Про Тоську. глава 5. Сибирский детектив. ч. 2

***

В самолете они сидели рядом. Штавбонько о чем-то надолго задумался. Тоська молчала. Не мешала. Прикрыла глаза, чтобы подремать, и вдруг перед глазами возник тот… в черном, выдвигающийся из-за двери… Ее передернуло. Она глянула на Штавбонько, тот внимательно смотрел на нее. Улыбнулся.
– Что-то привиделось?
– Да. Опять этот, в черном. Думала, забылось, – пожаловалась Тоська и попросила: – Вал Валыч, давайте лучше разговаривать.
– Давай! О чем?
– Расскажите, как вы разыскали телевизор? Если это не тайна! – вспомнила она. – Как вы этого вора нашли? Не удивляйтесь, мне Платон рассказал про него.
– Нет, не тайна! А нашел я этого Мамедова Гамлета Али оглы очень просто! Его подельник сдал! Фамилию назвал.
– После рассказа Платона мне показалось, что подельник этого Гамлета и есть журналист Железняков? Правильно?
– Точно! Железняков пришел ко мне через несколько дней после пропажи своего кореша с телевизором и говорит: «Вспомнил фамилию! Армен обижался еще, что его за русского не принимают. Фамилия, говорит, у меня русская, оканчивается на -ов! Вот я и запомнил! Мамедов!» Ма-ме-дов Али оглы! Русская фамилия! – засмеялся Штабонько.
– Самая что ни на есть… А чего ж он раньше не вспомнил?
– Да он весь какой-то крученый… Так имя и адрес этого лжеАрмена-Гамлета я и нашел в базе происшествий… Прошел по областным сводкам, фамилия редкая, не помню уже, где он засветился…
– А как вы у этого «оглы» телевизор отобрали? Не тайна?
– Дело давнее. Можно и рассказать. Оформил себе командировку и поехал в солнечный город Баку. Нашел дом Гамлета. Вошел. Черноглазая застенчивая жена, любопытные дети… Я хозяину потихоньку свое удостоверение показал. Он семью свою из комнаты услал. Сидим, пьем чай. О погоде говорим, об урожае урюка. Попили, и я его спрашиваю: «Сидеть хочешь за воровство?» А он: «Это – нэ воровство!» Штавбонько воспроизвел гортанный голос Мамедова.
«А как это теперь называется?» – вежливо так интересуюсь.
А он мне – гордо: «Возвращэниэ долга!»
Вот, оказывается, оно как.
«Железка мнэ должен был, – говорит. – Товар взял, дэньги нэ отдал. Он сам и придумал за долг телевизор отдать! Сказал, что это его телек!»
– И что, вы его арестовали?
– Нет, я его убедил вернуть телевизор! – усмехнулся Штавбонько.
– Ну да-а! – недоверчиво протянула Тоська.
– Я ему сказал:«Знаешь, доказать, что это – возвращение долга, будет трудно! Тебе судимость нужна?» «Нэт! – отвечает. – Нэ нужна!» Вот, говорю ему, вернешь телевизор, а я оформлю дело так, что ты пройдёшь как свидетель… И забуду о тебе, но только до тех пор, пока ты не проявишь себя на моей территории еще раз. Согласен?
Он долго смотрел в сторону, думал о чем-то…
– Наверное, об урожае урюка…
– Наверное! – засмеялся Штавбонько и продолжил: – Потом тряхнул головой: «Согласэн!» Вот так я телевизор Ивану возвратил. Всё просто! Он его сам и привез обратно! Не мне ж его тащить!
– А Железнякову что же… Ничего? Он же подлый и низкий, этот Железка!
– Ему из милиции сказали, что я возвращаюсь с телевизором. И не один, а с его корешем. Он тут же на время куда-то исчез… А потом с женой вообще уехали. Только думаю, гордый Гамлет с русской фамилией Мамедов Али оглы ему этого не простит. Найдет…
– Так ему и надо! А вы знаете, – вдруг вспомнила Тоська, – когда я была в гостях у Анны Константиновны, она мне показала фотографию, где ее муж вместе с другом Валентином. Анна Константиновна сказала, что они вместе служили, а теперь друг в милиции работает. Это, случайно, не вы?
