Рассказы 1985 г

Однажды, когда я раскрыл стенной шкаф, с его верхней полки мне на голову свалилась папка с туго завязанными тесемками. Раскрыв ее, я обнаружил пачку машинописных листов; это были рассказы, написанные мною в 1985 году, когда моя рука впервые «потянулась к перу». Я их перечитал, и обсудил с Александром Астаховым; вот они.

I. Речка
В воспоминаниях моего детства речка занимает совершенно особое место. Не то, чтобы я много проводил на ней времени – речка была далеко, ходить к ней без взрослых не разрешалось, а мои родители в те послевоенные годы могли себе позволить такую прогулку лишь изредка. Была для меня речка совершенно особым местом, куда душа постоянно стремилась, как к источнику только ей присущей услады; каждая встреча с речкой рождала чарующие, фантастические впечатления
Что же представляла собой наша речка? Она незаметно выступала из леса, цепочкой  глубоких бочагов шла вдоль опушки, потом наполняла собой небольшое поросшее камышом болото, и, миновав железнодорожный мост, вьющейся лентой  ложилась в небольшую пойму, окруженную полями. Поэтому речка  представала в двух ипостасях: лесная речка и речка полевая. Лесная была мрачноватой, задумчивой и торжественной. Затененные наклонившимися  к воде елями, бочаги ее были, как черное стекло, и только подойдя к самому берегу, можно было увидеть сквозь чистую неподвижную воду розовое глинистое дно и густые буро-зеленые водоросли. Отражения елей и просвечивавшие водоросли, перемешиваясь, создавали ощущение пучины, из которой вдруг может появиться какая-нибудь нечисть. Впечатление сказочности усиливалось многочисленными корягами, чьи выступающие из воды части напоминали рыла диковинных зверей.
В нескольких местах через лесную речку были сделаны простейшие переправы: срубали ель  и валили ее поперек русла. Усевшись на этом мостике, можно было смотреть  в воду, на свое отражение в ней, маячившее на фоне голубого неба, иссеченного вершинами елей. Все здесь было полно очарования: и слабый запах пресноводных водорослей, и ощущение прохлады и свежести, исходившие от воды, и тишина – свидетельство какой-то особой, потаенной жизни, которой жила речка.
Совсем другое лицо имела речка полевая. В моей памяти она существует жарким июльским полднем, цепочкой зеркал лежащая в зарослях ракиты.  Слева от нее – зелень заливного луга; справа – высокий берег со склоном, поросшим мелким березняком, а наверху – несколько старых плакучих берез. Вся речная долина пронизана ярким, изобильным светом, местами отраженным водою маленьких уютных плесов. Когда смотришь вдаль, куда убегает речка, видишь некое волнение нагретого зноем воздуха; и далекое поле, и зеленая полоска леса как бы мерцают, отвечая вибрирующей голубизне поверхности воды. Мириады стрекоз, то зависают неподвижно в воздухе, то с легким потрескиванием проносятся мимо. Я не помню пения птиц, плеска воды, или каких-либо других звуков, ибо при воспоминании о речке в моей памяти появляется гимн, - неопределенный, но радостный и ликующий, наполняющий душу ощущением полного и недостижимого счастья.
Прошло детство, наступила юность. Детское непосредственное восприятие речки исчезло, но интерес к ней не пропал. Пришло увлечение грибной охотой, и, совершая все более  далекие походы в наш лес, я наносил на карту своей памяти весь путь нашей речки и, наконец, дошел до ее истоков – обширного лесного болота, заросшего высокой – выше пояса – осокой и рассеченного островками густой лиственной поросли. А потом, когда весь путь речки был исследован до каждого омута, до каждой склонившейся  к воде березки, речка стала ориентиром и, так сказать, темой всех моих походов в лес.
Да, я менялся. Менялась и речка. Ближайший совхоз нуждался в водохранилище  для полива капустных полей, и речку перегородили плотиной. На месте полевой речки разлился вытянутый узкий и местами довольно глубокий пруд. В жаркий летний день на его высоком берегу собиралось все окрестное население. Здесь я научился плавать. Детское поэтическое восприятие полевой речки испарилось, да и сама речка стала неузнаваемой. Березовую рощицу на высоком берегу вырубили, осталось лишь несколько самых больших берез. Ракиты погибли из-за подъема воды. Извилистая линия речки, ее плесы и перекаты – все скрылось из глаз. Но занявший их место пруд  дарил новые утехи – ощущение силы и уверенности пловца, покоряющего стихию.
Менялась и лесная речка. Ее тоже зачем-то перегородили плотиной, и появился пруд на опушке леса. Залитые водой деревья высохли, их серебристые остовы внесли диссонирующую минорную ноту в ставший благодаря пруду более красочным пейзаж. Вблизи берегов воду покрывала ряска, с наветренной же стороны поверхность воды была чистой, и в хорошую погоду отражала голубизну неба и бегущие по нему облака.
Мне вспоминается солнечный июльский день, когда мы с женой и четырехлетней (о, как жестоко в своей необратимости быстротекущее  время) дочерью пошли в лес. Проходя мимо пруда, мы увидели у берега небольшой плот. Вооружившись длинной палкой, и пользуясь ею, как шестом, мы совершили небольшое путешествие к противоположному берегу. День этот остался в памяти ярким красочным пятном с ощущением радости и полноты жизни.
…А потом  в судьбе речки произошел крутой перелом; пришла беда. Точнее, предпосылки роковых изменений создавались давно. В конце пятидесятых за нашим лесом, примерно в десяти километрах, построили крупный свиноводческий совхоз. Об очистных сооружениях тогда и не думали, и все сточные воды свинофермы попадали в лес, и через несколько лет достигли речки, и наша речка умерла…
Теперь, когда, задыхаясь от смрада, подходишь к речке, то видишь неподвижную, покрытую серой пеной поверхность воды. Никто в ней жить не может, - только камыш, с каждым годом все пышней разрастаясь, старается скрыть погибающую речку от глаз.
Несколько лет назад я пошел на прогулку, и, почти неосознанно устремился к речке, - к тому месту, где на высоком ее берегу осталась последняя из старых плакучих берез. День был прохладный, безветренный. Круто вниз уходил заросший травою склон, а дальше простиралась спокойная, гладкая, свинцового цвета поверхность воды, окаймленная зарослями осоки и камыша. Сюда, наверх, не доходил гнилостный запах, грязную пену можно было не заметить, и разлившаяся речка, хотя и выглядела мрачновато, но красиво и величественно вписывалась в пейзаж.
Да, речка моего детства безвозвратно канула в прошлое; неповторимый ее образ существует лишь в моей памяти, и он исчезнет вместе со мной.
Но жизнь не кончается, приходят новые поколения, и я уверен, - найдется хотя бы один человек, для которого вот эта изувеченная, поруганная речка будет тем же, чем для меня – речка моего детства, человек, который в своих воспоминаниях, как высшую ценность, будет хранить образ ее трагичной и печальной красоты.
                1985 г.

Комментарий  Александра Астахова
Невнятица какая-то; невозможно даже определить жанр этого текста.
Если это – экологический памфлет,  то у него должна быть другая концовка. Кроме того, не понятна позиция автора: он против сооружения плотин на малых реках, или, как советские чиновники, готов признать «рекреационный потенциал пресноводных водохранилищ?»
Если это – символическое жизнеописание рассказчика (Детство, Юность, Зрелость, Старость), то сведение жизни к четырем незначительным эпизодам выглядит  очень уж радикально.
 Если это – философский текст об относительности эстетических оценок, то приведенная в нем аргументация – очень слаба.
Какова же в рассказе центральная мысль? Неужели констатация особой ценности  водной поверхности в  пейзаже?

Комментарий Олега Сенатова
Описание полевой речки явилось моим первым прозаическим художественным текстом. Позже я его расширил в пространстве и во времени, добавив лесную речку и исторический очерк.
Двадцать пять лет спустя, взявшись за перо уже всерьез,  я включил в  автобиографический цикл стихотворение в прозе о полевой речке, очерк об обнаружении в лесу ее истока и  эпизод с плотом. Высказанное в рассказе суждение о ностальгической ценности, каким бы он ни был, антуража  раннего детства, я тоже использовал в одном из произведений. Так что все мало-мальски ценное, что попало  в неудачный рассказ «Речка», было мной утилизировано, за исключением описания  лесной речки.
 Чтобы ничего не пропадало, я написал еще один рассказ.

