I Мальчик

Дабы вина крови была не бременем, но службой, а магия – не угрозой, но инструментом, учреждается Академия Высшего Искупления.
Задача ее проста: взять дикую силу стихии, что бушует в жилах отпрысков Элкверов, и выковать из нее инструмент предсказуемый и управляемый.
Выпуск – по готовности быть не человеком, но опорой Порядка. Их прежние имена будут сожжены. Их семья – Конклав. Их боль – их долг. Их покорность – наша безопасность.
Начните строительство на Острове в Озере. Место выбрано не случайно. Пусть смотрят на воду, под которой лежит гордыня их предков.

Указ Торфреда I Молотодержца о создании Академии Искупления (992 г.)



Я лежал на спине и смотрел в потолок. Он был высоким, темным, и по нему ползали тени от ночного факела в конце зала. Я знал каждую трещину на этих каменных плитах. Вот длинная, как змея, вот круглая, как пятно от расплющенного жука, а вот - будто чье-то лицо с кривым ртом. Я помнил их все. За пять лет они стали моими друзьями.
Постель была жесткой. Колючая солома торчала сквозь тонкий тюфяк и впивалась в спину. Одеяло пахло пылью и чужим потом. Слева кто-то ворочался и тихо всхлипывал. Это был новичок. Его привезли две недели назад, и он до сих пор плакал по ночам. Я сжал кулаки под одеялом.
«Перестань, дурак. Перестань», – подумал я. Его плач будил память. А память – это боль.
И в ту ночь боль снова нашла меня. Тихая и ползучая, как трещина-змея на потолке. Она просочилась сквозь годы и принесла с собой страшный звук – конский топот. Сначала призрачный, будто во сне, а потом все громче, пока он не заполнил все в моей голове, заглушив всхлипы новичка. Я снова был там, тем утром, когда моя жизнь кончилась.
Я услышал тот топот сквозь сон. Громкий, чужой, разорвавший утреннюю тишину нашей деревни. Я уткнулся лицом в подушку, но раздались крики, лай собак и гул встревоженных голосов.
Я подбежал к маленькому окошку нашей хижины. На улице, залитой первым солнцем, было полно всадников. Они оцепили площадь у колодца. Это были не наши. Не лесники и не торговцы.
Серые. Все в сером. Воины в тусклых камзолах и в простых стальных шлемах. Никаких гербов – только на груди у каждого – вышитая тусклой зеленой нитью странная птица без головы… нет, это была не птица, а сложенные крылья. Всадники сидели на лошадях неподвижно, как каменные изваяния, и от них веяло таким холодом, что мне стало страшно.
А посреди них, спешившись, стоял один. Длинная серая мантия скрывала его почти целиком. Он был выше всех, и даже не двигаясь, казался центром этого безмолвного хаоса. Я прильнул к щели в ставне, затаив дыхание. И тут он повернулся, и я разглядел на его груди тот же знак – сложенные крылья, но большего размера.
И тут дверь нашей хижины с грохотом распахнулась. На пороге стоял серый воин. Жестом велел выходить. Мама вскрикнула и прижала меня к себе, но отец, бледный, с плотно сжатыми губами, уже поднялся. Его большая, шершавая ладонь легла мне на плечо.
– Тихо, сынок. Идем, – его голос был глухим, но твердым. – Смотри под ноги.
Нас, вывели на площадь. Утреннее солнце, такое ласковое еще мгновение назад, теперь слепило глаза и словно насмехалось надо мной. Все наши соседи стояли тут же – испуганные, сонные, притихшие. Я не понимал, что происходит. Дети жались к ногам родителей. Я вцепился в отцовскую рубаху и смотрел.
Серый человек в мантии медленно шел по кругу, а следом за ним воин со свитком в руках. Они подошли к Лису – моему другу, с которым мы вчера гоняли кур по нашему огороду. Серый человек в мантии присел перед ним на корточки, и его мантия мягко легла на пыльную землю. Он едва заметно взмахнул рукой.