– У нее есть такая фотография?
– Да. Она мне показала. Так это вы на фотографии?
– Мы с ним служили вместе. Дружили. Потом поссорились… – как-то уж очень коротко объяснил Штавбонько.
– И это всё?
– А что еще? – засмеялся следователь.
– Да нет, ничего.
– Такова жизнь…
Штавбонько задумчиво посмотрел в иллюминатор, потом взглянул на Тоську и неожиданно спросил:
– А вот тебе не хотелось бы, чтобы сейчас самолет приземлился где-нибудь… И в этом месте начать новую жизнь, другую… А?..
И улыбнулся, немного смущенно, как показалось Тоське. Она тоже улыбнулась. Своей улыбкой он опять напомнил ей ее молодого отца. С ним она на такие серьезные темы, повзрослев, не разговаривала. А хотелось. И она представила, что рядом сидит ее отец, и они беседует…
И Тоська сказала:
– Да я и свою-то жизнь еще толком не начала. А еще и другую…
– Да, конечно…
– А вообще-то, смотря с кем начать новую жизнь. Чтобы был человек надежный, умный, спокойный. Вот как вы…
– Я? Я – старый… Ну а как же любовь?
– А как разобраться: любовь – не любовь? В сердце-то молодом, в котором «чувство каждый день иное...» И в голове мудрости никакой!
– Боюсь, что это с возрастом не проходит! – засмеялся он. – Как говорил мой друг: «Я влюблен почти всегда и почти никогда – люблю».
– Как сказал умный Геныч, мой знакомый: с одним хочется потрындеть, с другим пообниматься!
– Это не Овчинников ли с автобазы?
– С автобазы прозвучало как «с академии наук»! Он! Он еще сказал, что таких, чтобы разом: и потрындеть, и пообниматься – таких нет! Надо выбирать свою породу!
– Я, хоть и не с автобазы, но где-то согласен с ним! Породу не обманешь!
– А знаете, – засмеялась Тоська, – ко мне в деревне один сватался!
– И кто же он? Из наших?
– Телеграфист ваш, Санёк Степаныч.
– А-а… Этого знаю. Ишь, смельчак какой! Ну и что? Высватал?
– Да, как-то… не получилось… Рассказать?
И Тоська стала рассказывать историю сватовства. Вал Валыч смеялся. Смеялась и Тоська.
– Ну а настоящий жених у тебя есть?.. Парень у тебя есть?
– Жених?
– Ну да.
– Есть друг. Он – умный. Но не в житейском смысле. Просто очень много знает. Еще в студенческие годы мы поехали по Золотому кольцу. Это он предложил. Начали с Сергиева Посада, потом Переславль-Залесский, Ростов, Суздаль, Владимир…Так он, оказалось, хорошо разбирается в зодчестве. Знает Владимиро-суздальскую школу древнерусского искусства… В этих местах так было красиво! И сама природа, и созданные людьми соборы и церкви! Казалось, что и тут природа вмешалась, сотворила чудо! Дмитриевский собор двенадцатого века во Владимире! Белокаменный! А церковь Покрова на Нерли!  Прямо на берегу реки стоит одноглавый храм, и кажется, что это вырос из земли белый ладный гриб…
Тоська увлеклась воспоминаниями и не очень следила за последовательностью рассказа, но Штавбонько слушал с интересом. Не перебивая.
– А ты говоришь, чтобы был человек надежный, умный, спокойный… – сказал он, когда она закончила вспоминать. – Такой, как я. А я ведь столько не знаю. Не знаю Владимиро-суздальскую школу зодчества. Заскучаешь с такими, как я, – усмехнулся он. – Вот уже и устал что-то. Извини. Подремлю немного.
– Конечно! Заговорила я вас! А вам еще сегодня работать! Отдыхайте! Больше не мешаю!
Тоська повернулась к иллюминатору и стала смотреть в него, хотя там ничего интересного не было. Штавбонько улыбнулся и закрыл глаза.
А она смотрела, смотрела и не заметила, как заснула сама.

***

Штавбонько пробежал глазами по площади перед аэропортом, где стояли машины. Удовлетворенно кивнул: «Встречают».