«Ласточка»

Наши семейные походы в лес начинались с пересечения реки Учи в ее верхнем течении, где она, выйдя из леса, в котором находится ее исток, протекает вдоль его опушки.
Речка выглядела мрачноватой, задумчивой и торжественной. Затененные наклонившимися  к воде елями, бочаги ее были, как черное стекло, и только подойдя к самому берегу, можно было сквозь чистую неподвижную воду увидеть розовое глинистое дно и густые буро-зеленые водоросли, среди которых, извиваясь, плавали пиявки. Отражения елей, смешиваясь с видимыми на просвет водорослями, создавали впечатление пучины, из которой вдруг может появиться какая-нибудь нечисть. Ощущение сказочности усиливалось многочисленными корягами, чьи выступающие из воды части напоминали рыла диковинных зверей.
На перекате между двумя бочагами была сделана переправа: высокая ель была подрублена ровно так, чтобы она упала поперек русла. Усевшись на этом мостике, можно было смотреть  в воду, на свое отражение в ней, маячившее на фоне голубого неба, иссеченного вершинами елей. Все здесь было полно очарования: и слабый запах пресноводных водорослей, и ощущение прохлады и свежести, исходившие от воды, и тишина – свидетельство какой-то особой, потаенной жизни, которой жила речка. И не приходило даже мысли, чтобы в нее окунуться: - а вдруг туда затянет, и не вернешься!
Поболтав в воде ногами, я вылезал на бревно, чтобы,  перейти на противоположный берег. Так как никаких перил не было, необходимо было балансировать на выпуклой поверхности ствола. Мне это давалось с немалым трудом: разведя руки в стороны, я переступал мелкими шажками, то и дело замирая; я боялся упасть в пучину.
- Не бойся – говорила мне мама – бери пример с меня!
И, выйдя на середину бревна, она «делалась ласточкой»: слегка согнув в колене правую ногу, раскинув руки в стороны и наклонив туловище вперед до почти горизонтального положения, она, распрямив до предела, вытягивала назад левую ногу. В этой позе мама стояла не меньше минуты; несмотря на то, что фигура тридцатипятилетней женщины уже была тяжеловата, выглядела она спортивно и красиво.
Я люблю  вспоминать маму «ласточкой» на бревне, перекинутом через речку.
                Июнь 2025 г.

II. Третий звонок
Это было большое овальной формы зеркало в массивной оправе из мореного дуба. Я нашел его, когда разыскивал что-то на чердаке нашего старого загородного дома, куда несколько поколений жильцов складывали поломанные, вышедшие из моды, или просто ненужные вещи.
Обтерев рукавом пыль, я посмотрел в желтоватый овал, тускло мерцавший в скудном свете, сочившемся из слухового окна. Из него на меня уставилось грустное, изборожденное глубокими морщинами, старческое лицо. Обширную плешь обрамляли всклоченные седые волосы. Мне стало не по себе. Неужели это я? Что со мной произошло? Когда я отправлялся на чердак, мне было всего тридцать четыре года. В растерянности провел я ладонью по лицу и голове. В то время, как старик синхронным движением погладил плешь, я с облегчением почувствовал под пальцами густую шевелюру. И морщин таких на лице нет. Может быть, это - тень моего далекого предка, чудом перенесшаяся в настоящее? Портретное сходство очевидно. Такой же, как у меня, нос, только  в крупных порах, и с синеватым отливом. Глаза тоже вроде мои, хотя тусклые и выцветшие. Вглядевшись, под запавшим беззубым ртом на плохо выбритом подбородке я увидел две родинки. Губчатые, насквозь проросшие пучками седой щетины, это были все те же явно мои родинки. Теперь не было никаких сомнений, что в зеркале я вижу свой облик, вижу себя таким, каким буду много лет спустя. Возможность заглянуть в будущее заинтересовала меня.  Я попытался рассмотреть за плечами старика фон, но изображение в зеркале было подернуто патиной, и все, кроме его лица тонуло в дымке, и была видна лишь слабая игра света и тени в уходившей в бесконечность пустоте.
Бросив последний взгляд на белевшее в полумраке отражение, я нашел какую-то полуистлевшую тряпку, кажется, скатерть, завернул в нее зеркало, и спрятал сверток  за стропилом кровли.
С того дня я стал относиться к жизни по-иному. Раньше мне казалось, что времени впереди бесконечно много, и я еще все успею. Теперь же я зримо почувствовал пределы своего существования и понял, что надо спешить. Раньше я только готовил себя для будущих дел и думал лишь о развитии в себе необходимых качеств. Теперь, когда грянул первый звонок, напомнивший о скоротечности жизни, я поставил перед собой определенные цели и связал их выполнение с конкретными сроками. В потоке жизни, захлестнувшей меня,  я редко вспоминал о спрятанном на чердаке зеркале, и только в трудные минуты, чтобы подхлестнуть себя, вызывал в памяти печальный образ старика.
Прошло больше десяти лет с того памятного дня, и у меня начали появляться первые сомнения в том, что осуществимость жизненных планов зависит только от нашей целеустремленности и энергии. Безграничная уверенность в себе стала сменяться скепсисом, обозначились довольно узкие пределы моих возможностей, мир предстал ограниченным. Это изменившееся восприятие жизни порой порождало задумчивость, и вот, однажды в таком состоянии задумчивости я забрел на чердак и извлек из тайника сверток с зеркалом. Подойдя к слуховому окну, я развернул сверток и вгляделся в появившийся в зеркале образ. Я отпрянул, поразившись произошедшей за эти годы переменой. Грудь старика впала; лысая, покрытая седым пухом, голова  мелко дрожала. Кожа на худом лице собралась глубокими складками; из-под кустистых бровей с выражением тоскливой муки смотрели белесые, слезящиеся, выпученные глаза.  Но, несмотря на явный контраст с моим настоящим тогдашним обликом, а я привык считать себя выглядящим моложе своих сорока пяти лет, по неуловимому сходству выражения и черт лица было совершенно очевидно, - дряхлый старик в зеркале, и я – это один и тот же человек, две ипостаси одной и той же личности. Долго не мог я оторвать взгляда от зеркала. Сердце сжалось от жалости к себе, в душе угнездился страх за эту бренную плоть, такую жалкую и уязвимую. Когда я снова заворачивал и прятал в тайник зеркало, мне казалось, что я услышал второй звонок, прозвучавший властно и недобро.
Так начался третий этап моей жизни, когда я научился бороться за поставленную цель, даже не веря в возможность ее достижения. Каждый день приносил новые разочарования; на дереве надежд, некогда  пышном, остались лишь  редкие пожелтевшие листья. Я все время помнил о старом зеркале, спрятанном на чердаке, но у меня не хватало смелости, чтобы пойти и заглянуть в него, проверить, что сталось с тем стариком, который был мной. И вот настал день, когда, стараясь в своих попытках куда-то пробиться, и натыкаясь на препятствия, я перепробовал, как мне показалось, все возможности, и увидев, что они упираются в глухие тупики, почувствовал себя, как в каменном мешке. Тогда я снова поднялся на чердак, вынул из тайника и развернул старое зеркало. Когда я в смертной тоске и с замирающим сердцем посмотрел в него, то старика там уже не было, была лишь слабая игра света и тени в уходящей в бесконечность пустоте.
                1985 г.

Комментарий Александра Астахова
 Не научившись толком писать ни в одном из традиционных жанров, автор с гонором первооткрывателя ринулся в жанр «фэнтези», выбрав  для подражания «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда.
К этому жанру, как правило, обращаются, чтобы открыть что-то новое, обозначить непривычное. Что в этом рассказе нового? Что все мы смертны? Тоже мне новость!
И высказана она в беспомощной форме: рассказ  наводнен пустыми словами; автор не прошел мимо ни одного литературного штампа, ни одной избитой мысли.

Комментарий Олега Сенатова
В начале 80-х, начитавшись Хулио Кортасара, я просто бредил жанром «фэнтези», тем более, что меня интересовали переносы туда-сюда вдоль временной оси. Главные огрехи данного рассказа связаны с тем, что для обозначенной в нем темы я был слишком молод; я тогда и не предполагал, что главная неприятность процесса старения состоит не в физическом, а в умственном упадке. Сейчас, обретя компетентность в этом вопросе, я бы такого рассказа не написал. Пусть он останется в таком виде, как свидетельство ошибки молодости.

