Цумадинский гамбит - 1999

(К 25-летию разгрома международных бандформирований в Дагестане)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Про события в Цумадинском районе Дагестана летом 1999 года написано немало, но — однобоко, политически ангажировано и, фактически, без какого-либо глубокого анализа. Хоть и данная работа тоже не претендует на такой анализ и объективную оценку происшедшего, автор надеется, что приведённые в ней рассказы очевидцев и непосредственных участников нашумевших событий обеспечат в будущем более честных и смелых исследователей этой темы ценными фактами.

Первыми в нашем списке рассказов будут отрывки из мемуаров Абдурахима из Саситли, в которых автор повествует нам о главном герое тех событий Багавдине из Сантлада, об их взаимоотношениях, о своей оценке его деятельности и ещё много о чём интересном.

Для лучшего понимания сути описываемых в книге событий важно, чтобы у читателя сложилось определённое представление о времени и людях, одни из которых пошли против государства и после пожалели об этом, а другие всеми силами укрепляли его и были в этом правы. Но несомненно, все они оставили в истории пусть и противоречивый, но скромный след.

В книге этот рассказ помещён под названием:

«Рассказ Абдурахима из Саситли о Багавдине из Сантлада и про своё участие в некоторых событиях 1999 года».

Вторым нам про свои приключения расскажет Хабиб Бадрудинов из сел. Эчеда Цумадинского района. Судя по его словам, можно сказать, что он своей энергией и энтузиазмом смог положительно повлиять на некоторые серьёзные моменты той драмы. И это, может быть, спасло не одну человеческую жизнь.

История названа так:

«Рассказ человека, которому было обещано звание Героя России».

В третьей главе вы познакомитесь с рассказом Джахпарова Магомедшапи из сел. Гадири Цумадинского района, в котором он повествует нам о том, как освобождал сотрудников местной милиции, находившихся в плену у боевиков.
Его рассказ в книге приведён под названием:

«Или всех, или никого!».

И в конце книги, под названием «Багавдин из Сантлада - Исповедь», вы найдёте интервью с самим Багавдином, данное им Абдурахиму из Саситли в 2013 году. Оно очень содержательное и с интересными, неизвестными ещё публике подробностями.

Приятного вам чтения!
Автор.

РАССКАЗ АБДУРАХИМА ИЗ САСИТЛИ[1] О БАГАВДИНЕ ИЗ САНТЛАДА[2] И О СВОЕМ УЧАСТИИ В НЕКОТОРЫХ СОБЫТИЯХ 1999 ГОДА

На мой взгляд, самым заметным событием, случившимся после моего ухода с должности председателя Совета алимов ДУМД, был приход на пост муфтия республики Саидмухамада Абубакарова[3].

Какие бы заслуги этот человек ни имел в деле распространения слова Аллаха на нашей земле, бесспорным было то, что он не владел соответствующими религиозными знаниями. Это даже он сам отмечал, говоря:

«Роль моя похожа на роль тракториста, прокладывающего дороги в труднодоступных горах. Как только дорога будет готова, на это место встанет тот, кто на самом деле будет владеть знаниями».

Одним из достижений Саидмухамада было то, что его стараниями значительно возросла эффективность деятельности организации: появилось много печатных изданий, рассказывающих об исламе, на телевидении и радио увеличилось время вещания. Он активно вмешивался и в политику властей, благодаря чему достиг немалого влияния».

Конечно, список его достижений будет неполным, если не упомянуть и о значительно усилившейся при его руководстве борьбе дагестанского духовного управления с так называемым «ваххабизмом», что в конечном итоге вылилось в принятие парламентом республики специального закона против приверженцев этого течения ислама.

Этого и стоило ожидать, потому что и они не сидели сложа руки. Благодаря курсу на демократию, неуклонно державшемуся Россией в те годы, без каких-либо препятствий и вполне легально можно было достичь многих вещей, которые ещё каких-то несколько лет назад было невозможно сделать. Лишь немногие в Дагестане тогда этим воспользовались. И одними из них были Багавдин из Сантлада и его брат Аббас.

Их стараниями в городе Кизилюрте был открыт Исламский центр, в рамках которого существовало несколько подразделений, занимавшихся обучением, призывом и налаживанием связей с мусульманами зарубежья. Хотя успехи были во всех направлениях их деятельности, особенно они проявили себя именно в последнем. За короткое время их центр уже имел контакты с некоторыми влиятельными людьми и организациями в нескольких мусульманских странах, а больше всего — в Саудовской Аравии. Наверное, благодаря схожести взглядов в вероубеждении именно отсюда Багавдин получал больше всего помощи для своей деятельности. И было похоже, что саудийцы одного только его и считали достойным этого, потому что другим, по крайней мере в тот период, путь был закрыт. На мой взгляд, причина, под влиянием которой Багавдин совершил больше всего ошибок, заключалась именно в этом.

Полученные таким образом деньги и другие ценности могли достаться только мусульманам со схожими с Багавдином взглядами. И благодаря его доверчивости некоторые лица, находившиеся в его помощниках, вскоре обзавелись немалыми средствами из мусульманской помощи, что напрямую выразилось в их больших домах и дорогих автомобилях».

Единомышленником Багавдина, но избравшим несколько иной путь возвышения ислама на земле Дагестана, был Ахмадкади Ахтаев[4] из Кудали. Особенностью его деятельности было расширение призыва ислама посредством политики, то есть путем проникновения во властные органы. Для этой цели группой мусульман была создана партия под названием «Исламская партия возрождения»[5], руководить которой и попросили Ахмадкади. В народе эту партию тогда называли «ваххабитской».

Помимо этого, в этом движении прослеживалась ещё одна ветвь.

Бывший ученик Багавдина, но вскоре превзошедший своего учителя в знаниях, Ангута[6] (в будущем Аюб) из Кванада попал под влияние воззрений группы так называемых «такфиристов». Это люди, чьё количество в общей массе мусульман было весьма незначительно и убеждения которых порицаются всеми известными учёными ислама.

И название «такфиристы» говорит само за себя. Означает оно буквально «выводящие из ислама», то есть они за некоторые незначительные прегрешения объявляли мусульман кяфирами, что вскоре было сделано и в отношении самого Багавдина.

Когда в результате многочисленных контактов с различными учеными ислама Багавдин, осознав свои ошибки, несколько поменял (то есть смягчил) отношение к тарикатистам, как в Дагестане принято называть суфиев, Ангута воспринял это как отклонение от верного пути и, объявив своего учителя кяфиром, окончательно порвал с ним. «Человек, отказывающийся называть мушрика мушриком, — сам мушрик», — был его окончательный вердикт.

Весьма показательно и то, как Ангута и его сторонники начинали свои первые шаги в призыве. В селении Кванада Цумадинского района они построили мечеть и по громкоговорителю каждый день объявляли: «Люди, слушайте! Вы совершаете ширк, и поэтому вы мушрики!». Терпеть это кванадинцы долго не могли и однажды ночью разрушили их храм до основания. В завязавшейся по этому поводу на следующий день потасовке их ещё и избили, а автомобиль одного из них был сброшен в пропасть.

На фоне драматизма событий, происходивших в те годы на Северном Кавказе, в которых роль религии была весьма существенной, ещё более интересно отношение этой группы к войне в Чечне. Как известно, в большинстве своём известные исламские ученые Вторую чеченскую войну объявили джихадом, а Ангута и его сторонники это отвергли, заявив, что никакого джихада в Чечне нет, потому что, как он считал, «с русскими кяфирами воюют чеченские мушрики.

Таким образом, часть мусульман Дагестана, которых местные суфии называли «ваххабитами», по вероубеждению и методам призыва можно было разделить на три группы:

Первая — это сторонники Ахмадкади, считавшие неприемлемым для себя обвинение каких бы то ни было мусульман в куфре. На первое место они ставили дело призыва и принцип разъяснения людям того, что вера должна основываться только на предписаниях Книги Аллаха и сунны Пророка.

Вторая — группа последователей Багавдина. Хоть они и называли суфиев мушриками, но выводить их из ислама не спешили. Объясняли это отсутствием у них знаний, что, по их мнению, является главной причиной ошибок в их вероубеждении. Они считали, что сначала нужно донести до них истину, и если после этого они не поменяют свои воззрения, то тогда их можно считать настоящими мушриками.

Третью группу составляли такфиристы-аюбовцы, как их принято было называть в народе. Они были немногочисленны и считали суфиев мушриками со всеми вытекающими отсюда последствиями. В основном это:

-отказ от совершения намаза за имамом-суфием;

-недозволенность употребления мяса животного, заколотого суфием;

-отказ связываться с ними узами брака и т. д.

Особенно они преуспели в век интернета и мобильной связи, посредством которых убеждают девушек в том, что если их родители — суфии, то они кяфиры. Из этого следует отсутствие у последних прав на своих детей и открывающаяся при этом возможность выходить замуж без благословения таких родителей.

Хотя в том, как была организована работа в медресе с. Саситли, не было ничего ни «ваххабитского», ни суфийского в таком виде, как это тогда понимали, подобная наша «неопределённость» часто служила поводом для причисления нас то к первым, то ко вторым. Думаю, происходило так потому, что наше желание держаться подальше от этих страстей и судить о делах мусульман только через призму шариатских решений четырех имамов многим тогда было непонятно.