– За-а мной! – шутливо отдал он команду Тоське и зашагал вперед. Они подошли к «Волге». Никто из машины не выскочил, не откозырял, как это делали в таких ситуациях в кино. Тоська украдкой глянула на Вал Валыча. Тот деловито распахнул перед ней заднюю дверь: «Прошу!» Тоська села, он пристроил рядом ее сумку.
– Здравствуйте!
Шофер в кепке вполоборота головы мельком глянул на нее, кивнул в ответ и отвернулся.
Штавбонько сел на переднее сиденье, пожал протянутую руку, шофер завел мотор, и они поехали.
– Куда тебя подвезти? – повернулся Вал Валыч к Тоське.
Она назвала адрес.
Шофер кивнул. Штавбонько опять повернулся к ней, протянул листок.
– Здесь номер телефона. Если будут какие-то проблемы: билета назад не будет, или что еще... Звони, помогу!
– Спасибо! – Тоська убрала листок в записную книжку.
– Кто там у тебя живет? Жених?
– Да нет же! Подруга. Жених мой несостоявшийся в деревне остался. Я ж рассказывала!
– Да, – кивнул Вал Валыч. – Забыл. Ты ж у нас деревенская!
Он отвернулся от Тоськи и что-то сказал шоферу. Тот ответил. И они стали переговариваться каким-то короткими и непонятными фразами.
Тоська сначала прислушивалась, потом ей это надоело, она заскучала, стала смотреть в окно и думать о том, как ее встретит Марина…

***

Дверь на звонок открыла Марина.
– Тонька! – обрадованно взвизгнула она. – Как хорошо, что ты приехала!
Тоська подозрительно посмотрела на нее: «Что это она так мне обрадовалась?» и сразу устыдилась своего подозрения: могла же Марина просто обрадоваться встрече с подругой? Люди меняются. Но Марина не изменилась.
– Поможешь мне еще раз? – таинственно шепнула, стягивая с подруги плащ.
– Генрих Осипыч опять на даче? – огорченно повернулась к ней Тоська. – А он мне так нужен!
– Да!!! На даче! И будет только завтра! – быстро проговорила Марина. –Так как? Поможешь?
– Опять толстолобик, который Джоконду на компьютере распечатывает?
– Нет! – счастливо зашептала Марина. – Помнишь, как ты врала Генриху? Так убедительно, что я поверила, будто ничего не было и стыдиться мне нечего! Сеню я тут же забыла! Всё! Как отрезала! Новую жизнь начала! Пойдём на кухню. Там расскажу…
На кухне она торопливо включила кофеварку.
– Будешь? – кивнула на початую бутылку шампанского.
– Нет, не хочу.
– Как скажешь! Она убрала шампанское в холодильник. Достала колбасу, сыр, масло… Пододвинула хлебницу.
– Делай бутерброды… Кофе сейчас будет готов.
– Ну, рассказывай! Что за новая жизнь?  Тоська разрезала булочку пополам и намазала ее маслом.
– Он – музыкант!
– Уж не тот ли, кто в прошлый раз на пианино «Собачий вальс» играл?
– Что ты! Он гитарист! Гений! Он – прирожденый ритмуха! Я влюбилась! В первый раз! Тонечка! Я так счастлива!
Марина закружилась по кухне.
– То-оня! Он – тако-ой!!! Если бы ты его увидела…
– Так познакомь! – улыбнулась Тоська, жуя бутерброд.
– Ага, прям щас… – остановилась Марина. – Отобьешь!
– Можно подумать, я у тебя кого-то отбила!
– Знаешь, на институтские вечера с тобой из девчонок никто не любил ходить! И я – тоже! Помнишь, как тебе наша парикмахерша отказалась прическу делать? Так это мы ее попросили, чтобы ты на вечер не пошла… А то только тебя и приглашают танцевать!
– А я и без прически пошла… И всё равно приглашали! Глупые вы…
– Ну ладно… Шучу! Слушай, а что ты про Генриха сказала? Что он тебе нужен? Что случилось-то?
– Ты знаешь, такой случай загадочный… Человек пропал… Может, даже убит… Ты, главное, с Генрихом встречу мне устрой! Я всё расскажу ему. Это очень важно!