III. Совершенство красоты
Дом был еще не достроен, когда около террасы посадили четыре кустика декоративного винограда. Молодые хозяева дома представляли себе, как через несколько лет их семья в жаркий полдень отдыхает на террасе в прохладной тени, отбрасываемой его живой зеленой стеной. Но слабые растеньица в течение многих лет, как ни старались, не могли оправдать надежд хозяев дома. В иные годы слабые плети, вьющиеся вдоль вертикальных проволочных струн, достигали карниза террасы, но в годы, следующие за ними, виноград не выдерживал суровой зимы, и тоненькие зеленые ростки весной начинали с исходных позиций свой долгий  и мучительный путь наверх. А дом, весь желтый от свежей древесины, оставался не защищенным от жаркого летнего солнца, и его обитатели сетовали на отсутствие зелени, и мечтали о прохладной тени декоративного винограда, который ведь разрастется же когда-нибудь!
Проносились годы, шли десятилетия, муж и жена приобретали положение и солидность, выросли и становились взрослыми дети. Изменялись сад и дом. С южной стороны вытягивались к небу березы. У восточной стены подрастали ели, некогда принесенные из леса саженцами высотой в два вершка. Разрастался понемногу и декоративный виноград.
Однажды выпал особенно теплый год. После ранней и дружной весны настало жаркое лето, за ним последовала теплая осень, и стебли винограда достигли карниза террасы, и зацепились  за него своими цепкими, как птичьи коготки, усиками. С этого года виноград почувствовал себя увереннее. Его молодые побеги  поползли по крыше и по фронтону террасы. Вскоре терраса со всех сторон  была укрыта плотной зеленой завесой, и на ней стало свежо и прохладно в любую жару. А виноград, не останавливаясь, продолжал осваивать новые пространства дома. Сильные и энергичные зеленые стебли двинулись по крыше дома, карабкались вдоль стен, в то время, как их братья ползли вдоль фундамента, пуская тут и там все новые корни, и из них появлялись все новые и новые ростки. И вот уже южная и западная стены дома увиты ковром из плетей винограда, ярко-зеленых летом и карминно-красных осенью, и это – лучшее его украшение, символ близости к природе, отрада для глаза и для души. По утрам с востока на дом отбрасывают тени красавицы – ели, а дневное солнце смягчается кисеей нижней листвы сильно подросших березок. В доме кипит жизнь; зрелые родители и их взрослые дети полны оптимизма и планов на будущее; дом все время подновляется, достраивается и перестраивается, и тогда приходится на время бережно отделять плети декоративного винограда, а потом, после окончания работ, снова его закреплять на стенах и карнизах дома. Но виноград уже не нуждается в заботе. С каждым годом его заросли становятся все гуще и мощнее. Вьющиеся стебли захватили все карнизы дома, и роскошными портьерами прикрывают окна  на первом и втором этажах. В некоторых местах стены дома полностью скрылись за густой листвой, а контуры террасы с трудом угадываются в мощной чаще разросшегося винограда. Солнечный свет с трудом пробивается сквозь зеленую стену, и мелкой россыпью бликов скупо ложится на пол, создавая неповторимую игру света, искрясь и переливаясь при каждом дуновении ветра. В густых зарослях винограда вьют свои гнезда  птицы, и сидя на террасе можно слушать их пение, хлопанье крыльев и писк птенцов.
С течением времени, приобретая все большую мощь и силу, виноград становился коварным и недобрым. Он так оплел террасу, что ни один солнечный луч не мог проникнуть сквозь его заросли, а, чтобы войти на нее снаружи, нужно было наклониться и отвести в стороны живые зеленые занавески. Молодые побеги винограда стали проникать и в комнаты, используя для этого малейшие щели в стенах, полах и потолках дома. Чтобы облегчить себе путь, стебли напрягались и расширяли щели, поэтому тихими ночами было  слышно слабое потрескивание древесины. Плети винограда начали увивать внутренние стены дома, придавая ему новую грустную прелесть. Тихими теплыми вечерами, при открытых настежь окнах легкий ветерок, проникая в комнаты, шевелил побеги винограда, и он, казалось, нашептывал обитателям дома, что, мол, никогда раньше здесь не было так красиво, никогда они не были так близки к природе. Им  даже не могла придти в голову мысль о том, что надо остановить победное шествие винограда по дому, чтобы себя от него защитить. Напротив, появление каждого нового стебля приветствовалось; ему старались не нанести  никакого вреда. Обильные заросли винограда препятствовали любой перестройке дома, затрудняли его ремонт, поэтому хозяева дома старались ничего не менять и обходиться самыми минимальными починками.
Вытянулись посаженные у восточной стены ели. Их мохнатые ветви раскинули свой шатер над домом, прикрывая его от ветров и ливней. А березы разрослись и стали плакучими. По контрасту с буйным ростом деревьев дом, казалось, все больше врастал в землю. Он стал похож на небольшой холм, зеленый летом и карминно-красный осенью. Каждый год все гуще становилась  виноградная поросль, придавая дому новую прелесть и благородство, и ветшали его стены, и все меньше звуков человеческой жизни, которые всегда нарушают впечатление совершенства красоты, доносились вовне.
                1985 г.

Комментарий Александра Астахова
От этого рассказа так и разит декадансом начала двадцатого века в его приторно-слащавом изводе. В глаза бросается сугубая вторичность текста; тут аллюзии и на “Attalea princeps” Всеволода Гаршина, и на «Странную орхидею» Конан-Дойла. Даже не декоративный виноград, а развесистая клюква!

Комментарий Олега Сенатова
В основу рассказа положены действительные факты, многократно утрированные. Идея упадка проиллюстрирована  на новом материале; этим рассказ и интересен. Конечно же, текст можно было бы ужать, сделав его более динамичным, но тогда пришлось бы изменить время его написания на нынешнее; - нет, лучше оставим 1985 год.
Следует, однако, сменить рассказу название: - пусть вместо «Совершенства красоты» будет «Декоративный виноград».
                1985 г.

IV. Картина

Картина висела в одном из дальних залов музея, где не было обычной толчеи, и куда лишь время от времени забредал случайный посетитель, окидывал рассеянным взглядом ничего ему не говорившие полотна, и сразу уходил. Это был пейзаж, изображавший загородную усадьбу тихим солнечным сентябрьским вечером. Прямо перед вами расстилалась спокойная гладь пруда, нарушаемая едва заметной рябью. Закатное солнце освещало густой парк на противоположном берегу пруда, и отражения группы берез позолотили поверхность воды, придав ей теплый, мягкий колорит. Сразу за прудом начинался подъем, поросший липами и дубом, а на его вершине белела небольшая деревянная беседка. От этого пейзажа исходила такая умиротворенность, такой призыв к тихому счастью, что я уже не мог далеко уйти от картины, - как бы попал в поле ее притяжения, и только все отыскивал точку, наиболее удобную для ее осмотра. Если я подходил к картине слишком близко, взгляд упирался то в одну, то в другую деталь, ощущение перспективы пропадало, а вместе с ним исчезало и ощущение реальности изображаемого. Стоило же отойти слишком далеко, и ты уже смотрел на этот пейзаж как бы извне, взглядом постороннего незаинтересованного зрителя. Но была одна точка, один очень точный ракурс, когда эффект присутствия становился фантастически полным; зритель как бы оказывался в пространстве картины. И вот, на исходе того декабрьского дня, когда за окном уже сгустились сумерки, я стоял, как завороженный, перед картиной, и ничего не видел, кроме легкой ряби на поверхности пруда, желтых березок на противоположном его берегу, и беседки, освещенной лучами заходящего солнца. Вдруг поднялся ветерок; от пруда повеяло прохладой, и … я шагнул к его берегу. Тишина нарушалась лишь шорохом листвы на верхушках деревьев и доносившимися издалека звуками фортепиано. Раздвигая ветви кустарника, я начал обходить пруд справа, чтобы выйти к беседке. Вскоре я набрел на тропинку, которая, пропетляв между деревьями, довольно круто устремилась вверх по склону холма. Через несколько минут хода слева, сквозь кроны деревьев начали проглядывать белые колонны беседки. Еще несколько шагов, - и вот я стою у беседки посреди небольшой поросшей травой поляны. Здесь еще ощущается тепло ускользающего солнца; из густой травы доносится стрекотание кузнечиков. Внизу, за кронами деревьев лежит пруд, в котором отражается бледно-голубое осеннее небо. В воздухе стоит тонкий аромат опавших березовых листьев. Подставив лицо слабеющему солнечному свету, и опершись о беседку, я прикрыл веки. Я почувствовал покой и тихую радость «Персидской песни» Рубинштейна и, казалось, был бы готов остановить это мгновение, чтобы оно длилось вечность.
Из задумчивости меня вывели снова зазвучавшие в отдалении звуки фортепьяно. Неширокая, посыпанная желтым песком дорожка вывела меня на границу парка, и взгляду открылся небольшой белый дом с мезонином, украшенный по фасаду тремя пилястрами. Перед домом был разбит цветник, в котором ярко выделялись белые и розовые флоксы и какие-то другие незнакомые мне цветы. Пройдя по дорожке цветника, я подошел к настежь раскрытому окну.  В гостиной спиной к окну за роялем сидела женщина в белом платье с кринолином, а в глубине комнаты в профиль ко мне на диване в свободной позе расположилась очень юная и красивая девушка. Ее задумчивый мечтательный взгляд был направлен куда-то вдаль. Облик ее удивительным образом соответствовал прелюдии Шопена, звуки которой спокойно, и, вместе с тем, трепетно лились в этот парк, и в бледно-голубое небо над нами. Я потянулся к проему окна, и вдруг меня осенило: эта гостиная с ее сверкающим паркетом, ее обстановка, одежда женщин свидетельствуют о другой эпохе, другой жизни, где мне нет, и не может быть места. Если меня обнаружат, как я объясню, кто я? Скажу, что я пришел из будущего? Меня упрячут в сумасшедший дом. И вообще: куда я здесь денусь без денег, без связей, даже без элементарного знания обычаев и образа жизни? От ужаса у меня выступила испарина. Найду ли я дорогу назад? Сколько «там» прошло времени? Ведь был уже вечер, когда я вошел в картину. Если музей уже закрылся, как я объясню, зачем остался в его залах?  Эти и другие мысли молнией вспыхнули в мозгу. Медленно крадучись, я выбрался из цветника, и быстрым шагом направился к беседке, моля Бога, чтобы мне не повстречался кто-нибудь из обитателей имения. Почти бегом я спустился по тропинке вглубь парка. Тени здесь заметно сгустились, похолодало. С бьющимся сердцем стал я осматриваться вокруг, стараясь отыскать дорогу. Несколько раз выходил к берегу пруда, но в другом месте. Вот, кажется, небольшой пригорок, с которого была написана картина. Я повернулся лицом к пруду,  сделал шаг назад, и оказался в зале музея. В нем находился лишь единственный посетитель -  седенький старичок, рассматривавший подпись под картиной, висевшей на противоположной стене зала; при моем появлении он повернулся и ошарашено вперился в меня взглядом. У меня отлегло от души. Все в порядке; сейчас я выйду из музея, отправлюсь домой, а завтра, как всегда, явлюсь на работу, и жизнь покатится дальше по наезженной колее.
Но  в тот же день чувство облегчения стало сменяться тоской, ощущением проигрыша, утраты. Слишком быстро я ударился в панику. Нужно было обратить на себя внимание, заговорить с этими женщинами, войти хотя бы на миг в их мир; мой странный костюм и непривычную речь можно было бы объяснить тем, что я иностранец. А я трусливо бежал, отказавшись от возможности, которая, может быть, изменила бы мою жизнь, или открыла бы в ней какой-то новый духовный пласт, о котором я и не подозревал.
Вечером я невпопад отвечал на вопросы, ночью плохо спал, а на следующий день на работе был  рассеян; начальник, поняв, что я его не слушал, сделал мне замечание. Едва дождавшись конца рабочего времени, я поспешил в музей. Вот зал, где висит картина. С замирающим сердцем я отыскал ту самую точку, тот ракурс, которые в прошлый раз позволили мне войти в картину. Но худшие опасения оправдались. Как ни старался я отвлечься  от окружающего, погружаясь в пейзаж картины, как ни «вчувствовался» в ее атмосферу, чудо больше не повторилось.
С тех пор прошло немало времени. Не раз я пытался снова наяву пересечь рубеж между действительностью и мечтою, подбирая время года или время суток, варьируя свое состояние и настроение, но все было тщетно. Да и сейчас, когда я посещаю этот музей, меня, как магнитом, притягивает этот зал, где заходящее осеннее  солнце бросает мягкий теплый свет  на пожелтевшие березы, на пруд, и на беседку за ним. Я отыскиваю ту единственную точку, тот ракурс обзора, который позволяет почувствовать себя в пространстве картины, ощутить ее покой и умиротворение, и жду, жду повторения чуда, и так буду ждать до конца моих дней.
                1985 г.