Однажды (было это в начале 1996 года) нашему молодому преподавателю Махмудил Аббасу через Айзатил Мухамада из Сильди передали, что его хочет видеть Багавдин. Мы решили пойти к нему вдвоем. Прибыв в Кизилюрт, тот же Мухамад повёл нас туда, где находилась школа Багавдина. Там, в довольно большой комнате без мебели, где сидели в кругу молодые люди с большими бородами, состоялась наша первая встреча подобного рода.

Насколько я помню, когда мы зашли, никто из них не поднялся со своего места, и мы, поздоровавшись со всеми, сели между ними, напротив Багавдина.

Хотя у нас не было предварительно согласованной темы разговора, мы все знали, о чем будем говорить, но начать сразу не смогли и некоторое время какими-то дежурными фразами испытывали друг друга, как единоборцы перед схваткой. Наконец мы перешли к тому, что хотели услышать друг от друга. Начав первым, Багавдин спросил меня:

— Зачем мусульманину нужен устаз?
— Он мой учитель, которого я спрашиваю о том, чего сам не знаю, и чьих советов слушаюсь, — ответил я.
Видно было, что мой ответ озадачил его. Выдержав паузу, он снова начал:
— Но он вас, своих учеников, учит рабите и другим сомнительным вещам.
— Я лично, не поставив на весы Шариата, ничего не делаю — даже того, что скажет мой устаз.
— Ты, может быть, и не делаешь, потому что знаешь, а вот для простых верующих он становится причиной совершения ими ширка
— Мы с тобой знаем: хоть и не изучать свою религию — греховно, само отсутствие знаний для мусульманина является простительным, ведь не каждый может знать всё. Поэтому, если человек делает что-то с уверенностью, что это и есть поклонение Всевышнему, то Аллах, проявив к нему Свою безграничную милость и милосердие, простит ему его ошибки. Мы надеемся на это.

— Как бы там ни было, религию человек обязан брать из Корана и Сунны Пророка, где о ваших устазах и их методах обучения ничего не сказано. Поэтому мусульманин, если он боится своего Господа, должен оставить всё сомнительное и встать на ясный путь наших праведных предков, что и есть путь Корана и Сунны без всяких поздних примесей. Из чего следует, что никакой устаз или как там его мусульманину не нужен.

— Хорошо, если он не нужен — притом что верующий постоянно в ком-то нуждается, так как обязан приобретать знания, — то хочу тебя спросить: что эти люди делают здесь рядом с тобой? Если они не ученики твои и ты для них не учитель, пусть самостоятельно ищут и находят правильный путь и необходимые знания.

Здесь Багавдин немного задумался, но опровергать мои аргументы не стал. Итогом этого разговора было наше общее согласие с тем, что мусульмане друг другу братья и им нельзя разделяться по ничтожному поводу. Мы должны жалеть друг друга, а все ошибки и упущения в поклонении приписывать к элементарному незнанию и человеческой слабости. А при расставании он, шутя, сказал: «На этот раз вы победили».

Подобные встречи с суфиями у них и раньше были, но заканчивались они чуть ли не дракой и обзыванием друг друга самыми последними словами. Наша же закончилась мирно — призывом стремиться к согласию и пониманию.

К тому времени количество сторонников Багавдина увеличилось в разы, и они представляли собой внушительную силу. Это также позволило им предпринимать некоторые шаги политического характера: вскоре был созван съезд единомышленников с единственной на тот момент повесткой — выборы амира. Состоялся он в том же году вблизи Махачкалы.

Участие в нем принимали представители отдельных джамаатов, делегированные туда для этой цели: кумык Бураганов Юсуф, даргинец Хаспулатов Хаспулат[7], Ахмадкади из Кудали, Мухтар из Карамахи, Шахрурамазан из Цумады и некоторые другие.

Кандидатур на должность амира было две — Багавдин и Юсуф. Еще до начала мероприятия Ахмадкади поднял вопрос денег, которые его стараниями были получены от спонсора, но несколько человек из окружения Багавдина (чьи имена он называл прямо) расходовали их, по его мнению, не на нужды мусульман, а на себя. Он требовал, чтобы на съезде по этому вопросу вынесли шариатское решение, но, не встретив понимания и не найдя среди присутствующих человека, который мог бы разрешить спор, отказался от участия в голосовании. В знак солидарности с ним от процедуры отказались его товарищ Мурад, а также Хаспулат.

Итогом голосования пяти оставшихся делегатов стало то, что Багавдина объявили амиром Дагестана: он получил три голоса против двух, отданных за Юсуфа.

Позже в мечети 5-го посёлка Махачкалы во время пятничной хутбы Абусалих обратился с призывом к присутствующим сделать баят Багавдину как амиру, на что откликнулось большинство находившихся в мечети мусульман.

С этого времени джамааты Багавдина и Ахмадкади разделились и в дальнейшем действовали как отдельные и независимые друг от друга группы. Сам Ахмадкади Ахтаев скоропостижно скончался в 1998 году, что вызвало в народе массу слухов и толков. Основной версией, объясняющей его столь внезапную смерть, было отравление. В то время он был депутатом дагестанского парламента, в стенах которого могло произойти что угодно.

В августе 1999 года

В середине лета 1999 года вооружённые сторонники Багавдина перешли границу со стороны Чечни в Дагестан и закрепились в высокогорной части Цумадинского района. Российские власти закрыли на это глаза, делая вид, что ничего серьёзного не происходит.

Шамиль Басаев[8] и Хаттаб[9] не были согласны с действиями Багавдина и ещё в начале его похода отправили к нему Адалло Алиева[10] с просьбой остаться вместе со всеми и войти в общую Шуру. Багавдин не хотел никого слушать. Заявляя, что в Дагестан первым должен войти он, а не чеченцы, он отправил своих сторонников в Цумадинский район, чтобы они там готовились к войне с Россией.

Как только они закрепились на месте, в местности Эчеда-майдан был создан военный лагерь, а для главного штаба выбран хутор Хвайнихунда. В ключевых точках расставили вооружённые посты и, объявив подконтрольную зону землёй ислама, упразднили там светскую власть, перестав пускать местных чиновников.

Услышав эту новость, я решил поехать в горы. Собрав пустые пластиковые бутылки, чтобы позже наполнить их инхокваринской минеральной водой, я отправился в путь. В Агвали я взял с собой родственника Усмана, и вскоре мы были на Эчеда-майдане. Там мы встретили Абдулкарима из Эчеда и Умарил Мухамадрасула из Сильди. Оказалось, они тоже приехали в горы, обеспокоенные действиями Багавдина, намереваясь поговорить с его людьми.

Они рассказали нам, что до нашего приезда на Эчеда-майдан вместе с чиновниками дагестанского правительства приезжал министр МВД Дагестана Адильгерей Магомедтагиров[11]. С людьми Багавдина он договорился о том, что их не будут беспокоить, если они не пойдут с оружием ниже Хваршинского моста и будут заниматься мирным призывом в окрестных сёлах.

Самого Багавдина в Дагестане ещё не было. Кто был амиром на Эчеда-майдане, я не знал и спрашивать не стал. Среди вооружённых обитателей лагеря, которых мне удалось увидеть, знакомых людей не было.

Абдулкериму и Магомедрасулу я сказал, что последние действия Багавдина очень глупы и вредны. Не то что его сотня, но и тысяча хорошо обученных и вооружённых людей при нынешних условиях не смогут захватить и удержать Цумадинский район, а Дагестан — тем более, о чём он и его сторонники безрассудно заявляют. Прежде чем идти сюда, ведя за собой этих людей, он должен был хорошо об этом подумать.
Заполнив бутылки инхокваринской минеральной водой, я вернулся в Агвали и, в связи с тем что был довольно поздний час, остался ночевать у Усмана, а утром поехал домой.

Из-за того что в районе сложилось тяжёлое и непредсказуемое положение, цумадинцы из числа учёных и людей, входивших в организацию ШАД[12], решили в последний день июля провести собрание в Агвали. Так как я сам являлся членом и в то же время главой этой организации, после полудня 31 июля я выехал из Хасавюрта. Вечером доехал до родника, что на дороге за селением Кванхидатль, и остановился совершить намаз. Вскоре там притормозила ещё одна машина. Вышедший из неё человек открыл капот и попросил у меня гаечный ключ. Мы разговорились. Он оказался кванадинцем, чему я очень обрадовался, так как в тот момент желал встретить кого-нибудь из сёл Кванада или Хуштада.

В описываемое время на почве религиозных разногласий жители Кванада были разделены на два враждующих лагеря: на «суфистов-мушриков» и «ваххабистов», как они обзывали друг друга. Хотя мой собеседник и казался добродушным человеком, спросить его прямо о том, что я хотел узнать, было невозможно, пока я не определю, из какого он лагеря.

Не решив, как поступить иначе, я спросил:
— Ты Герейского Магомеда друг или враг?
Он улыбнулся и ответил. Так я узнал, что со мной говорит близкий Герейскому человек, приехавший в горы из-за тревоги за обстановку в районе. Я попросил его сегодня же найти Герейского и Абдулал Мухаммада из Хуштада и передать им, чтобы они срочно приехали в Кочали к Усману. Добавил, что буду ждать их там.
На въезде в Агвали стоял милицейский пост, в те дни он был особенно усилен. Мою машину милиционеры обыскали до последней щели.