– Устрою! – важно кивнула Марина, доставая из пачки сигарету. Потом взяла с полки какую-то красивую коробочку и повертела ее перед Тоней.
– Красота… Да? Знаешь, что это такое?
– Нет.
– Смотри! – Марина вытянула полные губы и, зажав между ними сигарету, достала из коробочки спичку, чиркнула ею и прикурила. – Оп-ля!
– Это что? Спичечница?
– Ага! Антиквариат! Глянь, какая красивая!
– И где ты такую купила?
– Ха… Разве такое продается? Музейная вещь! Из наследства Генриха!
– Кто ж ему такое наследство оставил?
– Он знаешь, как сказал? Штай… штайберг-ская спичечница. Вот. Значит, какой-то Штайберг оставил. Еврей, наверное… Только здесь дефект, маленькая трещинка. На, глянь!
Тоська взяла спичечницу, повертела в руке, нашла и рассмотрела между узорами маленькое овальное клеймо с цифрой 84 и женской головкой в кокошнике, повернутой влево!
Кофеварка хрюкнула в последний раз. Марина налила кофе в чашку.
– Давай ешь и пей! Ты чего такая? Прямо в лице изменилась! О чем думаешь? Да поговорю я с Генрихом! Не волнуйся! Только не сегодня!
– Да я пью, пью. От тебя можно позвонить?
– Да звони… Кому это ты будешь звонить, интересно?
– Сейчас… Номер телефона только найду...
Тоська взяла свою сумку, открыла, вытащила записную книжку, перелистала страницы. Бумаги скользнули из нее и упали на пол.
Марина наклонилась, подняла.
– Кто это? Такие страшные… Рисунок, да?
Она пригляделась повнимательнее.
– Ой!.. А я ведь вот этого видела… Да-да. Видела.
– Видела? – поразилась Тоська. – Где?
– У нас на даче... Генрих с ним в саду разговаривал… В дом он не зашел!
– Не зашел? Почему? – рассеянно спросила Тоська, нервно листая странички записной книжки: – Где эта бумажка с телефоном?
– Почему? Только не смейся!
– Не буду…
– Генрих сказал, что этот чудик герань в наших окнах увидел… А у меня герань везде стоит. Это очень полезно, я читала. Так вот… Он… – она показала на фотографию – сказал, что этот цветок его бесит.
– Герань бесит?
– Ага! Запах. Чудно;, да? Я его поэтому и запомнила. Еще у него котяра есть… Он везде его с собой таскает…
– Черный?
– Котяра? Да. Жирный такой… Фу!
– Так я позвоню? Где у вас телефон?
– Звони. Там, в прихожей. А откуда эти рисунки у тебя? И зачем?
– Потом объясню, – Тоська нашла нужную бумажку, забрала фотографии, снова вложила их в записную книжку и вышла. Набрала номер.
– Мне нужен Штавбонько. Ну да, Валентин Валентинович. Нет его? А когда… Передайте ему, пожалуйста, что звонила Антонина Акимовна… И еще передайте: «А квадрат плюс Б квадрат». Нет, это не квадрат суммы! Это – сумма квадратов. Я не шучу! «А квадрат плюс Б квадрат». Так и передайте! Это очень важно. Спасибо.
Тоська вернулась на кухню.
– Марин, ты сейчас можешь Генриху позвонить? Знаешь, дело очень серьезное!
– Ну и что за дело? – недовольно спросила Марина.
– Ты понимаешь, вот эти, которые на фотографии, – преступники! С ними связана пропажа человека! А может, даже и убийство!
Тоська старалась говорить уверенно, сгустить краски, чтобы убедить недовольную просьбой Марину.
– Пойми, они опасны! Надо Генриха предупредить! Он тоже – в опасности! Их ловят! А он знает одного! Может помочь!
– Ну ладно… Раз так… – вздохнула Марина и вышла в коридор.
– Сейчас приедет. Марина вернулась на кухню и недоуменно пожала плечами.
– Надо же… Даже уговаривать не пришлось! Значит, действительно что-то важное у тебя.
