Тени гор

    Село Равнополь, Лозовского района, Павлодарской области. 1948 год.


     В небольшой, выметенной до щепки избе, на самой окраине казахского села, старый Исса Мерзиеев прислушивался к предрассветной тишине. Даже не к тишине – к беззвучию. За тонкой перегородкой шептались дочери, подавляя сухой кашель, поселившийся в их груди с первых зим в степи. Война отгремела три года назад, но здесь, в семье спецпереселенца, как и в тысячах других, выгруженных из телячьих вагонов, мир не наступал. Он был лишь продолжением иного состояния — подвешенности между небом и землей, между жизнью и не-жизнью.
      Исса поднялся, кости его скрипели, как не смазанные оси телеги, на которой их везли когда-то от станции. Он подошел к столу, грубо сколоченному из ящиков. Силы уходили из него песчинка за песчинкой, и даже тот дар — тяжкий, как кандалы, — который он носил в себе, становился неподъемен. К нему все еще шли.
     Шли ночами, озираясь. И казахи с иссушенной скотом степью, и русские поселенцы с недугами, свои же чеченцы, чье горе было таким же глухим и безысходным, как его собственное. И после разговора с ним, после тихих слов и прикосновения жилистых рук, у людей — случалось — отступали хвори, выпрямлялась кривая семейная линия. Этот дар уже привлек внимание уполномоченного НКВД. Тот сухо, без выражения, намекнул на статью. Останавливало его пока лишь одно — древность старика, его иссохшее тело, будто уже наполовину принадлежавшее той земле, в которую его еще не пускали.
     Он позвал внука, Мусу. В глазах подростка стояла не детская усталость — тяжесть необъяснённого прошлого.
— Слушай, — голос Иссы был похож на шорох углей. — Скоро ты здесь останешься единственным мужчиной. Сестер береги. Но запомни: фамилия наша настоящая — Чапанов. Родом мы — из Верхних Ачалуков. Земля та — Родина. Почему менять пришлось — вырастешь, поймешь.
     Он знал, что внук его, если и увидит когда-то ту землю, то найдет на ней чужие названия, выжженные пустыри на месте сакель, булыжники от мечетей, вмурованные в фундаменты свинарников. После их выселения республику стерли с карты, как стирают карандашную помарку.
     Исса опустился за стол, выдвинул потертый ящик. Там лежали его записи. Взяв обломок карандаша, он вывел арабской вязью, осторожно, строку, которую не смел показывать никому: «Не простоит страна сия и семидесяти лет… и развалят ее росчерком пера».
    Вскоре его не стало.
     Хоронили всем селом. Пришли те, чью боль он когда-то делил. Даже председатель колхоза, движимый, не то жалостью, не то укором совести, выцарапал со склада несколько кирпичей — чтобы могила не безымянным бугорком была. Но Система, вывозившая целые народы, не терпела памяти о единице. Пришел приказ свыше. Кирпичи вернули. Председателя наказали, чуть не выкинули из партии. Могилу велено было сровнять.
      Однако земля, принявшая кости старика, будто воспротивилась. Первый трактор, выехавший на задание, заглох на ровном, сухом месте. Тракториста лишили трудодней. Второй водитель, человек крепкий, после той поездки вернулся молчаливым, глаза его смотрели куда-то внутрь себя, скоро и его отстранили — не от работы – от рассудка. Холмик остался.
     Прошли десятилетия. Разрешили вернуться. Но шрамы не заживают, только стягиваются кожей. А в казахской степи, на краю Равнополя, остался тот самый неприметный холмик.
       К нему едут и теперь. Подходят молча, кладут руки на выгоревшую траву. И происходит — случается — то, за что при жизни Иссы случалось: выздоровления, рождение детей в бездетных семьях. Чудо, которое система признать не могла, продолжало жить своей тихой, упрямой жизнью.
     Старик, перемолотый жерновами «Чечевицы», сохранивший в изгнании лишь два своих достояния — достоинство и тайный дар, стал узлом народной памяти. Памяти, которую не вытравили ни ледяные эшелоны, ни приказы, ни железо бульдозеров. Его могила — немой укор. Его настоящее имя — Чапанов из Верхних Ачалуков — теперь знали его внуки. Знали и хранили, как хранят в ладонях последнюю горсть родной земли.