Комментарий Александра Астахова
Ну вот,  - теперь плагиат у Г.-Х. Андерсена; если даже автор утверждает, что не читал этой сказки, - невежество плагиата не оправдывает. И  что автор хотел этим рассказом сказать? Что надо ловить момент? – тогда это пошлость. Что искусство и жизнь – это два разных региона, пропасть между которыми непреодолима? – тогда это банальность, ради которой не стоило город городить.

Комментарий Олега Сенатова
На тему транзита в другое историческое время я впоследствии написал рассказ «Чужое время». Читать сказки Андерсена мне недосуг, но думаю, что у него о входе в картину написано по-другому, чем у меня. Кроме того, в рассказе «Картина» сквозит ностальгия советского человека по дореволюционной России, и это ценно само по себе.

VI. Эскапист (Ушел).

22 февраля 1984 г.
Сейчас глубокая ночь. У меня бессонница. Не в состоянии заснуть, я сажусь за дневник.  На улице метель; ветер подвывает в оконных рамах; капает вода из неисправного крана, тикает будильник. На душе неспокойно; в последнее время я испытываю какую-то ущербность, какой-то надлом. Едва начинаю что-нибудь делать, как тотчас хочется это бросить; с трудом дожевываю любую вялую мысль. Пропали желания; - все опостылело; интересно: заметили что-нибудь начальник, сослуживцы? Полина чувствует: что-то неладно, но ничего не говорит, и ни о чем не спрашивает. Вчера взялся за «Опасные связи» Лакло, но на второй странице бросил: не интересно. В голове как бы застрял железный гвоздь. Может быть, записаться к врачу? Но что они могут? Пропишут таблетки, от которых станет еще хуже.

1 марта 1984 г.
Странно: сегодня почему-то вспомнилось детство. Вспомнилась такая картина: солнечный весенний день: звенит капель. Меня, примерно пятилетнего, мама ведет за руку; мы обходим большую лужу. И вот, подняв глаза, я через подворотню  вижу двор, а во дворе – одноэтажный домик красного кирпича, а справа от него находится голубятня  с сеткой, и рядом с голубятней – остов легкового автомобиля. Трудно сказать, чем меня поразил этот вид, обычный для Москвы тех лет, но он врезался в мою память  с фотографической отчетливостью. Жаль только, что я не помню, где это было.

3 марта 1984 г.
 Был в центре, пытался найти то место. Конечно, это – прихоть, но я обошел все окрестности Малого Козихинского переулка, где в 22 квартире дома 12 прошло мое детство, заглядывая во все подворотни в запомненном мною ракурсе, но искомого места не нашел. И это не удивительно: за столько лет многое могло измениться: что-то снесено; что-то перекрашено.

4 марта 1984 г.
Снова поехал в район Патриарших; проходил по улицам полтора часа, и нельзя сказать, что безрезультатно: обнаружил три похожих места: В Южинском, в Большом Козихинском, и на Малой Бронной. Но в каждом из них приходится делать по несколько допущений о прошедших за минувшие сорок лет изменениях, ибо нигде не воспроизводится столь манящая картинка: подворотня, слева – маленький домик красного кирпича, справа от него – зеленая голубятня, над ней – сетка, и взлетает голубь, а за ними – на фоне высокого дома силуэт большого старого дерева.

5 марта 1984 г.
На работе весь день был рассеян; с нетерпением ждал вечера, чтобы снова съездить на Патрики. Похоже, что найти то памятное место для меня сейчас важнее, чем все злободневные дела; во всяком случае, я думаю об этом все больше, и больше. И это хорошо, ибо ушло чувство безнадежности, и появилась какая-то цель.
Проходил два часа, и опять – без толку. Все мои предполагаемые места не выдерживают никакой критики. У той подворотни было какое-то особое очарование: покосившаяся каменная тумба,  а там, - в глубине двора, наискось,  слева, - одноэтажное кирпичное здание с двумя окнами; в одном из них – белая занавеска; за красным домом, на приличном расстоянии, - обшарпанная стена большого серого здания, срезанная аркой подворотни, и на фоне здания – темно-зеленая голубятня, с порхающими над ней почтарями, и раскинувшее черные ветви, большое дерево, по-видимому, - липа. Не может быть, чтобы ничего от этого места не осталось! Я его найду непременно, и испытаю прежние чувства, погружусь в то счастливое время, чтобы хотя на миг обрести тот покой и уверенность в жизни!

7 марта 1984 г.
Сегодня, когда, вернувшись из центра после двух часов бесплодных блужданий,  я подходил к своему дому, меня вдруг осенило прозрение: одноэтажный дом был достроен и оштукатурен; голубятня, конечно же, не сохранилась; справа в силуэт большого серого дома врезался новострой – двенадцатиэтажная башня, но это – то самое место! В этом я уверен настолько, что отложил поездку на завтра, на выходной. Завершив ритуал поздравлений, в середине дня я приеду на это памятное место, займу единственно правильный ракурс, в своем воображении вычеркну все то, что привнесли минувшие сорок лет, и обрету взгляд ребенка, которым посмотрю на свою жизнь, как на известное будущее…
Жду завтрашнего дня!

Разыскивается человек!
8 марта 1984 года пропал без вести житель Москвы гражданин Полуэктов Василий Николаевич 1939 года рождения. Его приметы: рост средний; шатен, глаза серые. В день исчезновения был одет в демисезонное пальто серого цвета,  серую велюровую шляпу и синий костюм. Всем, кто его видел 8 марта, или позже, просим сообщить в ближайшее отделение милиции.
                1985 г.

Комментарий Александра Астахова.
Это можно было предвидеть: после ухода в прошлое посредством картины, - уход в прошлое через городской пейзаж, сохранивший о нем память; - весьма примитивный ход мыслей.

Комментарий Олега Сенатова.
Однако, любовь к московским дворикам заслуживает поощрения.