И тут же воздух вокруг них изменился. Он будто загустел, стал видимым, как дрожащий маревом воздух над раскаленной кузнечной наковальней в самый жаркий день. Сквозь эту дрожащую пелену лицо Лиса казалось искаженным, чужим. По моей спине побежали мурашки, хотя солнце припекало спину.
Этот человек, папа шепотом назвал его “жнец”, встал также бесшумно и отошел. А мать Лиса вдруг громко, на всю площадь, вскрикнула и упала на колени, обхватив сына. Ее рыдания разрывали утреннюю тишину. А Серый уже подходил к следующему.
И вот он остановился перед нами. Воин сверился со свитком и назвал мое имя, вопросительно глядя на отца. Я почувствовал как рука папы на моем плече сжалась так, что кости затрещали. Мама, стоя с другой стороны, не плакала. Она застыла, выпрямившись, и смотрела на Серого с таким выражением, будто хотела его испепелить. Мои старшие братья, двое здоровых парней, всегда такие веселые, стояли позади, опустив головы.
Серый человек медленно повернул ко мне свое лицо, скрытое в тени капюшона. Я не видел его глаз, но почувствовал его взгляд. Он скользнул по мне, по моему отцу, по моей матери.
Этот человек присел передо мной. Пахло пылью дороги и сухими травами. Его холодная рука взяла меня за запястье. И тут я увидел, под рукавом его мантии браслет из темного металла. Он выглядел тяжелым, очень тяжелым.  Почему-то от этого мне стало не по себе.
Потом мир пропал.
Воздух вокруг нас замерцал, как над раскаленным металлом, и все звуки – плач, шепот, даже мое собственное дыхание – исчезли. Я видел, как мама что-то говорит, видел, как отец рвется ко мне, но не слышал ни единого звука. Мы с Серым человеком были в пузыре безмолвия.
Он не отпускал мою руку. Его пальцы лежали на моем запястье, и я чувствовал, как сквозь них проходит какая-то странная дрожь. Потом он наклонился ко мне ближе, склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то. И я увидел его глаза в глубине капюшона. Они были светлыми, почти прозрачными, как лед на зимнем ручье. В них я увидел свое отражение – маленькое, перекошенное. Серый человек был сосредоточен, он прислушивался, словно пытался услышать тиканье часов на другом конце деревни.
Это длилось вечность. Дольше, чем с Лисом, дольше, чем с кем-то другим. Он не отводил взгляд, и мне казалось, что он сейчас заглянет мне прямо в душу и увидит там все – и то, как я вчера прятался от уборки сарая, и то, как я боюсь темноты.
И вдруг что-то щелкнуло. Какое-то ощущение, будто внутри меня, в самой глубине, кто-то тихо провел смычком по струне. Чистый, высокий, одинокий звук, которого я никогда раньше не слышал.
Серый человек медленно выпрямился. Он отпустил мою руку, и в тот же миг пузырь лопнул. Звуки обрушились на меня лавиной – всхлипы, плач, лай. Он смотрел на меня своими ледяными глазами и коротко кивнул.
Я обернулся к маме. Она не плакала. Она стояла выпрямившись во весь свой невысокий рост, и смотрела на меня. Ее лицо было белым. Отец же, наоборот, будто сломался. Его могучая спина сгорбилась, и он закрыл лицо руками. А мои братья смотрели на меня так, будто впервые увидели. И мне показалось, что в их глазах был страх.
Один из воинов положил тяжелую руку в перчатке на мое плечо и грубо развернул, толкнув в сторону лошадей. Я споткнулся, пытаясь оглянуться, чтобы увидеть маму.
И тут над площадью прозвучал его голос. Тихий и твердый, он резал слух.
– Не оглядывайся. Позади – лишь тень твоего греха.
Я застыл, не в силах сделать шаг.
– Твоя кровь отягощена древним проклятием, – продолжил он. – Ты несешь в себе искру хаоса, что едва не испепелила этот мир. Но Даймос милостив. Он дает тебе шанс искупить вину твоего рода служением. Твоя служба – цена порядка для других. В этом твое предназначение.