Не найдя ничего компрометирующего, они взяли пару листов бумаги, на которых было напечатано обращение общественной организации ШАД, сделанное ею накануне по итогам съезда в Ботлихе в адрес дагестанских властей и народа.

— С такими бумагами тебя нельзя отпускать, — сказали они и, посадив в машину, доставили в райотдел милиции. Так стало понятно, что за мной следили, и у постовых был приказ меня задержать.

Начальник цумадинской милиции Зикрула знал меня хорошо. Поэтому, когда он меня увидел, то показал, что очень рад, и мы обнялись. В кабинете сидел ещё один человек, который не был мне знаком. Он тоже со мной поздоровался.

Зикрула задавал мне дежурные вопросы, которые обычно задают друг другу давно знакомые люди: о семье, о здоровье, о делах. В конце пожаловался на дела Багавдина и его «ваххабитов». В это же самое время тот другой человек, находившийся с нами в кабинете, сев в кресло начальника, начал читать письма, доставленные вместе со мной. Читал он вслух и, комментируя каждый абзац, повторял:

— Это правда, и я с этим согласен.

А когда дошёл до места, где критиковался дагестанский ОМОН, сказал, что наш ОМОН не такой и подобными вещами не занимается. Позже я узнал, что этот человек — начальник дагестанского ОМОНа и первый заместитель министра МВД Дагестана генерал Магомед Омаров.

Поговорив ещё немного, Зикрула сказал, что завтра в Агвали проводится собрание районных алимов и имамов, и будет хорошо, если я тоже приму в нём участие. Я ответил, что и сам этого хочу.

Вскоре мне позволили уйти. Перед уходом предупредили, что уехать в село вряд ли получится, так как на дорогах стоят военные посты и меня могут не пропустить. На это я ответил, что в таком случае останусь в Агвали, и мы попрощались.

Мой родственник Усман жил в Кучали. Когда я приехал, время было позднее, но он ещё не лег спать. Вскоре пришли Герейский и Абдулал Мухаммад. Они рассказали, что в Ботлих и Агвали из разных районов Дагестана и соседних республик прибыло большое количество ОМОНа и милиции.

Посовещавшись, мы решили, что я должен сейчас же уехать, чтобы увидеться с Хаттабом и Басаевым в Сержень-Юрте. Это было нужно, чтобы ещё раз предупредить их: вторжение в Дагестан, к которому они в последнее время усиленно готовились, может закончиться для всех кошмаром.

Домой я приехал в семь часов утра первого августа и, не задерживаясь, направился в Сержень-Юрт. Я застал Басаева и Хаттаба с большой группой молодых людей. По их виду и настрою было заметно, что это эмиры разных вооружённых отрядов, которые напоследок собирали и готовили к настоящей войне своих людей, обучавшихся военному делу в течение трех последних лет. В военном лагере и вокруг него стояло много грузовиков, бронемашин и другой спецтехники. По всем этим признакам можно было понять, что намечается что-то очень серьёзное.

Я встретился с Шамилем и Хаттабом в их небольшом штабном домике, сооруженном из досок и другого подручного материала, и рассказал им о цели моего приезда.
— В Дагестане никто поддерживать вас не будет, — говорил я им, — а ваши действия могут обернуться для мусульман большим бедствием.

В ночь с 29 на 30 июля депутат Народного собрания Дагестана Абдулазиз и Газимухамад Гимринский приехали за Багавдином в Чечню и, посадив его в свою машину, без каких-либо проблем в дороге отвезли в Цумадинский район. По пути в сторону Эчеда они встретили колонну автомобилей, которую Багавдин попросил остановить, так как узнал в ней машины своих людей. Остановить их получилось только недалеко от моста через реку Саситлинка. Командир отряда Абуджафар объяснил Багавдину, что они едут захватывать Агвали и для этого всё готово.
Багавдин и оба его попутчика просили их не делать этого, потому что, во-первых, их было мало, а во-вторых, поддерживать их никто не станет. Даже если им удастся завершить задуманное, это может обернуться большой бедой для населения. Им напомнили о договоре с министром МВД Адильгереем и попросили не нарушать его, оставаясь на месте и занимаясь мирным призывом, как и было условлено.
Говорили много и уговаривали долго. Особенно, как оказалось, упирался командир отряда — араб Абуджафар. И всё-таки в ту ночь их удалось вернуть в лагерь. После этого Абдулазиз и Газимухаммад уехали в Махачкалу, а Багавдин остался в своём штабе в Хвайнихунда.

На следующий день после моего визита в Сержень-Юрт пришло известие о том, что на подступах к Агвали между сторонниками Багавдина и усиленным нарядом милиции произошло боестолкновение. Сообщалось, что с обеих сторон много убитых и раненых.
В Агвали они намеревались захватить здание районной администрации и водрузить на нём знамя ислама, чтобы объявить территорию района землёй ислама. Для этого, по некоторым сведениям, у них был заключён тайный договор с отдельными чиновниками, которые обещали беспрепятственно пропустить их через милицейский пост в местности Дача.

Однако когда колонну их машин, идущую «как на парад», на посту неожиданно полили свинцовым дождём, началась паника. Командиры отрядов из-за своей некомпетентности ничего не смогли предпринять. Оставалось лишь вернуться назад, что они вскоре и сделали.

И в этот раз Багавдин уговаривал их не идти на Агвали, просил хотя бы повременить. Но военный эмир Абуджафар — человек, попавший в ряды сторонников Багавдина по рекомендации Хаттаба, — упёрся, заявляя, что руководить военными действиями должен он, а Багавдин лишь муфтий.

В то же самое время, когда сторонники Багавдина шли на Агвали, со стороны сёл Кванхи и Гигатли через административную границу Чечни и Дагестана готовилось ещё одно вооружённое проникновение, но уже силами басаевцев. В сёлах Кванада и Тлондода находились вооружённые группы Герейского и Газимагомеда Гимринского. Они ждали результатов действий группы Багавдина и слушали по рации переговоры их эмиров.

Эти события вызвали в Дагестане огромный резонанс. Российские власти начали в срочном порядке перебрасывать в Цумадинский район войска. В сторону Эчеда и обратно стало летать большое количество военных вертолётов.

РАССКАЗ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРОМУ БЫЛО ОБЕЩАНО ЗВАНИЕ ГЕРОЯ РОССИИ

Ещё задолго до своего печально известного похода в Цумадинский район Багавдин из Сантлада жил на равнине и занимался исламским призывом. В одно время он жил и в Астрахани, держал там школу, где преподавал всем желающим различные религиозные дисциплины. Иногда приезжал в горы, ездил по сёлам и устраивал диспуты с местными знатоками религии, во время которых жёстко критиковал суфизм и некоторые религиозные обряды, практикуемые мусульманами Дагестана.

Особый успех он имел в Кировауле и ещё в нескольких сёлах равнинного Дагестана, но в горах к тому, что он говорил, мусульмане тогда относились с осторожностью. Несмотря на то что уже ходили слухи, что он и его сторонники — «ваххабиты», такого явного разделения мусульман, как это случилось в последующие годы, ещё не было. Верующие к нему относились почти так же, как к жившим тогда и учившим людей исламу местным алимам, вроде Идриса из Эчеда, Мухаммадсаида из Хуштада и Абдурахима из Саситли. Так было и в нашем селении.

Приход боевиков Багавдина в Цумаду и занятие ими Эхеде-мухъ.

Поздней осенью 1998 года вооружённые, как говорится, до зубов, сторонники Багавдина в количестве не менее 100 человек, продвигаясь со стороны Чечни в районе горы Апарата, что находится за селением Гакко Цумадинского района, пересекли границу Дагестана и засели в хуторах Эчединского сельсовета — Хвайнихунда и Эчеда-майдан.

На Майдане они организовали военный лагерь, а в Хвайнихунда базировался главный штаб. На автомобильной дороге Агвали – Кидеро, вдоль реки Андийское Койсу, у мостов и перекрёстков установили охраняемые посты, а на ближайших высотах залегли пулемётные расчёты.

Так они спокойно занимались своими делами, что продолжалось до известных событий 1999 года. У них не было даже каких-либо стычек с местными властями, кроме одного случая, когда однажды они задержали приехавшего к ним с претензиями начальника милиции района Зикрулу, которого вскоре сами же благополучно освободили. Да и сами власти выше устья реки Саситлинка к ним не лезли, ограничившись отправкой парламентёров, в числе которых несколько раз был и я.

Но вот с местными жителями у них были постоянные, как говорится, «напряги». Весь эчединский джамаат с первых же дней много раз требовал, чтобы они покинули пределы их земли, на что получал ответ: уходить они не собираются.

Родственники тех немногих эчединцев, что находились в рядах боевиков (таковых было всего несколько человек), чуть ли не на коленях просили их опомниться.

Говорят, что некоторым даже угрожали убийством, если те не оставят сомнительные дела и не вернутся к семьям. Словом, отношение местного населения к незваным гостям было категоричным.

Конечно, не буду скрывать: в действиях и речах этих «муджахидов», как они себя называли, были и моменты, встречавшие поддержку у большинства жителей. Это касалось возможной с их помощью смены «ненавистной и несправедливой», на их взгляд, местной власти.

