Июнь 45...

Июнь 45-го. Воздух еще пахнет порохом и дымом, но уже пронизан предвкушением мира. Наша рота, измотанная, но гордая, возвращалась домой из Берлина. Долгий путь, полный испытаний, позади. Остановились на станции в Витебске, чтобы перевести дух, пополнить запасы.

Солнце припекало, пыль поднималась от каждого шага. Мы, уставшие солдаты, искали хоть тень, хоть прохладу. И тут, на покосившейся скамейке, увидели его. Мальчишка лет восьми, худой, с огромными, не по возрасту серьезными глазами, сосредоточенно жевал кусок хлеба. Хлеб, наверное, был черствый, но для него – настоящее сокровище.

Один из наших, сержант Петр, подошел к нему. Он сам был отцом, и вид одинокого ребенка на этой разоренной войной земле тронул его до глубины души.

– Мальчуган, а как звать тебя? – спросил Петр, присаживаясь рядом.

Мальчишка поднял на него взгляд, в котором не было ни страха, ни детской наивности. Только какая-то взрослая, выстраданная мудрость.

– Глеб, дядя солдат.

– Глебушка, а что ты тут один, где батька, а где мамка то? – голос Петра стал мягче, почти отцовским.

Глеб откусил еще кусок хлеба, проглотил, и его голос прозвучал ровно, без тени слез, но с такой горечью, что у Петра сжалось сердце.

– Батьку Василя фашисты расстреляли, вывели с евреями и расстреляли, только он не еврей был, а коммунист.

Петр молчал, не зная, что сказать. Слова казались пустыми перед лицом такой правды.

– А мамку? – спросил он, боясь услышать ответ.

Глеб снова откусил хлеба, и его взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь пыльное марево станции.

– Мамку изнасиловали, заперли в доме и сожгли с другими бабами.

В этот момент кто-то из наших, стоявший неподалеку, тихо выругался. Петр почувствовал, как внутри него поднимается волна гнева, но он подавил ее. Он смотрел на Глеба, на его маленькие, сжатые кулачки, и понимал, что этот мальчик видел и пережил больше, чем многие из нас за всю жизнь.

– Дядька, а ты немцев, фашистов убивал? – вдруг спросил Глеб, и в его глазах мелькнул какой-то странный, почти детский интерес.

Петр кивнул.

– Убивал.

– А много их убил?

– Много.

– А много это сколько? – настойчиво повторил мальчик.

Петр задумался. Цифры, которые он видел в сводках, казались абстрактными. Но он помнил лица, помнил моменты, когда приходилось стрелять, когда смерть была единственным выходом.

– За всю войну, может, больше сотни, точно не знаю, я пулеметчик.

Глеб внимательно слушал, его взгляд не отрывался от лица Петра.

– А жаль ли тебе в них было стрелять? – спросил он, и этот вопрос, заданный ребенком, заставил Петра остановиться.

Он вспомнил начало войны. Тогда, когда враг топтал их землю, когда горели деревни, когда гибли близкие. Тогда не было жалости. Была только ярость, ненависть и желание защитить.

– По началу войны нет, они же вторглись к нам, пожгли столько городов и сёл, – ответил Петр, и в его голосе звучала та самая ярость. – А в конце войны… в конце войны перестал даже пленных фрицев расстреливать.

Он сделал паузу, глядя на удивленное лицо мальчика.

– Итак их порядком настрелял пулеметом, да наганом. Это же тоже народ, который Гитлер погнал на войну. Пущай эти пленные теперь нам восстанавливают, что порушили.

Глеб кивнул, словно понимая всю глубину этих слов. Он снова откусил хлеба, и в его глазах, казалось, мелькнула тень надежды. Надежды на то, что мир, который мы несли с собой, принесет и справедливость, и восстановление. А мы, солдаты, возвращающиеся домой, несли в себе не только усталость и шрамы, но и эту новую, выстраданную мудрость. Мудрость, которая учила нас не только убивать врага, но и видеть в нем, даже в самом озлобленном, человека, которого война превратила в орудие. И эта мудрость, как и этот кусок хлеба в руках Глеба, была драгоценным наследием нашей победы.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда на пыльном перроне станции, где-то на полпути между фронтом и тылом, встретились двое. Один, крепкий мужчина с выцветшей гимнастеркой и усталыми глазами, только что сошел с поезда. Другой, мальчишка лет десяти, худой, с огромными, смотрящими в никуда глазами, сидел на старом чемодане, прижимая к себе потрепанного кота.