Я не понимал, что происходит. Куда меня забирают? За что? Мне было всего шесть лет, и от этих слов – «проклятие», «искупление» – внутри поднималась паника.
Я в последний раз взглянул через плечо. Увидел маму. Она стояла не шелохнувшись, подставив лицо солнцу, и две мокрые дорожки блестели на ее щеках. Отец обнял ее за плечи. А братья… Они смотрели так, словно прощались.
Воин грубо подхватил меня и легко усадил в седло перед собой. Дубленая кожа упряжи врезалась в босые ноги, пахло лошадиным потом. Я был так мал, что сидел, уткнувшись затылком в холодную кирасу, а весь мир превратился в стену серых плащей и лошадиные крупы.
Лошадь тронулась. Я видел, как поплыли назад знакомые заборы, крыши, лицо старого Ардана у кузни. Деревня, такая большая и бесконечная в моей детской жизни, вдруг съежилась, превратилась в крошечное пятнышко среди бескрайних полей. А потом и оно пропало за поворотом.
Я сидел окаменев, не в силах издать ни звука. Внутри была только одна мысль: я больше никогда не съем мамины пирожки, не услышу, как отец смеется, не погоняю кур с братьями. Я смутно осознавал, что все это украли. А взамен дали тяжелый, непонятный груз чужой вины, который давил на грудь и не давал дышать.
Всадники остановились у опушки леса. Там ждала крытая повозка, а в ней – другие дети. Мальчики и девочки, все примерно моих лет. Один кутался в одеяло, другая девочка сидела в одной ночной рубашке, и ее босые ноги были покрыты пылью.
Так началось наше путешествие. Дни и ночи слились в одно долгое ожидание. Повозка скрипела, лес сменился бескрайними полями, а потом пошли чужие города, где на нас смотрели молча или отворачивались.
Тишину в повозке нарушил рыжий мальчик.
– Мой дядя говорил, что нас повезут в Атрию, прямо в королевский дворец! – выпалил он, и его глаза блестели то ли от страха, то ли от возбуждения. – Мы будем служить богам, чтобы искупить древний грех Элкверов!
Элкверы… Это слово отзывалось смутным эхом. Мой папа иногда рассказывал легенды о них, о королях, правивших тысячу лет назад. Но он ничего не говорил об их грехе и о том, почему мы должны его искупать.
– Какой грех? – тихо спросила девочка в ночнушке.
Рыжий пожал плечами.
– Не знаю. Но мы будем служить самому сильному богу – Даймосу. Богу Закона!
– Врешь! – тут же вступил в спор коренастый мальчишка в отцовской куртке поверх рубахи. – Самый сильный – это Кракс! Бог Силы и Возмездия! У него молот, которым он может горы разбить!
– А моя бабушка говорила, что главная – Седа, – робко прошептала другая девочка. – Она учит нас смирению…
– Седа для слабаков! – фыркнул коренастый. – Ты бы еще сказала, что главный – Велум, который все пишет в своих книжках. Скучно!
Их голоса сливались в гулкий спор. А я молча прижимался к стенке повозки. Эти имена – Даймос, Кракс, Седа, Велум – были для меня пустыми звуками. Но в них сквозила такая же безличная мощь, как и в наших стражниках, и от этого становилось еще холоднее.
Слова «королевский дворец» почему-то звучали как приговор. Дворец – это что-то огромное, каменное и бездушное, там нет маминых теплых рук и не пахнет свежим хлебом.
Я не понимал, почему грех, который совершили какие-то древние короли, должны искупать мы, дети? Взрослые сильнее, они лучше знают молитвы. И почему из всей нашей деревни выбрали только меня? Что было во мне такого, чего не было в Лисе или в других ребятах? Может, я сделал что-то плохое? Или я был каким-то неправильным, и Серый Человек это заметил?
От этих мыслей в груди защемило так, что я едва мог дышать. Я был просто мальчишкой, который хотел домой, а мир вокруг решил, что я должен нести на своих плечах тяжесть, которую не мог даже поднять.