Было понятно: они намеревались создать в пределах Цумадинского и Цунтинского районов анклав с перспективой дальнейшего расширения — вроде того, что в те годы уже существовал в сёлах Карамахи и Чабанмахи Буйнакского района. Как тогда говорили: «Там люди живут по законам шариата, трудятся и никому не мешают». И им, насколько я знаю, действительно не мешали, что, на мой взгляд, придало уверенности боевикам Багавдина и послужило причиной их прихода в Цумадинский район.

Парламентарии и переговоры

В те годы главой Цумадинского района был Асхаб из Хвайни. Однажды он вызвал меня к себе и сказал, что председатель Госсовета Магомедали очень просит найти людей, способных повлиять на Багавдина и убедить его покинуть Дагестан.

Так как я был в хороших отношениях с Кади из Хвайнихунда, который жил в Кизляре и у которого, по слухам, были братские отношения с Багавдином, мне поручили привезти его. Кади приходился братом моей тёще, был хорошим алимом и руководил медресе в Кизляре, где учился и мой брат Алиасхаб. Он не поддерживал взгляды Багавдина и с большим сожалением отнёсся к его последним шагам.

К просьбе Асхаба он отнёсся с пониманием, и вскоре мы уже были на первом посту боевиков у Хваршинского моста. Так как знакомых нам людей там не оказалось, а отвечать на вопрос о местонахождении Багавдина они не стали, нам пришлось задержаться в раздумьях, что же делать дальше. И тут к нам подъехала машина, из которой, к нашему удивлению, вышел сам Багавдин.

Поприветствовав друг друга, они с Кади обнялись и пошли к середине моста, где и остановились для разговора. Из-за шума реки не было слышно, о чём они беседуют, но по жестикуляции и доносившимся звукам можно было сделать вывод, что разговор выдался очень напряжённым. Говорили они в основном на арабском, и единственное, что Кади произнёс при нас (и что мы поняли), был его упрёк Багавдину.

Он сказал: «…Вспомни тот день, когда я на Герзельском мосту целые сутки уговаривал тебя вернуться к своим книгам и ученикам и не идти в Чечню. Говорил я тебе, что там не будет тебе бараката, да ещё и будешь жестоко обманут. Но ты не послушался, и вот что в результате получилось. Здесь, у Хваршинского моста, где даже малолетние дети знают, что такое ислам, молятся и учат Коран, ты нашёл место для джихада».

Единственное, что на это ответил Багавдин: «По-другому я не мог». Из чего можно было сделать вывод, что он не был свободен в своих действиях.

Приезжал к нему и министр МВД Дагестана Адильгерей Магомедтагиров. Не знаю, о чём они говорили, но известно, что Адильгерей обещал: если они не пойдут с оружием ниже Хваршинского моста, их никто трогать не будет. Другие уважаемые в народе люди также ездили к нему и уговаривали его, но Багавдин стоял как скала, и никакие доводы на него не действовали.

Были и забавные случаи.

Один раз к нему вместе с Омаром Тупалиевым[13] поехал и Идрис-хаджи[14] из Эчеда. Являлся он тогда имамом центральной мечети Махачкалы, а Омар работал начальником милиции Хасавюрта. Дело было ночью. Когда их машина проезжала мост через реку Саситлинку, из-за камней на другом берегу показался вооружённый человек в камуфляже и, направив на них оружие, жестами потребовал остановить машину. Видимо, в этом месте боевиками был оборудован пост для ночного контроля над дорогой.

Идрис узнал в этом человеке своего племянника и с криком: «Останови, останови!» — пулей выскочил из машины. А постовой, в свою очередь, узнав дядю и видя, как тот разъярён, попытался убежать. Идрис поймал его на краю обрыва и со всей силы размахнулся кулаком, намереваясь ударить побольнее, но попал по прикладу автомата и сломал себе руку.

Личный состав, оружие и боевая готовность.

Как рассказывают очевидцы, в рядах боевиков Багавдина были люди очень разные и по возрасту, и по национальности: от арабов до афганцев, а также представители почти всех народов Северного Кавказа (и, возможно, Южного тоже). От совсем зелёной молодёжи до довольно пожилых седобородых мужчин.

Вооружены боевики были по тогдашним меркам на самом высоком уровне. В основном это было стрелковое оружие. Были и зенитки, стоявшие на вершинах вокруг их главного штаба. Средства связи у них также были лучшего качества. Помимо того, что они принесли с собой по узким горным тропам из Чечни, поставка всего необходимого осуществлялась и по автомобильной дороге. Делали это в основном сторонники Багавдина, но они и сами могли закупать всё у местных коммерсантов.

Так к ним шли горюче-смазочные материалы, продовольствие и, возможно, боеприпасы. Думаю, что и боевая подготовка у них была на высоком уровне, так как уже несколько лет в Чечне существовали военные лагеря, где высококлассные инструкторы учили воевать всех желающих.

Поход на Агвали.

Первого августа 1999 года мне позвонил Сагид Муртазалиев[15] и сказал, что в ближайшее время, возможно, даже в ближайшие часы, боевики Багавдина собираются захватить центр Цумадинского района — село Агвали — и чтобы этого не случилось, я должен поехать в Эчеда-майдан и сделать всё, чтобы остановить их. «Если это случится, — говорил Сайгид, — ты будешь отвечать своей головой!» Я начал возражать, что это невозможно, потому что я для них никто, и то, что они задумали, они всё равно сделают, несмотря ни на что и ни на кого. Сайгид такие возражения не понимал и не принимал, и мне пришлось срочно выехать из Железноводска, где я находился на лечении.

В шесть часов вечера того же дня я уже был в Хасавюрте, где встретился со своими односельчанами, которых предупредил заранее, чтобы они собрались в дорогу в горы. Из Махачкалы тоже должна была выехать другая группа эчединцев во главе с Идрис-хаджи. Мы объединились у Сагринского моста и все вместе к двум часам после полуночи были на месте. Не смогу точно сказать, сколько нас всего было человек, но то, что машин было не меньше 50, помню как сегодня.

Беспрепятственно доехав до центра Агвали, мы остановились и вышли из машин, где сразу же были окружены толпой агвалинцев. Видно было, что они чего-то ждали, и любое движение в сторону их села воспринимали как попытку агрессии.

Объяснив им цель нашего приезда, после чего они разошлись, я пошёл в райотдел милиции, куда меня не пропустили, объяснив это тем, что там заседает штаб во главе с каким-то приезжим генералом. Узнав имя этого генерала, я попросил, чтобы ему передали, что его хочет увидеть Металл-Хабиб.

В райотделе находился будущий Герой России генерал Магомед Омаров[16], который знал меня лично и принял очень радушно. Я объяснил, для чего я там, и рассказал, что со мной приехало много людей, готовых остановить боевиков Багавдина любой ценой.

Омаров на это ответил, что в этом уже нет необходимости, потому что вот-вот должны прилететь вертолёты для ударов по Эчеда, его окрестностям и местам дислокации боевиков.

В это же время к нам в отдел поднялся и Идрис-хаджи. Я ответил генералу, что так делать нельзя, потому что и в этом нет необходимости.

— Это село героя Советского Союза Кади Абакарова, а этот человек, — сказал я, показывая на Идриса, — его племянник.
— То, что я здесь говорю, — это наше общее решение. Мы, эчединцы, приехали сюда с намерением вынудить засевших в наших хуторах боевиков покинуть наши земли. Если, как ты говоришь, на наше село упадёт хоть один снаряд, мы как один перейдём на сторону боевиков. Это тоже наше общее решение. И нас таких не менее тысячи человек. Не беспокойтесь, оружие для себя у нас найдётся.
— Так что, Магомед Омарович, — добавил я, — свяжитесь с кем нужно, объясните и просите. Расскажите им, что вопрос боевиков эчединцы берут на себя при условии, что вы не тронете их село.

Тут в кабинет, где мы находились, прибежал кто-то из милиционеров и громко сказал:
— Уже началось!
Мы быстро вышли во двор, и сразу же со стороны Кучали стали слышны звуки автоматных и пулемётных очередей. В эту же самую минуту прозвучал и утренний азан. Среди работников райотдела чувствовалась паника. Сам генерал Омаров и начальник милиции Зикрула находились в растерянности; конечно, и мы чувствовали себя не лучше.

Магомед сказал нам, что уже ничего нельзя сделать. Я ответил:
— Если ничего не предпринять, через полчаса, максимум через час они будут здесь. Дай разрешение мне взять своих людей и пойти им навстречу — мы умрём, но их остановим.

Омаров сказал, что может меня отпустить, но только с группой милиционеров. На это я ответил, что так делать нельзя, потому что в таком случае мы все там точно ляжем трупами.

В итоге было решено всё-таки отправить нас в качестве парламентёров к Даче[17], разрешив взять с собой несколько человек из числа эчединцев. Вскоре я, Идрис-хаджи, его сын Юнус, мои братья Алиасхаб и Пахрухан сели в машину и помчались в сторону села Кучали. Пока мы ехали, стрельба утихла и вскоре совсем прекратилась.
Когда доехали до места, свет фар нашей машины осветил жуткую картину. На дороге, у стойки закрытого шлагбаума, рядом со стеной поста милиции лежал человек. Ещё один человек лежал с правой стороны у дороги. Оба они не подавали признаков жизни. Там же недалеко лежал и третий, но видно было, что он ещё жив. Все они были в форме милиции. По нам, как мы и ожидали, никто стрелять не стал. Может, и стали бы — видно было, что несколько машин боевиков и сами они сосредоточились недалеко за оврагом, прямо напротив поста.