VII. Запретная тропа

Я знал каждый уголок в лесу, когда ходил за грибами. Пересекая на рассвете опушку леса, я уже прикидывал в уме свой маршрут: сначала по просеке выйду к Большой балке, потом спущусь к Белому логу, затем выйду к истоку Учи, а оттуда по болоту дойду до Крестового озера. Но было в лесу одно место, где я ни разу еще не побывал. Старая, заросшая просека круто сворачивала к Белому Расту, а в месте поворота у большой, с раздвоенным стволом, ели, едва заметная узенькая тропка уходила под сень берез и, совершив несколько прихотливых изгибов, терялась в густой зелени. Тропа была обрамлена порослью орешника, который, наклонившись, образовал над ней тенистые своды. Солнечные лучи, пронизывавшие листву, ложились на траву мелкой россыпью пятен, отчего казалось, что лесная дорога светится.  Перспектива тропы казалась бесконечной: вглядевшись вдаль, можно было увидеть белую черточку, и это был ствол березы, а если напрячь зрение еще больше, виделась золотая точка; возможно, что это - освещенная солнцем далекая лесная поляна, и так далее. У меня вид этой тропы всегда вызывал острое желание на нее ступить, и двигаться по ней;  погружаясь в сказочный лес, растаять в нем, и так достигнуть высшего блаженства, - обрести полное счастье. Но всякий раз, когда я собирался свернуть на заветную дорогу, я слышал тихий, но явственный и твердый голос,  повелевавший мне: «Не ходи!» В нерешительности я останавливался, бросал на тропу последний взгляд, и со сладкой печалью, как при неразделенной любви, продолжал свой путь по просеке.
Со временем желание ступить на запретную тропу приобрело характер мании.  Накануне очередного похода в лес я принимал решение  не подчиниться запрету, возвещаемого тихим голосом, и, наконец-то узнать, куда ведет вожделенная тропа. В этих случаях я плохо спал, мне снилось, как я вхожу под знакомый тенистый свод, и устремляюсь к неведомой, но желанной цели. Мне снилось, как уже в самом начале пути я сталкиваюсь с бесчисленными и порой нелепыми, порой зловещими препятствиями. То оказывалось, что густая зеленая трава предательски скрывает под собой топкое болото, которое начинало меня затягивать в свою вязкую и холодную глубину, то я останавливался перед плотной стеной деревьев, - совершенно непроходимым лесом, а когда поворачивал обратно, то видел, что лес сомкнулся вокруг меня, и я оказался в ловушке. Иной раз ничто не мешало мне идти по лесной дороге; я двигался легко, - почти парил, и лес чем дальше, тем казался светлее, ярче, прекраснее. Все ближе и ближе становилась заветная цель, нарастало мое нетерпение, и я просыпался. Но чаще всего мне снилось, что я потерял тропу и заблудился, и блуждаю по лесу долгие годы в тщетной надежде когда-нибудь выбраться наружу. Вставал я с окрепшим  намерением пройти по тропе, и, приближаясь к ее началу, давал зарок выполнить задуманное во что бы то ни стало. И вот показывалась ель с раздвоенным стволом, и с бьющимся сердцем я приближался к месту, где должна была исполниться мечта. Полный решимости, сосредоточившись, направлялся я к тропе, и снова властный голос останавливал меня: «Не ходи!»
Но вот наступил день, когда, то ли голос утерял свою силу, то ли я стал более решительным, и запрет, наконец, был нарушен, - я иду по заветной тропе. Сначала дорога идет слегка под уклон, а окружающий смешанный лес становится гуще, потом деревья расступаются. Я выхожу  на залитую утренним солнцем поляну. Заросшая по пояс травой, поляна красива, но я никогда бы не отличил ее от десятков ей подобных,  которые тут и там разбросаны в здешнем лесу. Дальше дорога вошла в редкий сосняк, пересекла его, затем, огибая небольшое болото, вывела меня в хорошо знакомый осиновый лес. Теперь последнее «белое пятно» перестало существовать; весь лес, до конца разгаданный и понятый, лежал на карте, запечатленной в моем мозгу. Но мне почему-то стало грустно, – наверное было жаль красивой мечты, безвозвратно погибшей, чтобы обернуться фрагментом действительности, ничего не добавившим к ее хорошо знакомому облику.
                1985 г.

Комментарий Александра Астахова
Чистая свидригайловщина; взамен пауков в углах Вечности не хватает только сломанного трактора, брошенного на опушке леса. Разве что у Достоевского проза энергичная, а у нашего автора – анемичная и водянистая, как если бы он раздувал текст для увеличения авторского гонорара. Притом, что язык – архаичный, - стилизация под XIX век.

Комментарий Олега Сенатова
Этот рассказ – пережиток. В молодости, да и в ранние зрелые годы я страдал от  крайней нерешительности.
Тема тропы, влекущей в глубину леса, впоследствии не раз прозвучала в моих произведениях.

VIII. Однажды летним вечером

Тихий летний вечер. Освещенные через настежь распахнутое окно закатными лучами, деревянные стены старого загородного дома отливают червонным золотом. Застывшие в неге сладостного покоя, деревья, кажется, вошли в дом через высокие окна, и прикрыли меня своею сенью. Тишина нарушается лишь стрекотом кузнечиков, да далеким криком дергача.
И вдруг я замечаю еще один непривычный звук: мерный стук часов. Пораженный, я подхожу к стене, на которой висят старинные часы. Сколько я себя помню, эти часы были сломаны и служили для украшения комнаты. Стекла в них выбиты, механизм заржавлен, но, украшенный резьбой лакированный темно-коричневый корпус, белый с римскими цифрами циферблат и маятник с черной на белом фоне анаграммой – красивы, и несут в себе вкус и благородство, которые мы так ценим в старинных вещах. И вот, изумленный, я слежу глазами  за медленным движением маятника, прислушиваясь к постукиванию часового механизма. Часы пошли! А через некоторое время в них послышался слабый шорох, и они тихим приятным голосом пробили пять раз.
- Не надо удивляться – говорю я себе – если твоя логика не может объяснить происходящего, то тем хуже для логики. Часы идут, и это действительность, которую нужно принять, даже если ее невозможно понять.
Я успокаиваюсь, сажусь в кресло, и погружаюсь в сгущающиеся сумерки, прислушиваясь к мерному ходу часов. Вот снова начался бой: раз, два, три. Еще прошло,  как мне показалось, совсем немного времени, и часы пробили восемь. Я не знаю, через сколько времени, и сколько мелодичных ударов я услышу в следующий раз, и я сижу и жду, не испытывая нетерпения, но и не страшась того сюрприза, , который преподнесут мне старые часы. Я уже не помню, вечер ли сейчас, или раннее утро, и какой сегодня день, какой год, и кто я: мужчина средних лет, старик, или ребенок. Меня больше не интересует, было то, что со мной происходит, есть, или будет, - это несущественно. Я полностью отдался ритму часов, белеющих циферблатом на противоположной стене, погрузившись в жизнь без времени и вне времени, и хотел бы остаться в ней навсегда.
                1985 г.

Комментарий Александра Астахова
Закономерный итог: начав с претензии на крутого интеллектуала, автор опустился до цитат из Аллы Пугачевой!

Комментарий Олега Сенатова
Старые настенные часы, принадлежавшие моему деду, фигурируют в нескольких моих произведениях, как культовый предмет: они все время стоят у меня перед глазами, как след обожаемой мною эпохи – Серебряного века.
В рассказе проявилась ностальгия по дачной жизни  середины 70-х прошлого века.

IX. Телефонный звонок

Это был обычный телефонный звонок, но когда я снял трубку, то, еще не назвав себя, услышал взволнованный, срывающийся женский голос, заставивший меня похолодеть.
- Юрий, так больше продолжаться не может, я не могу без тебя… Я люблю тебя, и никого кроме тебя не любила… Довольно меня мучить! – Она заплакала.
Никаких сомнений не могло быть в том, что я слышал голос Насти, хотя вот уже два года, как она умерла.

…Наша встреча, как и все важное в нашей жизни, произошла случайно. Однажды зазвонил телефон, и мягкий, задушевный женский голос спросил Валентину Николаевну. Тембр голоса и легкое, едва заметное пришепетывание вызвали в воображении образ молодой девушки, хрупкой блондинки с серыми задумчивыми глазами.  Я  уже почти произнес слова «Неправильно набрали номер», но мгновенно передумал, и решил пошутить.
- Кто ее спрашивает?
- Это Настя, племянница Натальи Дмитриевны
- Валентина Николаевна уехала, но она ожидала вашего звонка, и просила меня передать вам кое-какие книги.
- Книги? – девушка на другом конце провода была явно озадачена.
- А куда уехала Валентина Николаевна?
- На дачу к знакомым до конца месяца – наудачу солгал я.
- Куда вам подвезти книги?
Время и место встречи было назначено. Так мы познакомились с Настей, которая очень легко вписалась в образ, подсказанный ее голосом, явилась его развитием и конкретизацией.
Сначала мы почувствовали интерес друг к другу, потом интерес сменился взаимным влечением, которое стало перерастать в любовь; мы стали встречаться все чаще и чаще. Так как мы жили далеко друг от друга, телефон стал играть в нашей жизни очень большую роль. По телефону мы назначали свидания, обсуждали прочитанные книги и  просмотренные телепередачи, делились впечатлениями о прожитом дне, и случилось так, что даже первое объяснение в любви произошло тоже по телефону. Когда я брал трубку и набирал знакомый номер, сердце начинало бешено биться от необъяснимого страха, что мне не удастся дозвониться до Насти, но потом я с облегчением и радостью слышал ее певучий голос, согретый ответным чувством. Во время наших свиданий мы никогда не чувствовали себя так свободно; нам мешали либо окружающие, либо наши руки и губы. И только в телефонном диалоге, лишенном телесных оболочек, наши души общались напрямую. Каждый день мы с нетерпением ожидали телефонного контакта, пока кто-то из нас не выдерживал, и первым набирал номер, как бы отпирая замок волшебной шкатулки, в которой хранилось счастье.
Но бесконечное счастье не может длиться вечность; - разразилась катастрофа. Мое сознание до сих пор отказывается определить и логически истолковать все то ужасное, что тогда произошло. В моем воображении, в моих горячечных снах это время представлялось черной пеленой, заслонившей от меня чистый светлый образ той Насти, которую я знал дотоле. Молчал мертвый телефон; застыла, омертвела душа.
Прошло время; прошел месяц, а, может быть, и год. И вот, однажды я вздрогнул от телефонного звонка. С каким-то предчувствием снял я трубку, и услышал голос Насти:
- Юрий, прости меня, теперь я поняла, что никого кроме тебя никогда не любила, и сейчас очень люблю тебя…Ты слышишь меня? Молчишь…, ну, скажи мне что-нибудь!
Мне хотелось крикнуть в ответ, что я тоже люблю ее, люблю больше жизни, но, стиснув зубы, промолчал, и положил трубку. Через несколько дней Настя позвонила снова, повторив свой призыв к любви, но я молчал, не дав ни малейшего подтверждения, что ее слышу. Она бросала крик своей страдающей души в тишину, во мрак, в небытие. Настя звонила еще много раз, но я по-прежнему отвечал глухим молчанием, и с каждым разом в ее призыве добавлялось любви, душераздирающей тоски, и безнадежности.
Потом звонки прекратились, а через год я случайно узнал, что Настя умерла от пневмонии.

