Цена небес

Ученик стоял перед мастером уже не первый день. Он кланялся, поднимал голову, снова кланялся — и каждый раз его вопрос возвращался, как навязчивая мысль, как больной зуб, который невозможно не трогать языком.

— Учитель, — говорил он, — скажи мне прямо: есть ли рай и есть ли ад? Я боюсь ошибиться. Я боюсь прожить эту жизнь неправильно и потерять следующую. Разве не разумно терпеть, страдать, отказываться от радости, если впереди обещано вечное блаженство? Разве не для этого дана смерть — как дверь в истинный дом?

Мастер молчал. Он подметал двор, ставил чашку, смотрел, как ученик говорит сам с собой. Но ученик не унимался.

— Я вижу, как люди цепляются за эту жизнь, — продолжал он, — за тела, за любовь, за простые дни. Мне кажется, они слепы. Разве не сказано, что этот мир — испытание? Что истинная награда не здесь? Я готов пожертвовать собой, учитель. Я готов отказаться от счастья, если это приблизит меня к раю. Скажи, что я прав. Скажи, что смерть оправдает всё это.

Он говорил долго, сбивчиво, с жаром, будто уговаривал не мастера, а саму смерть быть милосердной. В его голосе было напряжение человека, который боится жить и потому ищет убежище в будущем.

Наконец мастер остановился. Он посмотрел на ученика прямо, без мягкости, без утешения — так смотрят на того, кому больше нельзя лгать.

— Ты снова спрашиваешь о рае и аде, — сказал он, — потому что боишься увидеть свою жизнь. Ты хочешь обменять живое дыхание на обещание, которое никогда не видел. Ты говоришь о жертве, но жертвуешь не эго — ты жертвуешь самой жизнью.

Мастер сделал шаг ближе.

— Если ты живёшь, мечтая о рае, — ты уже в аду. Если ты боишься смерти, прикрываясь верой, — ты не веришь, ты прячешься. Смерть не просит твоих жертв. Она лишь напомнит тебе, что каждый день был единственным. И если ты не был живым здесь, никакой рай не воскресит то, что ты добровольно отверг.

Он замолчал и добавил твёрдо, как ставят последнюю точку:

— Не смей презирать эту жизнь ради следующей. Если есть рай — он не для беглецов.

Ученик опустился на колени. Его тело затряслось. Слова, в которые он прятался годами, рассыпались, и вместе с ними рухнула защита. Он кланялся снова и снова, захлёбываясь слезами — не от страха ада, а от внезапной, обнажённой ясности: он понял, что всё это время боялся жить.