Их голоса, жаркий спор о богах и пыльная дорога – все это растаяло. Я снова лежал на жесткой койке и смотрел в знакомые трещины на потолке. А тишину нарушали только всхлипывания новичка. Он еще не знает, что слезы здесь – роскошь, за которую придется платить. Он еще верит, что его боль и страдания кому-то интересны.
Дверь скрипнула. В проеме возникла высокая тень в сером балахоне. Наставник. Он молча подошел к койке плачущего, взял его за руку и мягко, но неумолимо поднял. Мальчик попытался что-то сказать, вытер лицо рукавом – его серая роба была уже темной от слез. Наставник лишь слегка подтолкнул его к выходу. Дверь закрылась и воцарилась знакомая до боли тишина.
Я перевернулся на другой бок, к стене. «Дурак», – беззвучно прошептал я. Не ему а себе. Себе шестилетнему, который тоже думал, что его слезы что-то значат. Тогда, впервые оказавшись в столице, в Атрии.
Сначала я почувствовал запах. Резкий, чужой, не похожий ни на что. Смесь дыма тысяч печей, чего-то кислого и сладковатой вони гниющих отбросов. Потом – грохот. Гул сотен голосов, скрип колес, лязг железа, от которого закладывало уши. Я прильнул к узкой щели в брезенте повозки.
Мы ехали по улице, которая была похожа на грязный, бурлящий поток. Люди, телеги, животные – все смешалось в одно сплошное, галдящее пятно. Кривые и темные дома лепились друг к другу, а между ними висели паутины бельевых веревок. Мы проезжали через самую окраину города, через Пояс Теней, но я, конечно, не знал этого названия. Я лишь сжался от ужаса.
Потом улицы стали шире, а дома – прямее и крепче. Здесь пахло деревом, кожей и свежим хлебом. Люди были одеты чище, их лица – спокойнее. Это был Пояс Гильдий, – но для меня он был просто еще одним незнакомым и пугающим местом.
А потом перед нами выросла стена. Высокая, серая, уходящая в небо. Над ней я увидел острые шпили и мрачные башни, казавшиеся черными на фоне бледного неба. Повозка, грохоча колесами по мостовой, подкатила к огромным, обитым железом Вратам Послушания. Они медленно распахнулись, проглотив нас. И тогда я увидел дворец.
Он стоял на самом краю утеса, над темной водой озера, и был похож на огромного каменного зверя, присевшего у самой кромки. Страшный. Мощные стены, лишенные украшений, узкие окна. Он давил своей тяжелой, безмолвной силой. Я еще никогда не видел чего-то настолько огромного. От него веяло таким же холодом, как от взгляда Серого человека.
Нас вывели из повозки и провели через двор. Потом – каменные коридоры. Бесконечные, холодные, где наши босые ноги шлепали по каменным плитам, а с высоких стен смотрели суровые лица из камня, которых я никогда не видел.
Потом мы вошли в круглую башню, пахнущую сыростью и тиной, и перед нами распахнулась низкая дверь. За ней не было комнаты, только небо и вода. И лестница. Бесконечная каменная лестница, зигзагами уходящая вниз, по самому краю обрыва. Ветер с озера ударил в лицо, и я едва не закричал от страха, глядя в пропасть под ногами.
Серые в форме грубо подталкивали нас, заставляя спускаться. Я цеплялся за влажный камень, не смея поднять голову, но краем глаза заметил бескрайнюю свинцовую гладь. Озеро Аэлинд. Мама рассказывала о нем, укладывая нас с братьями спать. Говорила, что на дне его спят последние короли древней крови, Элкверы, и что воды их хранят. Теперь я видел эти воды. Они не хранили никого. Они были огромной, холодной могилой.
Внизу, у самой воды, нас ждали черные ладьи с алыми, как кровь, парусами. Я сидел, вжавшись в борт, и смотрел, как дворец на скале медленно поднимается над нами, становясь еще больше и страшнее. А навстречу нам из утреннего тумана над водой вырастало другое строение – суровое, серое, с высокими башнями без окон. Остров Искупления. Академия магов. Я не знал тогда, что это за место и что оно сделает со мной.