И вот теперь я снова слышу в трубке голос Насти, голос страдающей и любящей женщины, оклик ее призыва, оставшегося без ответа, надолго заблудившегося в необъятности телефонной сети, и, наконец, нашедшего своего адресата. И, вопреки всякому здравому смыслу, я закричал в трубку, что люблю ее и молю о прощении, и больше никогда с ней не расстанусь. Я взывал, бесновался, рыдал, но ответом мне было лишь легкое потрескивание фона, да слабые, как бы отдаленные, частые гудки…
                1985 г.

Комментарий Александра Астахова
 Что, потянуло на мелодраму? Тогда сперва надо было бы подучиться у мастеров этого жанра, например, у Виктории Токаревой, а то получается не только пошло, но и смешно. Неужели тебе не стыдно авторства этого рассказа?

Комментарий Олега Сенатова
Во-первых, за рассказом стоит некоторый жизненный опыт. Во-вторых, для его выражения использован образ сообщения, заблудившегося в сильно разветвленной сети, который любопытен сам по себе. Правда, уместна следующая правка: в заглавии вместо «Телефонный звонок» написать: «Телефонный роман».

X. Апокалипсис
Однажды – это было связано с обменом жилплощади – Полуэктов отыскивал по адресу нужный дом в одном из новых районов – этих бетонных джунглях, - беспорядочных и безликих, которые  теперь представляют окраины Москвы. Спрашивая прохожих, и получая противоречивые ответы, он долго кружил по кварталу неотличимых друг от друга шестнадцатиэтажных  башен, школ, гаражей, обнесенных сетками спортивных площадок, пока не уперся в территорию какого-то завода, огороженную высоким бетонным забором. Забор этот предстояло обойти, а он тянулся долго и безнадежно, то заворачивая направо, то влезая на вершину пологого холма, откуда становились видны обшарпанные заводские корпуса с грязными и разбитыми стеклами, складские помещения, замусоренная, покрытая лужами, земля, какие-то ржавые металлические конструкции. Наконец, забор, вильнув, окончательно ушел направо, оставив Полуэктова перед группой одноэтажных гаражей. Он пошел наугад, ориентируясь по маячившим слева силуэтам двух больших домов. Асфальтированная дорожка, петляя, куда-то вела, оставляя справа большую свалку металлолома. Старые, разбитые автомобили, перепутанная арматура, ржавые, искореженные трубы, и ни звука, ни души. Далее асфальтовая тропинка   ушла под воду огромной и зловонной лужи; ее пришлось обходить слева, иногда держась за доски полусгнившего деревянного забора. На другой стороне лужи продолжения асфальтовой тропинки уже не было, и стало появляться много бетонного щебня, - сначала мелкого, а потом – все более крупного, и, наконец, путь преградили целые горы  обломков, над которыми налетевший ветерок курился мелкой пылью. Чтобы оглядеться, рассаживая руки, Полуэктов вскарабкался  на ближайший к нему  холм бетонного щебня.
Оглядевшись, он похолодел. Сколько хватало взгляда, куда ни посмотри, видны были лишь бесчисленные груды серого щебня. Кое-где из них торчали пучки  ржавой скрученной арматуры, а в нескольких сотнях метров высились остовы  двух многоэтажных зданий; через их оконные проемы просвечивало тускло-серое небо
Оглянувшись назад, Полуэктов не увидел ни гаражей, ни завода, ни бесконечной стены, - одни лишь руины, безлюдье, да свист ветра.
                1985 г.


Комментарий Александра Астахова
Старая страшилка термоядерной катастрофы; всех ею  уже достали, и никому больше не страшно!

Комментарий Олега Сенатова.
Так это когда было написано! В советское время мы были запуганы перспективой термоядерной войны; казалось, она могла вспыхнуть в любой момент.

XI. Ностальгия

…По слегка всхолмленной равнине дует ветер, трепля заросли полыни и чертополоха. День серый, бессолнечный, похожий на сумерки; холодно и сыро. Выйдя из дома, слезящимися глазами я всматриваюсь в тут и там мелькающие силуэты митрян, пытаясь узнать в одном из них приближающуюся фигуру Колы. Время обеденное, и поэтому над селением потянулись слабые дымки. Женщины и дети спешат в свои дома, неся пучки сухой травы и ветки, чтобы поддержать в очагах неверный огонь, дающий мало тепла и едкий дым. Я стою и жду Колу, хотя встреча с ним не сулит ничего хорошего: мне предстоит предупреждение, а, может быть, и приговор.
Мой дом, - а он такой же, как у всех митрян: небольшая яма, накрытая шалашом из сучьев и сухой травы с отверстием для выхода дыма над сложенным из булыжника очагом, - расположен на краю селения. Без позволения Колы мне не позволено приближаться к домам митрян, а им не велено без особой надобности вступать в разговоры со мной. И вот вчера запрет был нарушен снова. Перед моим домом собрались Ная, дочь Гуши, сыновья Крысы – Вась и Сусла, Лека, Сора и Кала, и я им рассказывал, как люди жили до Большого Пожара, а это – преступление, за которое можно поплатиться жизнью. Среди митрян я – единственный, кто помнит Большой Пожар и жизнь до него. Таких людей – «бывшаков» держат под особо строгим наблюдением, а в голодные годы убивают и съедают первыми. Да и чему здесь удивляться? Чудесная правда о прошлой жизни, о Золотом веке, которую мы, «бывшаки», еще держим в своей памяти, подрывает убогую религию, укоренившуюся в нищих душах этих последышей человечества. Жалкая жизнь может породить только жалкую веру; они считают себя не потомками случайно выживших в Большом Пожаре людей, а детьми Великого Отца, который, если возносить к нему молитвы и приносить жертвы, дарует им много еды. А я им рассказываю о далеком прошлом, и в моем повествовании это прошлое оживает, и я его вижу, как наяву…

…Ясный майский день. По широкой улице Города движется праздничное шествие. Перед каждой колонной -  сверкающей медью духовой оркестр. Почти каждый демонстрант несет чудовищных размеров искусственную красную  гвоздику, так что колонна похожа на колышущийся под ветром великанский цветник, над которым, покачиваясь, плывут алые стяги и портреты. По бокам шествия прогуливаются прохожие, пробегают стайки мальчишек, женщины катят коляски с детьми. Гремит духовая музыка; лица людей озарены улыбкой…

…Теплый летний вечер, еще не отгорела заря. Через густую зелень деревьев просвечивают освещенные окна многоэтажных домов. Смягченные их листвой, из квартир доносятся музыка и обрывки разговоров. Почти физически ощущаешь, как высока в Городе плотность человеческой жизни; близость других порождает чувство теплоты, защищенности.

…Устремленное ввысь, наполненное светом, пространство концертного зала; белые, отделанные лепниной, стены; платиновый блеск органных труб, золотое сияние духовых инструментов, красный плюш кресел. Сидя в амфитеатре, я рассеянно наблюдаю, как публикой наполняется партер. Под светом софитов на сцену входят и рассаживаются оркестранты. Они пробуют и настраивают инструменты;  в зал ползут неуверенные и причудливые звуки, которые кажутся какофонией только на первый взгляд; отдельные инструменты то как бы разбредаются, то вдруг мощно звучат в унисон, потом все звуки замолкают, и остается одна скрипка, выводящая чистую высокую ноту, но и она, словно испугавшись, вдруг замолкает, и, после короткой паузы оркестр издает мощный скрежещущий вопль.
Но вот открывается дверь, и на сцене появляется сухонькая фигура дирижера. Ободряемый вспыхнувшими аплодисментами, он быстро проходит к центру сцены, взбирается на помост, несколько раз кукольно кланяется залу, поворачивается к оркестру и вздымает руки. Несколько секунд при полной тишине  длится немая сцена, но вот – взлет палочки, и звуки оркестра незримым потоком обрушиваются в зал.

…Вагон пригородной электрички гудит от напряжения, за окном проносятся дома, деревья, столбы, люди; временами, при крутых поворотах, весь заоконный пейзаж, вместе с линией горизонта, вдруг куда-то начинает проваливаться, или наоборот, медленно надвигается, а потом опять все становится на свои места, и опять мимо бегут рощи, полустанки, дороги, дачные домики. В салоне светло и прохладно; кто-то из пассажиров переговариваются, кто-то читает (тогда было широко распространено такое чудесное занятие); другие отрешенно смотрят в окна, наслаждаясь быстрой ездой.