Выйдя из машины, мы подошли к убитым, убрали одного из них с проезжей части. Я же пошёл дальше и, отойдя метров 20–25 от поста, за поворотом у русла речки наткнулся на ещё один труп человека в гражданской одежде. Узнав, кто это, я глазам своим не поверил. Передо мной лежал брат моей жены, который, как говорили потом, ещё вчера был в Хасавюрте и уехал в село, чтобы забрать оттуда престарелую мать.

Оказывается, в Хвайнихунда, откуда он был родом, когда боевики и их сторонники собирались в поход на Агвали, кто-то из соседей, бывший с ним в ссоре, бросил в его адрес слова, заставившие его присоединиться к ним. «В такие времена только женщины сидят дома», — услышал он и, забыв о том, зачем приехал, пошёл домой за автоматом.

На горы только-только опускался рассвет. Узнав, кто мы, несколько боевиков отделились от основной группы и подошли к нам. Среди них был и наш односельчанин, не последний человек в иерархии командиров «армии» Багавдина — Магомед Аслудинов. Идрис на него бросился как бешеный: матерился и ругал самыми отборными словами.
Мы Магомеду сразу сказали, что им дальше дороги нет, поэтому лучше вернуться. Добавили, что сами эчединцы, которые вооружены и сейчас находятся в Агвали, их туда не пустят.

— Идите туда, откуда пришли, и в село Эчеда не поднимайтесь. За эти ваши дела, возможно, его сегодня будут бомбить.

Он колебался и был явно в растерянности. У остальных его спутников было такое же настроение. Он рассказал, что и у них есть убитые и раненые.

Как стало известно позже, боевики не ожидали, что их встретят таким образом. По плану операции на посту милиции должны были стоять люди, с которыми была договорённость пропустить их беспрепятственно. В этом они были уверены, поэтому и пошли на Агвали «как на парад». Но случилось то, что случилось.

Здесь к нашему повествованию необходимо добавить рассказ о группе боевиков численностью не менее 300 человек, которые, предположительно, 29–30 июля пришли из Чечни и рано утром остановились у базы отдыха Абуталиба под селом Хвайни. По свидетельству очевидцев, они намеревались направиться в Хвайнихунда и там присоединиться к боевикам Багавдина. В этой группе было много арабов, и руководил ею, как стало потом известно, очень авторитетный среди людей Хаттаба и Басаева человек — шариатский судья, алим с правом выносить фетвы, араб по национальности, который и по-русски говорил неплохо.

Боевики в Хвайни пришли глубокой ночью, а когда прозвучал утренний азан и стал слышен из всех ближайших сёл, араб удивился и спросил у сторожа Махмуда, сына Сайпудина из Хвайни:
— У вас что, здесь намаз читать умеют?
— Умеют и молятся: не только взрослые, но и шести-семилетние дети. Они и Коран могут читать, — ответил Махмуд.
Араб этому ещё больше удивился.
— Ты тоже можешь читать? — спросил он и, вытащив из кармана Коран, протянул его Махмуду.
После того как Махмуд закончил чтение, араб обратился к своим спутникам:
— Я возвращаюсь. Это не то место, где необходим наш джихад. Кто со мной согласен — собирайтесь.

Как рассказывает сам Махмуд, возражать его словам никто не стал, и боевики, собрав вещи, к утру покинули окрестности Хвайни.

Думаю, именно этим обстоятельством больше всего и был сломлен дух оставшихся с Багавдином боевиков, которые всё-таки, несмотря ни на что, через день-два после этого напали на Агвали. Об этом красноречиво говорят и их последующие шаги.

Развязка

Аслудинов и другие командиры, понимая бесперспективность своей затеи и видя нашу решительность, дали своим людям команду «отбой». Их машины одна за другой развернулись и уехали в сторону Эчеда-майдана. Сам Магомед уехал последним, а мы вернулись в Агвали.

К моменту нашего возвращения в старом центре Агвали собралось много силовиков и зевак. Все ждали нас, и, как только мы рассказали, что боевики ушли, ринулись в сторону Дачи. Я поднялся в райотдел и сообщил генералу Омарову о результатах нашей поездки. Ещё раз напомнил ему о недопустимости обстрела села Эчеда с вертолётов. Он ответил, что это может произойти уже скоро, но он просит соответствующих начальников не делать этого. Попросил он и меня срочно поехать в село и организовать эвакуацию населения — на всякий случай. На всё это нам дали время до десяти часов утра.

Через полчаса все эчединцы, которые приехали из Хасавюрта и Махачкалы и ждали в Агвали нашего возвращения с Дачи, были уже в Эчеда. По громкоговорителю мечети объявили: срочно уходить из села, взяв с собой только документы и самое ценное. На этот призыв люди откликнулись быстро, и вскоре по дороге в сторону райцентра начали идти мелкими группами женщины, дети и старики. Жители покидали село кто на машинах, кто пешком. Мужчины ушли последними, оставив в селении вооружённую охрану из двух десятков человек.

На всё это мы потратили полтора-два часа, и я снова был в райотделе у генерала Омарова. Он сказал мне, что всё получилось как мы хотели: начальство согласилось не трогать село. Вот-вот должны были прилететь боевые вертолёты, чтобы обстрелять лишь окрестности — так, чтобы не причинить никому вреда.

Я доложил, что жители покинули село: многие уже дошли до райцентра и ждут своей дальнейшей участи. Подчеркнул, что в селе осталось около двадцати мужчин в качестве охраны и ни одного боевика там не было и нет.
Омаров удивился и спросил:
— А где же они?
— Где угодно, — ответил я, — но не в Эчеда. — И добавил, что в Хвайнихунда их тоже уже нет. — Я примерно знаю, где они сейчас находятся, — продолжил я, — и намерен, если вы позволите и дадите гарантии, поехать к ним на переговоры. Хочу предложить им немедленно покинуть пределы Дагестана. Но для этого мне нужно ваше обещание не трогать их, пока они не перейдут границу.
— А это возможно? — спросил он, глядя на меня недоверчиво.
— Возможно, — ответил я. — Раз они, согласившись с нашими доводами, покинули сегодня утром окрестности Агвали, думаю, так же согласятся покинуть и Дагестан. Может, кто-то думает силой выкинуть их и заработать на этом очки, но поверь мне: сделать это будет очень нелегко. Люди эти отлично вооружены, подготовлены и мотивированы как никто другой. Чтобы избежать лишней крови и многочисленных жертв, будет лучше, если они уйдут сами и вы дадите им уйти.

Посовещавшись несколько минут с кем-то по телефону, Омаров сказал, что и сам об этом думал: если они согласятся уйти, это будет великое дело.
Взяв с собой одного человека, я поехал на Эчеда-майдан. Был десятый час утра, эчединцы всё ещё шли в сторону Агвали. Недалеко от Майдана мы наткнулись на пост боевиков. Я назвался, объяснил, зачем приехал, и попросил сообщить о нас Магомеду Аслудинову.

Вскоре по рации пришла команда пропустить нас. Оставив машину и спутника, я, держа руки за головой, шагал впереди боевика. Так мы прошли метров пятьсот, пока не остановились под хутором и садом моего дяди Дибирмухамада. Было заметно, что вокруг этого места — и на возвышенностях, и в низинах — залегли боевики.

Некоторые находились прямо у дороги. Я снова назвался и попросил сообщить Аслудинову или Хабибу Абдулкеримову о моём приходе. Ждать долго не пришлось: из сада над дорогой показался Магомед. Он спустился ко мне, и мы поздоровались.

После я ему сообщил следующее:
— Магомед, вы правильно поступили, что ушли сегодня из-под Агвали, иначе мало кто из вас выбрался бы оттуда. Конечно, и с другой стороны крови было бы много, и жертв — в десятки раз больше, чего не захотели бы ни вы, ни ваши враги. Послушай меня внимательно. Я к вам пришёл вот с таким предложением: вы должны сегодня покинуть пределы Дагестана по тем же тропам, по которым добрались сюда. От этого выиграют все. Тем более, в сложившейся ситуации от этого больше всех выиграете вы сами.
— Хабиб, — сказал мне Магомед, когда я закончил, — мы-то можем друг другу говорить и обещать, а где гарантии, что по пути в сторону границы нас не перестреляют одного за другим?
— Гарантии будут, — сказал я ему, уверенный, что Омаров не подведёт. — Ты вот сейчас реши со своими этот вопрос и сообщи мне. И знай, что если те люди, которые обещали мне гарантии, поступят вероломно, я лично перейду на вашу сторону, и со мной будут не сто человек, как у вас сейчас, а в три, четыре, пять раз больше.
Было видно, что моё последнее сообщение обрадовало его. Ничего больше не сказав, он поднялся в сад и исчез за деревьями. Видимо, там, наверху, в хуторе, и был сам Багавдин.

А я сидел и ждал на камне у дороги, проходившей в пяти метрах от берега реки Андийское Койсу. Магомед вскоре пришёл и сообщил, что люди согласны с моим предложением и что он сам лично будет отвечать за меня. Я тоже ответил, что берусь за него отвечать.