Лодка скользила по черной воде, и мне казалось, что я чувствую на себе взгляд тех, кто спит на дне. Былых королей. Чью вину мне предстояло искупить.
Лодка причалила к мраморной платформе. Нас подняли по бесконечным, скользким ступеням, вырубленным в скале самого острова. Впереди, над головами, нависала Академия – гора из темного, отполированного ветром и дождем камня, с редкими щелями окон.
Великанские двери из черного дерева, окованные сталью, бесшумно распахнулись. Внутри пахло холодным воском, а еще чем-то горьким и металлическим, чего я пока не знал. Это был запах страха, въевшийся в стены за сотни лет.
Мы стояли в необъятном зале с высоким потолком, где гасли наши жалкие всхлипы. Горели факелы, но свет не достигал верха и тонул в темноте.
Потом пришли за мной. Человек в такой же серой мантии как тот, что был в деревне. А с ним двое воинов и еще один в мантии и капюшоне. Они молча отвели меня в боковую комнату, с каменным полом и одной скамьей.
– Отдай, – сказал Серый человек. Его рука была уже протянута.
Я инстинктивно сжал кулак. Внутри был маленький, гладкий камешек. Я подобрал его у колодца в нашей деревне, в то утро, когда меня забрали. Он был теплым от моей ладони, единственным кусочком дома.
– Отдай, – повторил он.
Я разжал пальцы. Серый человек взял камешек и протянул его второму человеку в мантии. Тот принял его, положил на пол прямо передо мной и поднял над ним руку.
Ничего не произошло. Не было ни вспышки, ни дыма. Но камешек вдруг затрещал. Он начал светиться изнутри – сначала тусклым рубиновым свечением, как уголек в пепле, потом ярче, пока не стал ослепительно белым, как маленькое солнце. От него шел такой жар, что я почувствовал его даже на своем лице. Воздух над ним колыхался.
И тогда он начал меняться. Медленно оседать, как кусок масла на раскаленной сковороде. Его края поплыли, он сморщился, почернел, и рассыпался в маленькую кучку серого пепла, которая еще несколько секунд тлела, испуская едва заметный дымок.
Человек опустил руку. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, будто он только что перевернул страницу в книге, а не сделал что-то волшебное.
– Отныне я – твой наставник, – сказал он ровным и бесстрастным голосом. – Твой прежний дом – пепел. Твоя прежняя жизнь – иллюзия. Здесь – твой единственный дом. В твоих жилах течет кровь Элкверов, кровь гордыни и хаоса. Твой долг – искупить ее. Смирись. Слушайся. Служи. В этом – твой путь.
Мне принесли грубую серую робу из колючей шерсти. Мою старую одежду забрали. Когда я надевал новую, ткань впивалась в кожу, как тысячи маленьких иголок. Это был мой первый урок. О том, что отныне, все, что касается меня, будет причинять боль.
Потом нас снова всех собрали в том огромном зале. Перед нами, на невысоком каменном возвышении, стоял человек в мантии. На его шее висела тяжелая серебряная цепь, а на груди сиял медальон – сложенные крылья. Его голос, глухой и ровный, ударялся о стены и возвращался к нам жутким эхом.
– Вы носите в себе дикий огонь, – сказал он, и его глаза обвели наш неровный строй. – Огонь, что сжег мир однажды. Без узды он сожжет и вас. Вериги – не наказание, они – ваше спасение. Они примут на себя первую ярость Воздаяния, когда вы используете свой дар. Без них магия разорвет вашу душу. Они – берега для реки вашей греховной крови.
Дар? Слово прозвучало эхом в моей голове. Я знал, что есть магия. Мама шепотом рассказывала о людях, которые могут зажечь огонь или унять боль в ране. Я сам видел, как Серый человек заставил воздух замереть а мир сделал безмолвным. Но это было что-то великое и далекое, как сами боги. Какое это имело отношение ко мне? Неужели и во мне могла таиться такая же сила, способная превратить камень в пепел?  Мысль была одновременно пугающей и пьянящей. Нет, они ошибались. Во мне не было ничего, кроме страха и тоски по дому.
