст, как у каменной бабы в степи.
— Опять? — бухнул он, и слово это было похоже на выдох спиртного перегара. — В землянке не житье, что ли?
— Дети мерзнут. Сыро. Зимой чуть не замерзли.
— Ну, не замерзли же, — отрубил он, и взгляд его упал обратно на бумаги. Разговор был кончен. Не оттого, что слова иссякли, а оттого, что его воля, укатанная, как глина на дороге, была для него законом первым и последним.
Надежда, однако, растение цепкое, сорное, пробивается сквозь камень. Пришла она снова, с бумажкой от бригадира. Пришла в третий раз – уже не прося, а взывая к той самой справедливости, о которой трубили из репродуктора, готовая на любые кабальные условия.
      В третий раз Бондарь откинулся на стуле. Взгляд его, холодный и прикидочный, как безмен, взвесил ее залатанный ватник, худые, исчерченные прожилками руки – всю карту ее лишений.
— Чаркиева, — произнес он с отчетливой, ледяной ясностью. — Я на тебя не надеюсь. Четко слышала?
        Слова эти ударили, как обухом по темени. Обрушились на нее всей немыслимой тяжестью той самой государственной машины, что привезла сюда в телячьем вагоне и теперь отказывалась видеть в ней человека. «Не надеюсь». Значит, не верит, что способна долг исполнить. Значит, видит в ней не мать, не работницу, а нечто временное, ненадежное, расходный материал. Ее жизнь, ее мука, ее борьба со смертью – все это не стоило в его глазах риска казенных пяти тысяч.
       Она вышла. Солнце слепило, но внутри стояла черная, мертвая пустота, холоднее самого иртышского льда. Из репродуктора лилась бравурная музыка. Где-то человечество праздновало победу над лютым врагом. Асия Чаркиева, стоя в колышущемся степном мареве, поняла, что ее собственная, тихая, невидимая война – война за право быть не выжившим зверем в норе, а человеком под крышей – только что проиграна. Окончательно. Без права на апелляцию.
         Повернулась она и пошла обратно, к обрыву над Иртышом, к той сырой тьме, что отныне навек оставалась ее единственным домом. Без права на крышу. Без права даже на надежду, которую только что растоптали сапогом, обутым в казенную кирзу.