"А в Берлине был?" – спросил мальчишка, его голос был хриплым, словно он давно не говорил.

"Был," – ответил солдат, его голос был низким и немного надтреснутым.

"А женщин их убивал?" – вопрос прозвучал почти без интонации, как будто мальчишка просто перечислял факты.

"Женщин их, да нет. Женщины их на ином фронте отслужили. Я ж солдат, стрелял только во врагам. Правда нескольких мальчиков, как ты застрелил, они в Гитлерюгенде обороняли подступы к Гитлеру." Солдат помолчал, глядя на мальчика. "А Гитлера видел?"

"Видел, только обгорелого."

"Я бы тоже хотел увидеть его обгорелым," – прошептал мальчишка, и в его глазах на мгновение мелькнула искра, которую солдат не мог понять.

"А дед, бабка, тетька, дядька, братишки, сестрички то у тебя где?" – спросил солдат, чувствуя, как что-то внутри него сжимается.

"Да никого нет, погибли они все, когда фашисты наступали, бомбили."

"И как ты тут один?"

"Да никак. Вон поварихи дадут хлеб, да с котом в бараке вечером."

Солдат кивнул, словно принимая эту горькую правду. "А я в Вологду еду. Кстати если ты не знал, то я троюродный брат твоего батьки Василя."

Мальчишка поднял голову, в его глазах появилось что-то похожее на удивление. "А как звать тебя?"

"Дядя Борис. Глебушка, а поехали в Вологду. Баба моя усыновит тебя, да по хозяйству нам помощник не помешает."

"А кота могу взять с собой?" – спросил Глебушка, прижимая кота еще крепче.

"Да."

"Поезд через пару часов отправится. Только если баба моя спросит, то ты сын моего фронтового товарища, который погиб у Берлина, ясно?"

"Да, дядька Борис."

Поезд прибыл в Вологду. Баба Бориса, крепкая женщина с добрыми, но строгими глазами, ждала его на перроне.

"Ну что Любка, многие не вернулись, а я вернулся, что за четыре года повидали, ооо, такое и в аду не повидаешь." Борис обнял жену.

"А это кто с тобой, да с котом?" – спросила Любка, заметив Глебушку, который стоял чуть позади, все еще прижимая к себе своего пушистого спутника.

"Это Глебушка, будет Маринке и Витьке братиком."

"Где ты его подобрал, может вшивый какой?" – Любка подошла ближе, внимательно осматривая мальчика.

"Сама баба ты вшивая, отмоем. В Витебске забрал его. Это сын моего фронтового товарища Федота, погиб на подступах к Берлину, и не раз прикрывал меня. Если б не Федот, то и не вернулся б в Вологду, а остался б там, в чужой клятой Германии." Борис говорил твердо, глядя жене прямо в глаза.

"А мать где этого ребенка?" – спросила Любка, ее голос стал мягче.

"А мать его. Фашисты пожгли мать его. Так что баба, ворчи, не ворчи, а Глебушка вологжанином станет, да Глебушка?"

Глебушка кивнул, его взгляд остановился на Любке.

"А кота как звать?" – спросила Любка, улыбнувшись.

"Усатик," – ответил Глебушка, и впервые за долгое время на его лице появилась слабая улыбка.

Любка вздохнула, но в ее глазах уже не было прежней строгости, лишь усталая нежность. Она протянула руку к Глебушке, погладила его по голове. "Ну что ж, Усатик, значит Усатик. Пойдемте, касатики, домой. Там и банька истоплена, и щи горячие ждут. А ты, Борис, расскажешь мне все потом, за столом."