– Ну да… – Тоська уверенно кивнула головой, хотя на душе у нее было неспокойно. Всё окончательно запуталось: спичечница, портрет преступника, ненавидящего герань… Даже эти слова, сказанные Мариной, – «прирожденный ритмуха», да еще гитарист… Не много ли совпадений? Ну ничего, думала она, сейчас приедет ее Генрих. Он всё-таки из органов… Всё выяснится.
Потом они сидели, болтали. Тоська расспрашивала, как у нее с любовником. Хотелось узнать, кто он? Правильна ли ее догадка? И еще ей было интересно, как это бывает. И почему это бывает?..
– Как ты так можешь? И муж, и любовник… И уточнила: Любовники…
– Тонь, а ты знаешь, что такое любовная страсть? Что из-за нее делают?
– Только из литературы…
 
О, если бы я только мог,
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти…
Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы…

– Вот видишь… И сопротивляться этому невозможно! Не-воз-мож-но! Понимаешь? – развела руками Марина. – Вот песня есть такая… Там слова… Сейчас вспомню…

Горечь! Горечь! Вечный привкус
На губах твоих, о страсть!..

Марина значительно подняла палец вверх и продолжила, вспоминая:

Горечь! Горечь! Вечный искус –
Окончательнее пасть.

– Это Марина Цветаева.
– Да? Ну вот видишь? Даже она…
– Ну а как же Татьяна Ларина? Не пала, укротила свою страсть: «…другому отдана, буду век ему верна?..»
– А как же Анна Каренина? Не захотела укрощать, не побоялась, «что будет говорить княгиня Марья Алексевна»! – удивила Тоську цитированием Марина. – Я, конечно, не Анна Каренина… Знаешь, я ведь к Генриху очень хорошо отношусь, но как мужчина он меня не волнует и не волновал… Отсюда горечь и искус… Я у матери, перед тем как за него идти, спрашиваю: как быть? А она мне: половое влечение с годами проходит, а человек хороший остается. Выходи, если мужчина хороший! Я и вышла.
– А не хочешь, как Анна Каренина? Оставить мужа… Детей у вас нет… И начать новую страстную жизнь с мужчиной, который волнует?
– Я же говорю: я не Анна Каренина! В остальном же меня Генрих устраивает! Вот с годами влечение пройдет, тогда буду век ему верна!
– А это не считается предательством?
– А я никого не предаю… Предательство из-за страсти – это Андрий у Гоголя. Это у него «потребность любви», – опять удивила Марина Тоську. – Помнишь, в институте спектакль играли? Как он говорит панночке? «Отчизна моя – ты!.. и всё, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!»
Азартно процитировав, она успокоилась и продолжила:
– Вот мой брат. Сказал матери: если выбирать между тобой и моей женой, то я выбираю жену.
– Как же после такого они живут?
– Живут. Его жена нашу мать игнорирует. А брат мать «мамой» не называет. Старается обходиться без обращения. Мать себя винит: что-то не так сделала, где-то не так поступила, что заставила его так сказать! Представляешь? Прямо юродство какое-то!
– А я думаю, что ему потом стало стыдно за свои слова, поэтому он ее не называет «мамой». Не считает себя вправе.
– И ты туда же… Тоже оправдания ему ищешь! Еще одна юродивая… Это тебе пример предательства по страсти! А я никого не предала! Так что не осуждай меня! Мы просто с Генрихом разные люди, но как-то уживаемся.
– Люди – разные, а птицы одной породы. Поэтому уживаетесь. Курица и петух. Только ты – умная курица. Потому что ты, страстями влекомая, не теряешь способности рассуждать…
– Басня, что ли какая? – недоуменно спросила Марина.
– Аллегория. В басне мораль должна быть. А здесь какая мораль? Мне кажется, что Генрих всё про тебя знает. Ты скрываешь любовников, он – тоже что-то скрывает от тебя.
– Ты думаешь, у него кто-то есть?– встревожилась Марина.
– У него – своя тайная жизнь, – фантазировала Тоська. – В ней тебе пока места нет…
Марина сдвинула брови, наморщила лоб и задумалась. Пригорюнилась.
– Ладно, Марин, я пошутила, – пожалела ее Тоська. – Лучше расскажи, кто он, твой последний любовник? Какие инициалы у твоей новой страсти?