…В уютном зале небольшого кинотеатра на экране разворачивается вечная драма человеческой любви: мужчина и женщина крупным планом слились в поцелуе который все длится и длится…

Очнувшись от воспоминаний, я представил себе усыпанную щебнем обезображенную обгорелыми руинами землю, на которой на расстоянии многих дней пути некогда стоял Город. Сейчас это огромная пустыня, поросшая чахлыми деревцами, куда из суеверного страха не решается ступить ни один митрянин, ибо это – Стогна – место, на которое религия наложила проклятие. Проклятыми считаются развалины и всех других городов; один из них расположен неподалеку. На худой конец, спрятаться там для меня может оказаться выходом из положения, так как никто не посмеет пересечь запретную черту. А, пока еще ходят ноги, и послушны руки, прокормиться можно и там, поскольку трава растет, насекомые водятся в изобилии; может быть, водятся мыши и крысы. Важно только уйти вовремя, не дожидаясь, когда к тебе придут, чтобы исполнить приговор, перерезав горло вместо ножа керамическим черепком, ибо ножа нет.
 В племени я, как бельмо на глазу; Кола давно бы меня прикончил, но он во мне нуждается. Меня спасает то, что делает меня преступником: обрывки знаний о прошлом. В прошлом году половина поселения померла бы от гриппа, если бы я не научил изолировать больных. Когда Катка, роя землю в поисках червей, обнаружила клубень чудом сохранившегося куста картофеля, то я объяснил, что это такое, и как его выращивать, и сейчас у митрян есть небольшое картофельное поле. Редкий день проходит без того, чтобы Кола не прислал кого-нибудь из своих холуев с каким-нибудь вопросом. Люто, до остервенения он ненавидит меня, но без моих знаний ему и всему племени будет худо. Они ведь совершенно невежественны, ум их не развит, и они не способны сделать даже простейшее умозаключение. Крупицы знаний, сохраненных нами, «бывшаками», не дают всходов, не разрастаются, а тают в безысходности и убожестве существования митрян; прошлое обречено на забвение, как бы мы ни старались. Слишком велика дистанция между их нынешним существованием, и жизнью до Большого Пожара. Если люди выживут, им придется все начинать сначала.
Эх, скорей бы кончалась эта никому, и мне в том числе, ненужная жизнь реликта почивших времен!
У-у-у-у-у!
                1985 г.

Комментарий Александра Астахова
Футурологическая литература, как и научная фантастика, является развлекательным чтением. Этот же рассказ нуден и скучен донельзя.

Комментарий Олега Сенатова
Рассказ обличает неизбежные скудость и убожество жизни, которая могла бы сохраниться после термоядерной катастрофы.
Сюжет о жизни в постапокалиптическую эпоху был мною включен в роман «Пока в пути» (2016 г.).

XII. Как в глубокой древности

Это произошло в конце марта, когда тихо истаивал непривычно теплый солнечный день. Я расчищал от снега  дорожку в саду подмосковной дачи. Работа приближалась к концу, когда я вдруг почувствовал, как кто-то тронул меня за локоть. Обернувшись, я увидел странное существо, которое могло привидеться во сне или в горячечном бреду. Было оно размером с теленка, но строение тела имело скорее собачье .Удлиненное туловище и толстые лапы были покрыты неопрятной шерстью бурого цвета. Хвост зверя, длинный и тонкий, свернутый в спираль, явно контрастировал с его общим обликом. Но наибольшее замешательство вызывала голова, посаженная на туловище посредством короткой шеи, и имевшая человеческое лицо. По его бокам оттопыривались большие розовые уши, - тоже человеческие. Личико существа было с белой нежной кожей, маленькими глазками, плоское, и какое-то стертое; в его выражении проглядывали явные признаки дебильности.
Существо, смущенно покарябав когтями правой передней  лапы предплечье лапы левой, сказало:
- Я – сфинкс, и пришел загадывать вам загадки.
- А что будет, если я их не отгадаю?
- Условия состязания те же, что были в Фивах: если вы их отгадаете, то погибну я; если не отгадаете хотя бы одну из них, - погибнете вы.
- А в каком виде это будет исполнено? – спросил я, с сомнением посмотрев на мелкие гнилые зубы сфинкса.
- Об этом нам говорить не велено – ответил он, отведя глаза в сторону.
- Послушайте, - как вас там зовут по батюшке – я совершенно не расположен к вашим дурацким испытаниям, принципиально не участвую ни в каких викторинах, и начисто лишен спортивного духа – даже в шахматы не играю. Не желаю даже слушать ваши загадки. Дайте мне пройти, не  загораживайте дорогу!
- Демагогия еще никому не помогала избежать своего долга, - недобро хохотнув, сказал сфинкс – имейте мужество добросовестно встретить выпавшее вам испытание.
- А почему именно я? Что вы имеете против меня? Я – добропорядочный семейный человек, государственных и нравственных законов не нарушаю, работаю в меру своих сил,  состою членом профсоюза, и не желаю участвовать в вашей дикой, варварской игре.  До сих пор я считал, что все это осталось в далеком прошлом: и вы, и ваши загадки.
- Со времен Эдипа, конечно, многое изменилось – усталым голосом принялся объяснять сфинкс – раньше вся процедура выглядела гораздо внушительнее; если хотите, красочнее. Теперь и наш брат сфинкс обмельчал, да и люди тоже. Но в главном ничего не изменилось; в какой-то момент человек оказывается один на один со своей судьбой, и должен выдержать испытание, где ставкой является жизнь. Сегодня это испытание выпало именно вам, и не пытайтесь отвертеться! Возьмите себя в руки! Я ведь тоже рискую. Народ теперь сплошь пошел образованный, так что смертность среди сфинксов очень высока. Сейчас вы внимательно выслушаете все три загадки. На раздумье вам дается три минуты. Итак:
Первая загадка: Оно очень велико и оно же очень мало.
Вторая загадка: Оно очень долгое, и оно же очень короткое.
Третья загадка: мы к нему стремимся, и мы его боимся.
Все ответы образуют триединство.
- Заметили время? У вас есть три минуты.
Отгадка сразу вспыхнула в моем мозгу; что-то очень уж просто. Нет ли здесь подвоха?
Я стал быстро продумывать другие возможные решения, и постепенно успокоился. На любую загадку может быть несколько отгадок, и в отсутствии третейского судьи, у которого хранится правильный ответ, результат испытания зависит от  задающего вопросы. А кто знает, что на уме у этой грязной скотины? Тут я обозлился: Не боюсь тебя!
- Три минуты истекло – произнес сфинкс, осклабившись.
- Я думал, что загадки будут потруднее, а у вас фантазия не очень-то богатая. Вот отгадка: мир, жизнь, смерть.
И сфинкс сгинул, исчез.
                1985 г.

Комментарий Александра Астахова
Белиберда какая-то! Зачем эта чушь написана? Чтобы отметиться, встав рядом с классиками? Ну, вот ты и показал, что по сравнению с ними – карлик!

Комментарий Олега Сенатова
Как и предыдущий, данный рассказ свидетельствует о своем времени – Перестройке, когда интеллигенция избавлялась от страха перед органами идеологического контроля – Идеологическим отделом ЦККПСС и 5-м Главным управлением КГБ.
В зрелом периоде моего писательства тема сфинкса возникала дважды: он мне являлся во снах; - один раз мужского пола, и один раз – женского («Экзерсисы», 2016 г.).