Глебушка робко взял Любку за руку, и они втроем, с Усатиком на руках у мальчика, пошли по перрону, оставляя позади гул поезда и тени войны. Вологда встретила их тишиной и запахом свежеиспеченного хлеба, обещанием новой жизни, пусть и с глубокими шрамами прошлого.

В доме Любки пахло травами и теплом. Глебушку отмыли в бане, накормили досыта, и он, впервые за долгое время, уснул в мягкой постели, прижимая к себе Усатика. Борис и Любка долго сидели на кухне, разговаривая шепотом.

"Тяжело ему, Любка," – говорил Борис, потирая уставшие глаза. "Видел он такое, что и взрослому не под силу вынести."

"Вижу, Борис, вижу," – отвечала Любка, глядя на спящего Глебушку через приоткрытую дверь. "Но ничего, отогреем, откормим. Дети быстро отходят, если им любовь дать."

Прошли недели, потом месяцы. Глебушка понемногу оттаивал. Сначала он был молчалив и замкнут, но постепенно начал разговаривать, играть с Маринкой и Витькой, детьми Бориса и Любки, которые приняли его как родного брата. Усатик стал полноправным членом семьи, любимцем всех, особенно Глебушки.

Глебушка помогал по хозяйству, как и обещал Борис. Он был старательным и ответственным, быстро учился всему, что ему показывали. Он любил сидеть на завалинке с Усатиком на коленях, слушая рассказы Бориса о фронте, о товарищах, о победе. И хотя воспоминания о прошлом все еще иногда накрывали его, он уже не был тем одиноким, потерянным мальчиком с перрона.

Однажды, когда Борис чинил забор, Глебушка подошел к нему. "Дядька Борис," – сказал он, его голос был уже не хриплым, а звонким и чистым. "Спасибо вам."

Борис обернулся, посмотрел на мальчика, который стоял перед ним, крепкий, с румянцем на щеках и блеском в глазах. "За что, Глебушка?"

"За все," – ответил Глебушка, и в его глазах Борис увидел не только благодарность, но и надежду, надежду на будущее, которое они подарили ему в Вологде.

Война закончилась, но ее отголоски еще долго жили в сердцах людей. Однако в доме Бориса и Любки, под крышей, где нашли приют осиротевшие души, росла новая жизнь, крепкая и полная надежд, как молодой росток, пробивающийся сквозь выжженную землю. И Глебушка, сын фронтового товарища, стал настоящим вологжанином, частью этой семьи, частью этой новой, мирной жизни.

Шли годы. Глебушка рос, крепчал, становился настоящим помощником в доме. Он уже не был тем худым, испуганным мальчиком, что сошел с поезда в Вологде. Его плечи расправились, взгляд стал уверенным, а улыбка – открытой и искренней. Усатик, постаревший, но все такой же преданный, всегда был рядом, мурлыча на коленях или греясь у печи.

Маринка и Витька, младшие дети Бориса и Любки, обожали Глебушку. Для них он был не просто старшим братом, а героем, пришедшим из далекого, страшного мира войны. Они слушали его рассказы, пусть и редкие, о Витебске, о бомбежках, о том, как он выживал один, с замиранием сердца. Борис, видя, как Глебушка расцветает, гордился им. Он часто ловил себя на мысли, что Федот, его погибший товарищ, был бы рад видеть своего сына таким.

Любка, поначалу строгая, теперь души не чаяла в Глебушке. Она пекла для него самые вкусные пироги, штопала одежду с особой тщательностью и всегда находила доброе слово. Она видела, как мальчик, переживший столько горя, учится радоваться простым вещам: первому снегу, весеннему половодью, урожаю в огороде.

Глебушка окончил школу, был одним из лучших учеников. Он мечтал учиться дальше, получить образование. Борис, хоть и не имел больших средств, поддержал его. "Учись, Глебушка," – говорил он. "Знания – это сила. Они помогут тебе построить новую жизнь, лучше той, что была у нас."

И Глебушка поступил в техникум в Вологде, на инженера. Он был прилежным студентом, жадно впитывал новые знания. В свободное время он возвращался домой, помогал по хозяйству, играл с младшими, рассказывал им о своих успехах. Усатик, уже совсем старенький, встречал его у калитки, радостно потираясь о ноги.