К полудню я уже был в райотделе, и ровно в двенадцать часов стал слышен шум вертолётных винтов. Они летели высоко, один за другим и, как обещал генерал Омаров, израсходовав свой боекомплект на окрестные леса и скалы Эчеда, улетали обратно. Генерал ждал вестей от меня и, когда я, сообщив о согласии боевиков уходить, потребовал гарантии, он сказал, что гарантии есть. Я повторил свою угрозу перейти на сторону боевиков, если он и его начальство нарушат данное слово.
— Не пугайте нас, — смеялся Омаров, — повторяю ещё раз: гарантии есть, и ты можешь смело им их обещать.

С тем же спутником я поехал обратно к боевикам и сообщил Магомеду, что гарантии даны и они могут хоть сейчас сняться и уйти. И чтобы не было сомнений, я тоже пойду с ними.

Через несколько дней боевики покинули хутор моего дяди и один за другим двинулись в сторону Гакко — до того места, где сейчас стоит погранзастава, а тогда была автомобильная дорога. С самого начала и до конца шли по этой дороге, а потом до перевала — по тропам. Некоторые шли пешком, но многие — на автомобилях. Выгрузив одну партию на месте, машины возвращались и подбирали тех, кто шёл пешком. Я поехал с Аслудиновым на машине. Никто нигде не останавливался, группами не собирались. Видимо, опасались налёта авиации и до конца не верили моим словам.
По дороге Аслудинов рассказал мне, что вначале они не верили моим обещаниям. А когда вертолёты улетели, постреляв по скалам вокруг и ни разу — в их сторону, они успокоились и пришли к окончательному решению уйти, как только я снова приеду.
— Я уверял своих, что мой сосед — человек слова, — говорил Аслудинов, — и поэтому ему можно доверять.

А когда пришло время расставаться, он попросил прощения и сказал, что не забудет того, что я для них сегодня сделал.

Похожие слова мне говорил и генерал Магомед Омарович. Несколько раз после он повторял, что добьётся присвоения мне звания Героя России. Увы, не суждено было этому случиться — через несколько лет Магомеда взорвали боевики. Вполне может быть, что это сделали те, которых он в тот злополучный день второго августа одна тысяча девятьсот девяносто девятого года выпустил в леса Чечни, не дав своим подчинённым сделать по ним ни одного выстрела.

ДЖАХПАРОВ МАГОМЕДШАПИ АБДУЛКАДЫРОВИЧ: "ИЛИ ВСЕХ, ИЛИ НИКОГО!"

В 1999 году я работал директором СОШ села Агвали. После прихода боевиков Багавдина картина была такая, что территорию района выше селения Эчеда контролировали они, а ниже Цумада-Уруха — официальные власти Цумадинского района. Оставшаяся полоса земли между Цумада-Урух и Эчеда была как бы буферной зоной и никем не контролировалась.

Населению района тогда внушалась мысль о том, что, мол, Багавдин и его сторонники, обосновавшиеся в хуторах вокруг сёл Эчеда, — это вовсе не боевики, а хорошие, мирные люди, которые хотят жить так же, как тогда жили в сёлах Карамахи и Чабанмахи Буйнакского района. Пропагандой такого толка активно занимались сторонники Багавдина: они засылали своих эмиссаров во все сёла района, например, в самое большое село в районе — Тинди. В том направлении они работали очень активно, просили поддержать их и т. д.

У себя в лагере на Эчеда-майдане они устраивали спортивные мероприятия, особенно по волейболу и футболу, в которых участвовали команды из многих сёл района и не только, где победители получали денежные и другие ценные призы.

Так продолжалось до первого выстрела. В ночь с первого на второе августа в местности Дача случился бой, в котором погибли два моих бывших ученика: Сабигулаев Сулейман из села Кеди и Закарья из Гаквари. Вместе с ними погиб и Берцинаев Магомед, имя которого сейчас носит школа села Куба Лакского района. Три милиционера, в том числе и мой брат, попали в плен. С этого дня я проводил работу по созданию ополчения в наших сёлах, параллельно с этим выезжая к боевикам, чтобы освободить пленённых ими милиционеров.

Встреча с Багавдином у меня состоялась в первый же мой приезд в селение Эчеда. Меня привели к нему и сказали, что вот, мол, пришёл брат Сагидмагомеда, он просит его освободить.

До этой встречи я его не видел. Он был одет в камуфляж, на нём была разгрузка со множеством карманов, а в руках — автомат.

Когда я подошёл к нему, выяснилось, что до меня уже приезжали два эчединца и просили Багавдина освободить моего брата. Думаю, это было связано с тем, что я в то время являлся депутатом райсобрания и как охотник постоянно ходил с эчединцами на промысел. Люди, ходатайствовавшие перед Багавдином за моего брата, были из его же окружения. Среди боевиков нашлись и другие охотники, которые часто бывали со мной и моим пленным братом в горах.

Багавдин сказал мне:
— Хорошо, забирай своего брата и уходи.
Прежде чем уйти, я задал ему вопрос:
— Багавдин, вот вы сегодня пришли сюда непонятно зачем. Скажите мне: если мой сосед русский или христианин, какие должны быть у меня с ним отношения?
На этот вопрос Багавдин ответил так:
— Считается хорошим нравом пригласить его к своему столу, когда ты обедаешь. Но ты должен добрым словом объяснить ему путь истины.
На этом месте он сделал паузу и добавил:
— Но не всегда, оказывается, так получается. Иногда вот этим тоже приходится разговаривать.

При последних словах он приподнял руку, которой держал автомат. Мы немного поговорили и о другом, при этом у меня сложилось впечатление, что человек этот, мягко говоря, нездоров. Конечно, сказать ему об этом я не мог — тем более в то время, когда пришёл с просьбой и от него зависела судьба моего брата.

Более того, он утверждал: если у тебя в кармане есть российские деньги, то ты не мусульманин. Хотелось, конечно, возразить и спросить: «Это что же получается: если в кармане доллары, то ты мусульманин?» Но в той обстановке это было неприемлемо.

После того как Багавдин велел мне забирать брата, я поехал на Эчеда-майдан, где держали пленных. Там я сначала подошёл к гигихцу, которого при задержании задели ножом, потом — к тиндинцу, которого боевики избили из-за гранаты, которую нашли у него в кармане без чеки. Затем я подошёл к своему брату и сказал, что его отпускают.

— Я бы не хотел забирать тебя одного, — добавил я, — так как вы втроём попали в плен и вместе должны быть освобождены. Будет некрасиво, если я приеду с тобой, а их оставлю здесь. Тем более они надеялись на меня. Получится, что я не оправдаю их надежд. Как ты смотришь на то, что я на пару дней оставлю тебя здесь, пока не решу вопрос и по твоим товарищам?

Он ответил, что не против и проблем нет. В итоге я уехал домой без брата, но перед отъездом боевики сказали мне: если я приведу к ним хирурга, они отпустят всех пленных милиционеров.

Когда в местности Дача произошло первое боестолкновение с милицией, у боевиков, помимо пяти убитых, было семь человек раненых, а с медициной дела обстояли плохо. Среди них был и печально известный Олег — то есть Хабиб Абдулкеримов, он же Шатун, который получил довольно серьёзное ранение в ногу.

Здесь я хочу немного рассказать и о самих боевиках. Когда я ехал в Эчеда к Багавдину, мне пришлось остановиться у Хваршинского моста, так как прилетел вертолёт и начал обстреливать окрестности. На левом берегу реки у моста стоял пост боевиков, но в тот момент их на месте не оказалось. Вдруг из-под моста вылез боевик (темнокожий мужчина) и начал махать мне рукой, чтобы я бежал к ним под мост прятаться. А на Эчеда-майдане я познакомился с боевиком из Карачаево-Черкесии. Он признался мне, что тоже работает учителем, преподаёт в школе математику, а в рядах боевиков оказался потому, что летом, пока нет основной работы, нужно было как-то заработать для семьи.

Это я к тому, чтобы показать, какими разными людьми были эти боевики.
По приезде домой я обратился к своему другу — хирургу районной больницы Магомеду Хабибову. Рассказав ему, что от него требуется, я спросил, не побоится ли он взять на себя такую миссию.

Магомед ответил мне так:
— Шапи, если это нужно для дела, я и пешком пойду и сделаю всё как надо.

БАГАВДИН ИЗ САНТЛАДА - ИСПОВЕДЬ[18]

В 2013 году, когда я ездил за границу, у меня было намерение найти Багавдина и встретиться с ним. Мною заранее были составлены вопросы, которые я хотел задать ему. Несмотря на трудности, мне это удалось — мы встретились.

Я его знал хорошо: в прежней жизни часто сталкивались. Тогда он был молодым, а теперь постарел, и, как было видно, со здоровьем у него было не все хорошо.
Мы встретились как старые друзья. Говорили о прошлом и о былых делах. Я ему рассказал, что намереваюсь писать маленькую книгу об истории, и поэтому хотел бы задать пару вопросов.

Багавдин поддержал мои намерения. Сказал, что история — это хорошее дело, и согласился ответить на мои вопросы объективно и корректно.
Первый мой вопрос Багавдину:
— Как ты теперь видишь те события? Какую оценку дашь тому, что в 1998 году покинул Дагестан и перешел в Чечню? И всему тому, что после случилось с твоим участием?