ХIII. Прохожий

По узкому тротуару, отделенному от мостовой железной загородкой, можно было идти лишь с черепашьей скоростью; я пристроился за мужчиной средних лет с большим портфелем, спокойно и безучастно продвигавшимся сквозь толпу. Сзади я слышал громкое пыхтение огромной женщины с двумя большими продуктовыми сумками. Лица людей, двигавшихся во встречном потоке, были однообразно бесцветными и усталыми. Потом тротуар стал шире, мужчина с портфелем повернул направо, остановился у витрины магазина и пропал из поля зрения, я прибавил шагу, и оторвался от грозно нависшей сзади женщины, потом шел за двумя оживленно друг с другом беседовавшими военными. Обгоняя их, я едва не столкнулся с молодым спортивного вида мужчиной, двигавшимся мне наперерез. На секунду я встретился с его недобрым, металлического оттенка взглядом, равнодушно скользнувшим по моему лицу. Затем мое внимание привлекла стройная женская фигура. Крутые бедра и упругий зад плотно обтянуты  джинсами, так что под ягодицами образовались две симметричные складки. Гладкая спина и покатые плечи, и все это увенчано копной густых светлых волос. Обгоняя девицу, я обернулся, и увидел кукольное, густо намазанное лицо, на котором блуждала бессмысленная улыбка. Потом я осторожно обошел очень древнюю, согнутую в три погибели старушку, которая, опираясь на палку, мучительной шаркающей походкой ползла по тротуару.. Через две ступеньки я сбежал по лестнице подземного перехода, стараясь не задеть двух- - трехлетнего малыша, ковылявшего рядом с матерью. В переходе я нечаянно толкнул немолодого усатого мужчину с чемоданом. И, хотя я извинился, он послал мне вослед нелестное замечание. На другой стороне улицы я врезался в группу громко галдевших иностранцев в шортах, увешанных фото- и киноаппаратурой. Потом мне повстречалась высокая и стройная молодая женщина  со строгим и красивым лицом провинциальной мадонны. Провожая ее взглядом, я даже, пренебрег приличиями, остановившись на мгновение и обернувшись, чтобы полюбоваться ее удаляющейся фигурой. На перекрестке худая, чем-то озабоченная женщина едва не попала спицей своего зонта в мой глаз. «Идут, и не смотрят, - так своими зонтами публике глаза повыкалывают» - сочувственно заметил одышливый толстяк  с лысиной и в тенниске. Он, видимо, хотел развить тему, но я прибавил шагу, и вырвался вперед. Я обогнал двух медленно прогуливавшихся милиционеров, и для увеличения скорости передвижения ринулся во встречный поток прохожих; лица замелькали, как в ускоренной киносъемке. Ни одно из них не оставляло какого-либо впечатления, которое бы позволило отличить его от других. Но вот я наскочил на одного из них, и он обрел индивидуальность – густые брови, покатая лысина, и прыгающие от возмущения усы щеткой; бешеные, навыкате, глаза. Я перешел на правую сторону тротуара, и замедлил шаг. Толпа несколько поредела. Впереди передо мной долго маячила обнявшаяся пара – худая высокая девушка, и довольно упитанный блондин среднего роста весь в веснушках, и со спортивной сумкой через плечо. Но вот я обогнал их, и они скрылись навсегда. Теперь мое внимание привлек высокий щеголеватый седой пожилой мужчина в черных пальто и шляпе, неторопливо вышагивавший, и важно несший  на плечах свою благородную голову сенбернара. Таким я хотел бы выглядеть в старости. Я миновал старика, затем обогнал: высокую мужеподобную студентку, мужчину в очках, блеснувшего золотым зубом, женщину неопределенного возраста в платке; обогнул двух женщин, оживленно  и громко беседовавших, стоя посреди тротуара, когда меня нагнала стайка младших школьников. Они долго путались под ногами, оглушая пронзительным визгом и криками, а потом исчезли так же внезапно, как и появились. Вдруг меня резануло по сердцу: впереди я увидел миниатюрную женскую фигурку с таким трогательно знакомым наклоном головы, что мне подумалось: неужели это Н.? Я еще не успел нагнать ее, когда она повернулась ко мне в профиль, и я увидел, что ошибся. На перекрестке женщина с серьезным лицом и провинциальным акцентом спросила у меня, что находится комиссионный магазин, и была очень удивлена тем, что я не знаю. На площади я вышел на проезжую часть, и рысцой перебежал ее. Мое внимание привлек совершенно опустившийся мужчина, - алкоголик с красным лицом и остекленевшим взглядом, быстро, но неверным шагом шедший сквозь толпу. Сквозь разодранные брюки были видны грязные худые колени; стоптанные туфли были надеты на босу ногу. Не хотел бы я когда-нибудь дойти до такого состояния.  Потом мне попался известный артист, которого я узнал благодаря вниманию к нему окружающих. Его хорошо знакомое лицо в толпе казалось обыденным и неинтересным. Долгое время я шел за мужчиной с лысой головой и крупными складками на толстой шее, затем он пропал из виду, и ориентиром стал молодой рыжеволосый бородач. Так я шел довольно долго, пока не уткнулся в большую толпу, собравшуюся вокруг машины скорой помощи. Люди вытягивали шеи, пытаясь разглядеть происходящее. «Женщину задавили. Насмерть» - с удовлетворением посвященного сообщал всем интересующимся мужчина средних лет с банальной незапоминающейся внешностью. Отчаявшись что-либо увидеть, с мыслью: «всем нам этого не миновать», я продолжил свой путь. Мне наступил на пятку небритый молодой человек, обдавший меня запахом перегара, и я его обругал нехорошим словом. При переходе улицы мне повстречался соученик по школе, и я отвернулся, сделав вид, что его не узнал. После поворота налево толпа поредела,  и я пошел не спеша. . Меня обогнали стройная изящная блондинка на высоких каблуках, толстопузый кривоногий мужчина в черном, обсыпанном перхотью пиджаке, толстая женщина с продуктовой сумкой, из которой помахивала хвостом крупная рыбина, два солдата, благоухавшие сапожной ваксой, школьник с портфелем под мышкой, три оживленно болтавшие девицы шеренгой и длинноногий нескладный мужчина с сеткой. Переступив железную загородку, я повернул направо, перешел улицу, чуть не столкнувшись с лохматым, чем-то озабоченным мужчиной в пенсне, потом осторожно, чтобы не упасть на обледенелом тротуаре, пошел дальше. Я обогнал женщину, тащившую за собой санки с закутанным в шубу краснощеким младенцем, потом степенно шагавшую даму в меховом манто, затем мой путь пересекся  с крикливо, не по сезону одетым и совершенно замерзшим юнцом, и я перешел на левую сторону тротуара. Сквозь густо валивший снег одна за другой проплывали неясные фигуры прохожих, и лишь когда кто-нибудь проходил очень близко, узнавалось сосредоточенное, бессмысленное или усталое выражение лица. . Спустившись в забитый толпой плохо освещенный подземный переход, я принял две таблетки валидола, и постоял немного в сторонке, затем продолжил свой путь. Я попытался обогнать мужчину с большим рюкзаком, но потом оставил эту затею, пропустив его вперед. Меня обогнал верзила двухметрового роста, из-за плеча которого вынырнула девушка с большим букетом сирени, и задела меня им по лицу. Жгучая брюнетка с пышными формами, состроила, было, мне глазки, а, подойдя поближе, разочарованно отвернулась. Потом передо мной долго маячил подросток с выпиравшими из худой спины  лопатками; его сменила женщина с крашеными волосами; ускорив шаг, я обогнал женщину с коляской, укутанную в шаль старушку, краснощекого усатого грузина, уступил дорогу дородной особе в цигейковой шубе; обгоняя мужичка в старом пальто и шапке со спущенными ушами, я поскользнулся на наледи и упал. Стряхнув снег, и слегка прихрамывая, я перешел улицу, и перешел направо. Мне повстречались дворничиха с метлой наперевес, две школьницы в белых фартуках и красных галстуках, девушка в мини-юбке. Я обошел одного волосатого парня, и собирался обогнать еще одного такого же, когда резкая боль в левой части груди заставила меня остановиться. Отдышавшись, я сначала медленно, потом все быстрее двинулся дальше. Сначала я шел позади стройной особы в дубленке, пока не обогнал ее; поворачивая налево, столкнулся с неприятным типом, посмотревшим на меня исподлобья; потом по подземному переходу перешел на правую сторону улицы, прошел через взвод солдат, обогнул еле держащегося на ногах пьяного, потом свернул налево. Передо мной открылась перспектива уходящей вперед улицы с редкими прохожими. Часть из них двигалась мне навстречу, другие удалялись. Повинуясь бессознательному внутреннему побуждению, я продолжал свой путь вперед, к неведомой цели. И сколько еще так осталось идти?
                1985 г. 
 
Комментарий Александра Астахова
В этом рассказе, наконец-то что-то есть, хотя он написан неряшливо, и выглядит, как черновик.

Комментарий Олега Сенатова
Описание встречных прохожих впоследствии было мною использовано в рассказах «Народ» (2017 г.) и «На эскалаторе» (2019 г.), но с другими целями, нежели здесь.


Резюме Александра Астахова
В виду их явной вторичности и низкого качества исполнения все рассказы, кроме десятого, - убрать подальше, и никому не показывать. Десятый же переписать заново.

Резюме Олега Сенатова
Процесс создания прозаического произведения, в который я впервые включился в 1985 году, меня необыкновенно увлек; к этому новому для меня занятию я отнесся весьма серьезно, так как считал, что мои произведения имеют литературную ценность. Естественно, мне хотелось узнать,  как моя проза воспринимается читателем, и я решил проверить это на своих близких, читая им свои рассказы вслух.
Эффект этих чтений меня удивил. Мои близкие родственники были само внимание; они меня ни на секунду не прерывали, но слушали с мрачными, недовольными лицами, и услышанное никак не комментировали. Такое отношение к моей прозе можно было трактовать двояко. Или все написанное мною было абсолютно нечитабельно, и мои близкие щадили мое самолюбие, не говоря мне этого прямо, или они давали мне понять, что не одобрили бы  моего превращения в писателя.
У меня был еще один шанс получения объективной оценки своей писанины. Другом нашего дома был профессиональный литератор член Союза писателей СССР Илья Заславский. Его малая известность определялась тем, что его творческий путь был прерван в молодом возрасте в 1938 году, когда он был приговорен к длительному сроку заключения в лагерях за «подготовку покушения на товарища Сталина». И вышел он на свободу 18 лет спустя тяжело больным человеком. Если бы я его попросил, он, без сомнения, выслушал бы мои произведения, и произнес свой вердикт.
Он мог быть двояким:
- Мои писания – чистой воды  графомания;
- У меня есть литературные задатки, но мне предстоит много учиться, чтобы стать профессиональным писателем.
Я почему-то был уверен, что Заславский выскажет вторую точку зрения. И что тогда мне делать, учитывая недвусмысленно выраженную позицию моих близких? Тем более, что они были правы: на мне лежала вся полнота ответственности за окончание дела моей жизни -  создания прибора «Саламандра», которое требовало приложения всех моих сил; я не имел морального права его бросить, чтобы учиться на писателя. А потом, в своей профессии я имел стаж 22 года, и я знал и умел в ней все; - что же мне – бросить ее, и в 46 лет броситься в освоение профессии новой? Нет, мои родители правы – решил я, и не стал читать свои рассказы Заславскому, а рукописи сложил в папку, и убрал на верхнюю полку стенного шкафа.
Теперь же, 40 лет спустя, их можно опубликовать.
                Июнь 2025 г.