Безымянная звезда

     Ветер с Иртыша. Он тут был истинным хозяином, а не человек. Этот зябкий, настырный дух. Он дышал в лицо Зайнап, рвал из рук ее обтрёпанный платок, правил незримый бал на этой бескрайней равнине. И люди здесь, давние, степью прикормленные, смотрели на пришлых – на неё, на её семерых, – с усталой опаской, как на незваную, липкую напасть.
       Семью Зайнап Зандиевой приписали к скотобазе Бескарагайского племхоза. Длинный сарай, пропитанный на сто лет вперёд кислятиной и прелой соломой. Там, где прежде стояли лошади, теперь, в стойлах, отгороженных дерюгой и дырявыми коврами, ютились люди.
       Их угол – пять шагов на три. Всё их мироздание. Зайнап, годовалая Лейла, что всё хворала, и остальная шестёрка ребят во главе с двенадцатилетним Али. Мир сжался до звуков чужого кашля, шёпота на незнакомом языке да плача за дерюжной перегородкой. Хозяином этой казённой клетки числился дед Николай, ветеран гражданской, осевший здесь ещё с тридцатых. Он молча ворочался на своей койке, отворачиваясь к стене, будто отворачивался от всей этой непрошеной, навалившейся на его скудный быт беды. «Места нет, – бормотал он в затхлую темноту. – Совсем места нет».
        Терпение его, как пересушенный горшок, лопнуло в одно хмурое утро – от бесконечного, надсадного плача Лейлы. Он вскочил. Глаза, выцветшие, как старое небо, метались. Он не кричал – голос его давно сел, стал сиплым и плоским, как доска:
– Вон. Вон отсюдова. Чтоб духу не было.
Костлявые, дрожащие руки швырнули на утоптанный порог узел с их пожитками – две смены белья, пара деревянных ложек, несколько горшков, чудом уцелевших при погрузке. Потом он отшатнулся, будто испугавшись содеянного, и захлопнул за собой щелястую дверь.
Зайнап не двинулась. Слова деда, скудные и обрывистые, застряли в горле каменной глыбой. Она лишь сильнее прижала к груди горячее тельце дочери, а взгляд её, тёмный и бездонный, устремился на Али. В том взгляде не было упрёка – один лишь холодный, животный ужас. Так замирают в степи сайгаки, ослеплённые фарами грузовика. Один за другим, семеро детей и она, мать, выплыли на простор, под безразличное дыхание всевластного ветра.
        Они простояли так несколько часов, будто вкопанные в промёрзшую землю. Тень от барака медленно ползла, как чёрная змея. Из-за угла иногда показывалась женская фигура и засовывала в руку Али краюху хлеба, жестянку с кипятком. Мужики, проходя, смотрели в сторону, челюсти их были напряжены.
      А ночью, в чёрной, как смоль, темноте, случилось первое чудо. Кто-то тронул Али за плечо. Тёплая, пахнущая дымом и овечьим молоком рука протянула детям глиняную крынку.
– Пейте, – прошептал женский голос. И растворился. То была Анна, с края посёлка. Больше она ничего не сказала.
А утром случилось второе. Старый конюх Ержан, лицо которого походило на высохшую, потрескавшуюся речную глину, молча подошёл к Зайнап. Кивнул. И повёл за собой – на самый выселок, к тому краю, где уже по-настоящему начиналась степь. Там, под грудой осыпавшейся земли и истлевшего камыша, угадывался остов землянки – чудом уцелевший прочный, лиственничный сруб, и печь с покосившейся трубой.
– Вот, – сказал Ержан, и его грубоватая, певучая казахская речь смешалась с простыми русскими словами. – Место тебе. Дом. Будет.
И пошла по посёлку тайная, молчаливая работа. Не по приказу и не по разнарядке. К полудню у землянки уже стояло несколько тёмных, молчаливых фигур. Пришёл Степан, плотник, у которого сын не вернулся с войны. Молча постучал обухом топора по нижним венцам. Подъехали две арбы с камышом, правили ими соседи-казахи. Вышел Мустафа, чеченец, бывший пастух, а ныне – такой же спецпереселенец, – стал месить для стен саман. Никто ничего не организовывал. Просто после работы в колхозе, отметившись, люди не расходились по своим углам, а шли сюда. Женщины таскали воду, разводили костёр, ставили на огонь общий, чёрный котёл. Анна принесла немного картошки и головку лука.
Дед Николай наблюдал это со своего порога. Весь день он ходил из угла в угол, что-то бубнил себе под нос. А на закате, когда тени стали длинными, выволок к землянке полный мешок гашёной извести и швырнул его на землю так, что белая пыль взметнулась облаком.
– На… – бросил он в пустое пространство. – Чтобы… Ну ладно… – договорить он не смог, крутанулся на стоптанных каблуках и пошёл в свою конуру.
      Через неделю на месте провала стоял дом. Низкий, с покатой камышовой крышей, похожий на древний степной курган. Но в нём были крепкие стены, натопленная печь и два маленьких, как бойницы, окна. Он пах смолой, сырой глиной и теплом.
      В день новоселья никто не говорил речей. Ержан привёл козу, тощую, выносливую степную козу и привязал её у порога.
– Молоко, – сказал он просто, без улыбки. Степан принёс лавку, сбитую из обрезков. Вечером, когда в печи занялись первые поленья, Зайнап села на земляной пол, прислонилась спиной к тёплой, живой ещё глине и закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали молча, беззвучно. Она плакала не от горя.
Над степью, над низким домиком, зажглась первая, безымянная звезда. Холодная, одинокая. Она светила всем поровну. А в доме, где теперь жила Зайнап с семью детьми, пахло хлебом, который Анна поставила в печь ещё утром. И дети, все семеро, спали, раскинув руки, каждый на своём клочке тёплого, наконец-то своего пола.
      Впереди лежали долгие годы на чужбине Но сейчас, в эту стынущую степную ночь, у них было нечто, вернувшее им тихий, почти забытый звук собственного дыхания. Эти четыре стены, крыша и печка. Крепость. Свой угол. И родилось это чудо не из приказа, а из того молчаливого, необъяснимого согласия многих сердец, бившихся вразнобой в этой общей беде, но вдруг – на миг – нашедших один общий, простой и ясный ритм.