– Вот не надо так шутить! Расстроила меня. Ладно, проехали. Инициалы моей страсти? Назовем его так: ИКС!
– Х? А…
– Т-с-сс… – Марина замолчала, прислушиваясь.
– Что? – Тоська тоже прислушалась. Услышала звук открываемой двери.
– Генрих вернулся! Будь здесь! – Марина выбежала из кухни. Что-то коротко, как приказ отдал, произнес Генрих Осипович и куда-то прошел, громко хлопнув дверью. Наверное, в ванную или в туалет. На кухню заглянула Марина, призывно махнула рукой. Тоська взяла сумку и вышла вслед за ней. Они пошли по коридору.
Марина открыла дверь в комнату.
– Кабинет Генриха! Как тебе?
– Впечатляет! – огляделась Тоська. – Кабинет писателя или ученого!
Марина подошла к солидному письменному столу со стулом с высокой кожаной спинкой и подлокотниками, показала рукой на какое-то сооружение из малахита и бронзы:
– Письменный прибор. Антиквариат! – похвалилась и передвинула поближе массивную хрустальную пепельницу с серебряным ободком: «Тоже!»
На стене над приземистым кожаным диваном висела картина в богатой золотой раме. Тускло отсвечивала светлая вода реки, темнели фигуры животных, пьющих воду; на фоне живописных кустов выделялись силуэты людей. Судя по сюжету и кракелюрам, картина была старая.
– Тоже антиквариат? – спросила Тоська.
– Конечно!
– А кто художник?
– А черт его знает! Она мне не нравится! Коровы какие-то, пастушки;! Ты лучше глянь, книг сколько! Как у ученого! – Марина с гордостью показала на книжные шкафы вдоль стены. «Э, нет, – подошла и пригляделась к книгам Тоська, – библиотека не ученого!» За стеклом тесно прижались подписные издания. В основном, «огоньковские». Новенькие, нечитаные.
– А это? Тоже антиквариат? – Тоська кивнула на журнальный столик, где стояла керамическая тонкошеяя ваза с бумажными розами под «настоящие». Искусственные желтые розы были не «к лицу» солидной кабинетной обстановке.
– Розы сама делала! Из крепа. Нравятся? Могу тебе сделать!
– Спасибо! Я умею.
– А! Я помню! Ты с черной розой на Новый год была? Да? Это ты сама сделала?..
– Я…
– Ну что у тебя за срочное дело? Что там за просьба?
Тоська не заметила, как вошел Генрих Осипович.
Она обернулась. Опять на «ты»? Он уже по-хозяйски, удобно и прочно, расположился за столом.
– Мне крепкого чаю с лимоном, – бросил Марине.
Та кивнула и вышла.
Генрих Осипович закурил сигарету.
– Ну! – по-чиновничьи, нетерпеливо и высокомерно, дернул он подбородком.
И Тоська вдруг оробела против своей воли, почувствовав себя просительницей. Она подошла к столу, прижав к себе сумку. Больше всего ей хотелось сейчас ответить ему: «Баранки гну!», повернуться и уйти.
Но… Анна Константиновна!
Тоська вспомнила Бетт Девис, любимую актрису своей сестры Маши, которой сестра старалась подражать: американская актриса, в красивых нарядах и с прической, в любых ситуациях в фильмах держалась со всеми великолепно – на равных, независимо и свободно. Сестра Маша старалась так же держаться, нанося визиты, как она называла посещения по праздникам, родственникам своего жениха, – людям простым, принимающим ее игру в аристократку, нарядную и с прической – за правду.
Вспомнила, подошла к кожаному креслу и уселась в него.
Независимо сесть не получилось: противно скрипнув кожей, кресло приняло ее в глубину так, что ногу за ногу не закинуть. В таком кресле, усевшись с ногами под себя, только телевизор смотреть или читать… «Тоже мне – Бетт Девис! Скорее Акакия Акакиевна…»
Тоська пристроила сумку на коленях и снизу, из глубины кресла, посмотрела на Генриха Осиповича.
Тот задумчиво курил и тоже глядел на нее. Независимо и свободно. Но была в его взгляде какая-то настороженность.