Я смотрел, как к другим детям подходят маги и надевают им на запястья тяжелые, темные браслеты. Некоторые плакали, когда металл защелкивался. Другие жмурились. А потом произнесли мое имя. Толчок в спину заставил меня сделать шаг вперед.
Маг поднес ко мне браслет и холодный металл коснулся кожи. В тот миг, когда браслет защелкнулся с тихим, но отчетливым щелчком, мир изменился.
Это было похоже на то, как если бы тебя до этого всю жизнь окружал легкий ветерок – ты его не замечал, но он был. А теперь его не стало. Воздух застыл, стал плотным и безжизненным. Я почувствовал, как что-то внутри меня, какая-то часть меня, которую я никогда не осознавал, вдруг сжалась, отползла в самый дальний угол и замерла. Это было хуже боли. Ощущение капкана на собственной душе. Тяжесть на запястье была ничтожной, по сравнению с той внутренней, невидимой тяжестью, что легла на меня, пригвоздив к новому, серому миру. Я перестал дышать. Я пытался нащупать внутри ту едва слышную хрустальную ноту, что нашел во мне жнец. Но на ее месте теперь была только оглушительная тишина.
Наставник привел меня обратно в ту же голую комнату. На каменной полке горела единственная свеча, и пламя колыхалось, отбрасывая пляшущие тени.
– Магия – это воля, – сказал наставник, его голос был ровным и негромким. – Воля твоих предков, что едва не погубила мир. Ты унаследовал ее, как унаследовал и их грех. Твоя сила – это болезнь, дитя. А любая болезнь требует лечения. Смотри на пламя.
Я уставился на огонек, такой живой и подвижный.
– Теперь попробуй его погасить. Не руками. Просто… пожелай этого. Всем сердцем.
Я сжался. Я не хотел гасить свечу. Я боялся темноты, а этот огонек был единственным источником света в комнате.
– Пожелай, – мягко повторил наставник. – Или твоя дикая кровь сделает это за тебя, и тогда расплата будет куда страшнее.
От страха я повиновался. Погасни, – подумал я, не желая этого на самом деле. Пожалуйста, погасни.
Пламя дрогнуло. Всего на миг, будто на него подули. И в этот же миг вериги на моем запястье ожили.
Я не знаю, как описать ту боль. Словно из меня выдернули все жилы разом. Внутренний мороз, от которого сводит челюсть и темнеет в глазах. Я рухнул на пол, не в силах издать ни звука, и лишь чувствовал, как мое тело выгибается в немой судороге.
Наставник наблюдал безмолвно. Когда спазм отпустил, он сказал тихо, почти по-отечески:
– Видишь? Даже мимолетная мысль о власти над стихией – и ты уже страдаешь. Так было с Элкверами. Их гордыня привела к Разлому. Твоя приведет к гибели тебя самого. Вериги и Воздаяние – не наказание. Они – лекарство. Единственное, что сдерживает яд в твоей крови. Прими эту боль. Служи ей. И однажды, через страдание, ты обретешь прощение. А теперь вставай. Первый урок окончен. Теперь – второй. Ты должен понять, почему твоя кровь – проклятие.
Он повел меня по каменному коридору в другую комнату – со скамьями и большой, нарисованной на стене картой. Там сидели другие новички, все такие же бледные и испуганные. Нас заставили выучить и хором повторять новые слова, которые врезались в память.
Учитель, такой же человек в серой мантии, показывал на карту.
– Здесь, – его голос был гулким и безразличным, – был единый и прекрасный мир. Таким его создали старые боги. Но они были слабы. Они доверили свою силу людям – роду Элкверов.
Он ударил указкой по центру карты.
– И Элкверы, ослепленные гордыней, предали доверие богов. Они хотели стать выше самих творцов! Их дикая магия разорвала небеса и расколола землю. Это был Разлом. Реки текли вспять, горы провалились в бездну, а небо горело. От великого мира остались лишь осколки.