Ответ:
— Теперь я сожалею о том, что, когда был вынужден покинуть Дагестан, перешел в Чечню. Я и мои соратники перешли туда, потому что надеялись на братьев-чеченцев, которые говорили, что они будут нам помогать.
А случилось ровно наоборот: большинство из тех, кто давал такие обещания, начали отстраняться от меня. Когда я намеревался туда перейти, умные и опытные люди говорили мне, чтобы я этого не делал.
Еще я сожалею о том, что, когда был в Гудермесе, объявил войну России и издал фетву, обязывающую мусульман Дагестана и не только переехать в Чечню, то есть совершить хиджру.

К сожалению, только после этого обращения я понял: в тот момент многим людям, которые намеревались сделать меня имамом, последовать за мной и поддержать меня, было суждено поменять свое мнение и «сдать назад». Тогда, в самый ответственный момент, они могли бросить начатое дело.
Только небольшое количество людей из моего джамаата согласились перейти в Чечню со мной. И сами чеченцы в нужный момент не оказали помощь. Так как мною уже была объявлена война и сделаны соответствующие обращения, отказаться и свернуть начатое уже было невозможно.

— Прежде чем сделать такие громкие заявления, я, оказывается, даже не подумал о том, какому большому и сильному государству объявляю войну, и что это вещь невозможная.

Вопрос: Как думаешь, если бы ты тогда не покинул Дагестан, что было бы лучше для тебя?

Ответ: С сожалением говорю: вместо того чтобы объявлять войну и уходить в Чечню, лучше бы я поехал куда-нибудь за границу и удвоил или утроил даават, призывая людей к исламу. Вот это было бы для меня лучше. Я не воин и плохо разбираюсь в войне. За все то время, что я находилcя в Чечне, я только один раз стрелял из оружия.

Дело было так. Однажды ночью по нам начали стрелять, и было непонятно, кто и откуда. У меня был автомат. Я направил его в сторону, откуда вели огонь, и выпустил одну пулю. Затем я задумался и, решив, что нехорошо зря тратить патроны, отложил оружие. Вот и все военные действия, в которых я участвовал!

Молодежи свойственно гореть желанием действовать, они мало думают о последствиях. Их героические мысли и готовность отдать жизнь за ислам обманули меня. Из-за того, что я не послушал людей, просивших меня подумать и не идти на поводу у эмоций, — вот из-за этого все и случилось.

Вопрос: Я знаю, что методика даавата — твоя и твоих сторонников — была чрезмерно жесткой, она не нравилась людям. Последователей суфизма вы называли мушриками, и к тем мусульманам, которые были не с вами, относились очень плохо. Если бы ты сейчас занимался дааватом, как бы ты это делал?

Ответ: Я никогда не говорил, что суфии — мушрики.

(Здесь Багавдин сказал неправду. Есть много примеров и свидетельств того, что Багавдин и его сторонники называли суфиев мушриками. Но сейчас было видно, что ученые Саудии «вправили ему мозги», и он перестал называть людей мушриками).

Багавдин: Когда занимаешься призывом, надо говорить всё как есть. И несмотря на то, нравится это людям или нет, нельзя переставать призывать их к религии Аллаха. У нас в Дагестане встречается много людей, которым не нравится призыв и которые противятся ему.

Вопрос: Когда ты был в Чечне, что помешало тебе и твоим людям, какая была причина не объединяться с силами Басаева и Хаттаба, а держаться обособленно? Ты сомневался в их искренности? Думал, что война, которую они ведут, была не ради Аллаха, а ради чего-то другого?

Ответ: Таких сомнений не было. Но точно знаю, что со стороны некоторых нечистоплотных политиков были попытки использовать нас и наши дела для достижения своих грязных целей.

Главной причиной держаться отдельно от Басаева и Хаттаба было нежелание многих моих сторонников находиться рядом с ними. Были арабы, которые помогали мне, но они делали некоторые вещи, не нравившиеся нам и противоречащие шариату. Еще они думали пользоваться мною и моими трудами, при этом управляя мной так, будто я лошадь, прицепленная к бричке. Я не привык так работать и терпеть такое отношение.
(Я не мог работать под кем-то и исполнять чьи-то приказания).

Как бы там ни было, теперь я думаю: было бы правильно, если бы я отошел от военных дел, оставив их им.

Вопрос: Тебя кто-нибудь надоумил или вынудил вторгнуться в Дагестан?

Ответ: Нет. Это было мое личное решение. Мы думали закрепиться в Цумадинском районе, объявив эту землю исламской, и так же, как это делали в те годы в Карамахи, заниматься мирным призывом. С этим были согласны и власти Дагестана.

Приехав к нам на Эчеда-майдан, министр внутренних дел Дагестана Адильгерей Магомедтагиров согласился с этим, но поставил единственное условие: чтобы мы ниже Хваршинского моста с оружием не появлялись. Думаю, у Адильгерея в этом была своя политика. Он, наверное, решил — то есть задался вопросом: раз председатель Госсовета Дагестана Магомедали оставил своих даргинцев в Карамахи и Чабанмахи жить как они хотят, чем аварцы хуже? Пусть они тоже создают себе где-нибудь что-нибудь подобное.

И люди говорили, что председатель Госсовета Дагестана, даргинец Магомедали, не трогает жителей Кадарской зоны, потому что они даргинцы, хотя те тоже были вооружены и создали свой шариатский анклав.

Превращению нашего мирного призыва в военные действия послужила вот такая причина. Когда мы были в Усман-Юрте, там находился один араб, которого звали Абу Джафар; говорили, что он не ладит с Хаттабом. Видно было, что он человек смелый и порядочный. Мы решили принять его в наши ряды и забрать с собой. Таким образом, с группой наших товарищей, которые ушли в Цумаду, оказался и он.

 Как-то раз я ездил по делам в село Кванхи, а когда возвращался обратно в Урус-Мартан, в пути меня встретили депутаты Народного собрания Дагестана Абдулазиз и Газимагомед из Гимры.
(Багавдин рассказывал мне еще про одного человека, но я его имя забыл).

Они мне сказали: если я захочу, они могут без каких-либо проблем отвезти меня в Дагестан и в Цумаду к своим людям. Как было известно, они были вхожи во властные структуры, и у них имелись депутатские удостоверения. Я согласился, и в тот же день на их машине мы приехали в Кизилюрт. По пути было очень много постов, но их машину пропускали без проверок.

Переночевав в Кизилюрте, на следующий день мы поехали в Цумаду. База наша была в хуторе Хвайнихунда. Когда мы доехали до Хваршинского моста, был уже поздний вечер, стемнело.

Чтобы попасть в Хвайнихунда, мы должны были переехать этот мост. После того как мы его проехали и ушли вперед, в зеркале заднего вида автомобиля вдруг отразилась линия из красных огней — это были машины, которые ехали со стороны Эчеда-майдан в сторону Агвали.

По всему было видно, что машины ехали с выключенными фарами, маскируясь. Но стоп-сигналы, которые загорались при торможении, отключить забыли, и это их выдавало. Это было смешно и похоже на поведение страуса, который в момент опасности сует голову в песок и думает, что опасность миновала.

Не было сомнений: машины принадлежали моим соратникам, поэтому мы развернулись и решили их обогнать. Нам пришлось поспешить, и первую машину их колонны мы обогнали у моста через реку Саситлинка. Мы ее остановили, после чего встали и другие машины. И действительно, это оказались мои люди, которые рассказали, что едут захватывать Агвали.

«Некоторые работники местного РОВД ждут нас и готовы перейти на нашу сторону, а среди местных чиновников есть люди, готовые поддержать нас», — сказали они.
Я просил их не делать этого, объясняя тем, что, во-первых, мы в Цумаду пришли не воевать, а во-вторых, даже если это и так, у нас недостаточно людей. На эту мою просьбу араб Абу Джафар отреагировал словами: «Не мешай нам!» Его поддержали и другие командиры.

Видя, что они не соглашаются со мной, я попросил подождать хотя бы два-три дня. «За это время, — объяснял я им, — мы сможем пополнить свои ряды дополнительной силой из Чечни и попросим поддержку у других наших сторонников».

Говорили мы долго и в доказательство своей правоты приводили друг другу много разных доводов. И все-таки мне удалось убедить их вернуться.

Так прошли три дня, но мы ни с какой стороны не дождались никакой помощи. Видя, что просить и дальше ждать бесполезно, поздно ночью первого августа Абу Джафар приказал выступить. Вместе со всеми выехал и я.

И, как известно, власти Цумадинского района «очень хорошо» встретили нас. Рядом с селом Кучали, в местности Дача, был милицейский пост. Оказывается, в Агвали знали, что мы идем, и выше этого места, на холме, поставили пулеметчика. Также солдатами Вооруженных сил России усилили пост, расставив их в разных точках вокруг него.

Во время вооруженной стычки, которая случилась между нами, из наших было убито пять человек, а с другой стороны, насколько я знаю, трое. Нам оставалось только отступать. Три наши машины также остались на месте, так как пришли в негодность.