– Ну, я слушаю, – он стряхнул пепел в пепельницу. – У меня мало времени…
– Значит, так…– начала Тоська. – Пропала моя знакомая. Я бы не обратилась к вам, если бы нити не вели в Новосибирск. Тоська старалась излагать мысль четко и коротко.
Брови Генриха Осиповича вопросительно поднялись.
– Да-да… – Тоська испугалась, что он перестанет ее слушать, и сбивчиво продолжила. – У меня есть фотопортреты этих преступников. И одного узнала Марина. Она видела его с вами. Я должна вас предупредить! Я как раз и хотела просить помочь в поисках преступников. С ними связана пропажа моей знакомой.
– А почему ты решила, что я могу помочь?
– Ну вы же в органах работаете? Марина сказала.
Тоська выбралась из кресла, опять противно скрипнувшего кожей, и подошла к столу.
Вошла Марина с подносом в руках.
– Чай. Прошу! – она поставила поднос на край стола. Чай золотился в тонком стакане, стоявшем в красивом подстаканнике. Серебряная вилочка для лимона, ложечка… Тоська непроизвольно обежала глазами поднос: вдруг опять что-нибудь знакомое.
– Чаю хочешь? – по-своему понял ее взгляд Генрих Осипович.
– Нет, спасибо. Я уже пила кофе.
– Можешь идти! – кивнул он Марине и раздраженно сказал: – И убери ты, наконец, вазу с этими жуткими цветами! Сколько раз просил их здесь не ставить!
Марина молча скривила губы, демонстративно медленно подошла к журнальному столику, взяла вазу и, покачивая бедрами, так же  медленно вышла. Генрих недовольно посмотрел ей вслед.
Тоська открыла сумку и достала фотографии: – Вот их портреты.
Генрих Осипович неторопливо затянулся сигаретой. Тоська положила фотографии на стол. Придвинула их ближе к нему. Генрих Осипович рассеянно посмотрел на верхнюю, затем мизинцем сдвинул ее в сторону и, склонив голову набок, прищурился, выпуская дым. Размышлял… Потом он выдвинул верхний ящик стола. Тоська не спускала с него глаз, ожидая его вопросов, решения…
Она невольно заглянула в выдвинутый ящик. Под папкой, которую он достал, остался лежать желтый конверт. Такой знакомый желтый конверт. Где, где она его видела?
Но Генрих Осипович не дал времени на раздумывание. Взяв из папки несколько чистых бланков, он положил папку назад в ящик и закрыл его.
– Вот, – он протянул ей листы, – всё, что ты сейчас рассказала, напиши здесь. Дадим делу официальный ход. Здесь – свои данные: ФИО, где работаешь и т. д.
Он выдвинул другой ящик, достал авторучку и, думая о чем-то, рассеянно произнес: «Так ты, значит, из Сибирского…»
– Ну да, – Тоська взяла ручку, листы, – а где можно писать?
– Вон там, на журнальном… – кивнул он на столик. – И побыстрее!
Тоська села на краешек кресла, чтобы не сползти вглубь, неудобно наклонилась над листами и стала писать. Записала свои данные, где работает… И вдруг подумала: «А откуда Генрих знает про Сибирское, что я оттуда? Когда рассказывала, я ведь район забыла назвать… Наверное, Марина сказала», – нашла она объяснение и стала писать. Начала с кражи икон, встречи преступников с директором… Потом – как она видела машину с новосибирскими номерами в районе, как после этого пропала Анна Константиновна. Подумала еще и дописала, что Марина признала одного из преступников, видела его с Генрихом Осиповичем на даче. И про герань, запах которой его бесит.
– Вот, – она протянула листы.
Генрих Осипович взял, пробежал глазами и протянул новый лист бумаги.
– И еще надо подписать вот это. Подписка о неразглашении.
– Неразглашении чего?
– Всего. Что ты здесь услышала, узнала и сказала, не должен знать никто! Ты поняла?
– Поняла. Хотя я ничего здесь не услышала и не узнала.
– Подписывай. Таков порядок. И усмехнулся: – Еще услышишь и узнаешь! Всё впереди!