Он перевел указку на изображение четырех суровых ликов на другой стене.
– И тогда слабые старые боги отступили. Они не смогли исправить то, что натворили их дети. Но миру явились Новые Боги. Сильные и справедливые. Даймос принес Закон, чтобы хаос больше не повторился. Велум – Память, чтобы мы не забыли об ужасе. Кракс – Силу, чтобы карать отступников. А Седа – Смирение, чтобы никто больше не возжелал власти, не принадлежащей ему по праву.
Учитель обвел нас ледяным взглядом.
– Ваши предки, Элкверы, – не великие короли. Они – предатели и убийцы. А вы… в вас течет их ядовитая кровь. Ваш дар – не подарок, а напоминание о том грехе, что едва не уничтожил все живое. И ваша единственная задача – всю жизнь искупать его. Смирением. Послушанием. И служением королевству, что хранит новый Порядок.
Я сидел, сжимая кулаки под скамьей. Я не понимал всего, но одно пронзило меня насквозь: я был потомком тех, кто все разрушил. Во мне жило нечто ужасное. И теперь весь этот огромный, холодный мир ждал от меня только одного – чтобы я за это расплатился.
Из воспоминаний меня вырвал скрип двери и тихие, шлепающие шаги. Это вернулся новичок. Он прошел к своей койке, и я не услышал ни всхлипа, ни сдавленного дыхания. Только тихий шелест тюфяка, когда он улегся.
И тогда я понял, что урок усвоен.
Я непроизвольно потер запястье, слегка сдвинув вериги. Холодный, гладкий металл браслета было единственным, что не менялось все эти пять лет. Сначала мир стал плоским. Будто все краски выцвели, а звуки доносились сквозь толщу воды. Я не понимал, что происходит, пока не осознал – это вериги. Это не просто браслет на запястье. Они висели гирей на душе, впиваясь в самое нутро. Эта тяжесть тянула вниз, к холодному каменному полу, напоминая, что о полете и свободе можно забыть. Я помнил долгие бессонные ночи, когда я цеплялся за браслет ногтями, пытаясь поддеть невидимый засов, до крови сдирая кожу с пальцев и запястья. Я плакал тогда тихо, чтобы никто не услышал, от ярости и отчаяния, потому что не мог вынести ни их тяжести, ни мысли, что это навсегда. Я привыкал к ним, как привыкают к калечащей болезни – сначала через боль и отрицание, потом через горькое понимание, что иначе уже не будет. Теперь их вес стал частью меня, второй кожей, с которой я не расстанусь до гроба. 
Тоже самое предстояло пережить новичку. Они свели с него семь потов. Сделали так, что его собственная сила, его самые простые мысли, стали для него пыткой. Они показали ему, что даже желание – преступление, за которым следует немедленная и жестокая расплата.
Я посмотрел в темноту в сторону его койки. Скоро он перестанет видеть в нас таких же испуганных детей. Он начнет видеть братьев по несчастью. Потом – просто соседей по казарме. А там, глядишь, и вовсе пустое место. Так было со всеми.
И теперь он лежит там, по ту сторону тишины, и учится самому важному – не чувствовать. Потому что любое чувство, даже тоска по дому, может сорваться с крючка и привести к Воздаянию.
Я повернулся на спину, снова глядя в потолок. Вот длинная трещина, как змея. Вот круглая, как след от расплющенного жука.
“Дурак”, – подумал я снова. Но на этот раз без злости. С холодным, почти профессиональным пониманием. Скоро он станет как мы. Он выучит все трещины на этом потолке. Он поймет, что единственная сила здесь – в умении ничего не хотеть. В том, чтобы стать пустым. Тихим. Удобным.
И, лежа в этой тишине, я чувствовал уже не жалость, а нечто иное. Что-то вроде горького удовлетворения. Урок был правильным. Боль – единственный учитель. А мы, лежащие здесь в ночной тиши, – его самые прилежные ученики.