А на следующий день из-за обстрела с вертолетов МО России в нашем лагере в местности Эчеда-майдан погибли еще четверо наших товарищей. Вскоре, похоронив их там же на Майдане и долго не задерживаясь, через горы Сильди и Гакко мы ушли в Чечню.

Думаю, в этом деле и в том, как оно завершилось, есть много не только отрицательных, но и положительных моментов. Из числа последних можно назвать то, что я случайно встретил их идущими ночью 29 июля на Агвали и смог уговорить вернуться. Если бы они в ту ночь дошли туда и осуществили задуманное, могла бы завариться такая каша, которая привела бы к разрушению села и гибели многих людей — и мирных, и немирных. Горький привкус и плохие отзвуки от этого остались бы еще надолго.

Я иногда думаю и никак не могу найти ответ на вопрос: кем был на самом деле араб Абу Джафар и как он оказался в наших рядах? Есть подозрение, что он был внедрен к нам и вскоре по воле Шамиля Басаева и Хаттаба стал нашим командиром. Как бы там ни было, именно этот человек стал главной причиной того, что наши люди с оружием в руках пошли на Агвали.

Вопрос: По какой причине ты оставил джихад? Что ты скажешь про слухи о том, что ты убежал, бросив начатое?

Ответ: Я не убежал и не оставил джихад. Просто отошел в сторону, и тому было несколько причин. Для войны и руководства военными делами нужно хорошее здоровье. Меня все время беспокоила спина, поврежденная еще в детстве.

Еще и соратники мои, которые вроде бы пошли за мной и были рядом, во многих делах меня не слушались. И очень мало было людей, готовых с оружием в руках выйти на джихад. Не хватало оружия и боеприпасов. Мы не могли достать денежные средства для обеспечения хотя бы самого необходимого.

Прежде чем оставить свой пост, я объявил об этом соратникам и сказал, что они могут выбрать себе другого амира. В самом начале марта 2000 года я покинул территорию Чечни и до мая скрывался в Дагестане. После этого, используя загранпаспорт, который был изготовлен на имя другого человека еще во время моего пребывания в Чечне, я покинул Россию.

(В этом месте я сказал Багавдину, что, хоть он и оставил пост амира, в Дагестане есть люди, которые все еще считают его своим лидером, до сих пор уважают и почитают его).

Вопрос: Сейчас здесь, за рубежом, у тебя есть большие возможности заниматься призывом. Почему ты этого не делаешь? По какой причине? За себя боишься или беспокоишься за своих родственников, которые остались в России, думая, что они могут пострадать?

Ответ: Для призыва тоже нужно здоровье и молодецкий дух. Есть еще одна важная причина: я сейчас работаю над арабско-русским словарем. Эта работа отнимает у меня много времени и сил.

P.S. С Багавдином мы говорили еще много о чем. На мой взгляд, в его речи не было ни одного слова, к которому можно было бы придраться или за которое его можно было бы упрекнуть. Было видно, что он сожалеет о всем том, что случилось, и, что самое важное, — о том, что объявил России военный джихад.
[1] Магомедов Абдурахим Омарович (1943–2018). Исламский проповедник, писатель и теолог. Известен своими исламско-проповедническими книгами, а также как переводчик Священного Корана на аварский язык.
[2] Багаутдин Магомедович Кебедов (Магомедов). Дагестанский религиозный деятель, один из идеологов северокавказских исламистских вооруженных формирований. Объявлен в федеральный и международный розыск по обвинению в вооруженном мятеже и участии в незаконных вооруженных формированиях.
[3] Саидмухаммад Хасмухаммадович Абубакаров (1959–1998). С 1996 по 1998 год — муфтий Дагестана. В 1998 году погиб в результате совершенного теракта.
[4] Ахмад-Кади Ахтаев (авар. АхIмад-Къади Ахтаев; 1942, Кудали, Дагестанская АССР — 1998, там же). Один из духовных лидеров умеренного крыла северокавказских салафитов, амир «Исламского движения Кавказа», председатель Всероссийской исламской организации «Аль-Исламия» и председатель Исламской партии возрождения.
[5] Исламская партия возрождения. Первая политическая организация мусульман России, существовавшая в 1990–1994 годах. Учредительный съезд прошел в Астрахани, собрав около 250 делегатов и 100 гостей. Лидером был избран Ахмад-Кади Ахтаев.
[6] Ангутаев Ангута Омарович (Аюб Астраханский). Один из лидеров ваххабитского движения Дагестана. 1960 г. р., уроженец с. Кванада Цумадинского района. Проживал в Астрахани и возглавлял наиболее радикальное и непримиримое крыло ваххабизма — «такфиритов». Пользовался поддержкой выходцев из Цумадинского и Ботлихского районов.
[7] Хасбулат Ниматуллаевич Хасбулатов, он же Хасбулат Губденский (дарг. Хасбулатхъала НигIматуллагьла Хасбулат; род. 1948, Губден, Ленинский район, ДАССР). Лидер дагестанской религиозной организации «Джамаатуль муслими» («Мусульманское общество»). Активный участник политической жизни Дагестана в 1991–1992 годах.
[8] Шамиль Салманович Басаев (чечен. Баси Салман Во; Шамиль), он же Абдаллах Шамиль Абу-Идрис (14 января 1965, Ведено — 10 июля 2006, Ингушетия). Чеченский террорист, деятель самопровозглашенной Ичкерии. Организатор ряда терактов на территории России. Известен захватом в заложники пациентов и медперсонала больницы в Будённовске в июне 1995 года. США, ООН и Евросоюз внесли Шамиля Басаева в списки террористов.
[9] Амир ибн аль-Хаттаб (настоящее имя — Самер Салех ас-Сувейлем; араб. ;;;; ;;;; ;;; ;;;; ;;;;;;;;). Известен под прозвищем «Черный Араб» (14 апреля 1969 — 20 марта 2002). Арабский террорист, наемник, полевой командир родом из Саудовской Аравии. Один из руководителей вооруженных формирований самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия на территории РФ в 1995–2002 годах, сторонник создания в Чечне исламского государства. Проповедовал идеи салафизма и религиозной «священной войны» (джихада), практическим воплощением которых занимался и до Чечни, участвуя в боевых действиях на стороне исламистов в Афганистане (1987–1992) и Таджикистане.
[10] Адалло Магомедович Алиев. Аварский поэт, прозаик, публицист. Один из заместителей Шамиля Басаева в «Конгрессе народов Ичкерии и Дагестана». Был осужден за участие в незаконных вооруженных формированиях.
[11] Адильгерей Магомедович Магомедтагиров (1 ноября 1956, с. Гонода — 5 июня 2009, Махачкала). Российский деятель органов внутренних дел. Министр внутренних дел по Республике Дагестан с 22 мая 1998 по 5 июня 2009 года. Генерал-лейтенант милиции. Герой Российской Федерации (2009, посмертно).
[12] ШАД — Шура алимов Дагестана. Объединение религиозных деятелей и лидеров мусульман Дагестана, практикующих суфизм, но оппозиционных официальному муфтияту. Образовалось в 1998 году как реакция на решения властей и сразу заявило о себе призывом ко всем течениям ислама оставить взаимную вражду и объединиться.
[13] Тупалиев Омар Магомедович. Аварец. Советник президента РД, полковник милиции. С 2000 по 2004 год возглавлял ГОВД Хасавюрта. До этого (с 1994 года) был начальником линейного отдела внутренних дел международного аэропорта Махачкала. Избирался депутатом Народного собрания РД от Цумадинского района. Кандидат юридических наук.
[14] Идрис Исрапилов (1940–2010). Известный в Дагестане алим, родился в селе Эчеда Цумадинского района, проживал в Махачкале. Имел среднее светское и высшее духовное образование; владел аварским, русским и арабским языками. Шейх накшбандийского тариката. Был известен тем, что выступал против разделения мусульман. Мечеть на улице Малыгина, где имам вел проповеди, посещали как суфии, так и салафиты; Исрапилов призывал последователей обоих течений к примирению.
[15] Муртазалиев, Сагид Магомедович (авар. Саг;ид Муртазг;алиев; род. 11 марта 1974, Махачкала) — российский и украинский борец вольного стиля. Чемпион Олимпийских игр 2000 года в Сиднее, чемпион мира 1999 года, чемпион Европы 2000 года, чемпион России, победитель Красноярского турнира имени Ивана Ярыгина 1999 года, победитель Игр доброй воли 1998 года. Заслуженный мастер спорта России. По национальности — аварец. Депутат Народного собрания Республики Дагестан. С 2010 по 2015 год возглавлял отделение Пенсионного фонда России по Республике Дагестан. Находится в международном розыске по подозрению в совершении тяжких преступлений.
[16] Омаров, Магомед Омарович (15 июня 1947, Мекеги, Дагестанская АССР — 2 февраля 2005, Махачкала, Дагестан) — советский и российский деятель органов внутренних дел, генерал-майор милиции. С 1996 по 2005 год — заместитель министра внутренних дел по Республике Дагестан — начальник милиции общественной безопасности. Герой Российской Федерации (2005, посмертно).
[17] Хутор за селом Кучали — населенный пункт (хутор), расположенный на автомобильной дороге Агвали — Шаури — Кидеро, в полутора километрах от Агвали.
[18] Из воспоминаний Абдурахима из Саситли.

#Исмаил Газимагомедов.
2024 год.
с. Кеди - Бабаюрт