Тоська, пожав плечами, взяла листок.
«Подписка. Даю настоящую подписку в том, что нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах не буду сообщать сведения… Мне объявлено, что за нарушение этой подписки я подлежу ответственности в уголовном порядке как за оглашение секретных сведений. Подпись. Дата.»
Она растерянно посмотрела на Генриха Осиповича.
– Каких таких сведений?
– Всё, что ты рассказала. Ты хочешь, чтобы преступников поймали?
– Хочу.
– Для этого ты должна молчать, чтобы их не спугнуть. Делу дается официальный ход. Подписывай!
Тоська, опять пожав плечами, подписала. Протянула листок Генриху Осиповичу
Тот взял, аккуратно убрал в папку. И вдруг спросил.
– Как ты относишься к творчеству Солженицына?
«Да они что? Все сговорились?..» – опешила Тоська, но ответила, опять пожав плечами: «Нормально отношусь».
– К отщепенцу, предавшему Родину, ты нормально относишься?
– К отщепенцу? Он же писатель!
– Писатель прежде всего патриот! «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»! Слышала?
– Да. Это – Некрасов.
– Советские писатели всегда вместе со своим народом и коммунистической партией боролись за высокие идеалы коммунизма, за мир и дружбу между народами. Эта борьба – веление сердца всей художественной интеллигенции нашей страны. Ты согласна?
– Ну да, согласна…
– А Солженицын ниспровергает идеалы коммунизма! Его антисоветская сущность поведения отчетливо прослеживается и в литературном творчестве. Все его, так сказать, сочинения рассчитаны на развенчание идей Великой Октябрьской революции, дискредитацию истории Советского гоcударства, инспирирование антиобщественных акций. Сказать, что социализм – это необузданная эксплуатация людей! А? Кто он после этих слов?
Тоська опять пожала плечами.
– Вот-вот. Мало того, проводя работу по антисоветскому воздействию на лиц из своего окружения, Солженицын установил и расширяет с этой целью контакты в различных городах страны. Его единомышленники выявлены и в Новосибирске.
У Тоськи от недоброго предчувствия сжалось сердце.
– И ты помогла выявить одного из них.
– Я?!
– Да. Ты же два часа беседовала о Солженицыне с профессором…
Он заглянул в папку, лежащую на столе.
– Так, профессор Суперанский Дмитрий Харитонович.
– Да, я… Но мы говорили о литературе, а не о его политических взглядах. Солженицына печатали в журнале, – Тоська тоже решила говорить убедительно, опираясь на авторитеты, – в советском толстом журнале «Новый мир». И я повторила мысли наших известных писателей Твардовского, Залыгина. И еще раз сказала: – Но только о литературе! О литературе! А профессор просто слушал.
– Не защищай! Его уже вызывали куда следует… Побеседовали, чтобы не дурил больше головы молодежи. Так что и ты будь в следующий раз умнее. Не прославляй отщепенцев! У тебя вся жизнь впереди!
Тоська кивнула головой. Щеки пылали. «Предательница! Предательница! Теперь так считает и профессор, и Ирина Николаевна, и все… Господи, стыд-то какой!» И тут же пришла мысль: «А откуда Генрих узнал? Профессор кому-нибудь сказал?.. Или Саша? Ирина Николаевна?..»
– Ну-ну! Не переживай! Сейчас сделаем так. Я должен уехать. А вы с Мариной отправляйтесь сегодня в театр. Смотреть «Жизель». Любишь балет?
Тоська растерянно кивнула и одновременно пожала плечами.
– Билеты я сделаю. Марина знает, куда подойти. Ну а завтра милости прошу на охотничью заимку. Приглашаю на охоту. Ну и поговорим обо всём поподробнее.
Он отхлебнул чай из стакана и поморщился:
– Холодный!
– Какая же теперь охота. Весна. На кого охотиться? – сердито спросила Тоська.
– На самцов глухаря, на токующих самцов тетерева, на селезней уток, гуся белолобого, – деловито перечислил Генрих Осипович.
– У нас на них весной не охотятся! Запрещено! – недружелюбно заметила она.
– А чем же у вас весной в деревне занимаются? Пьянствуют? – просматривая какие-то бумаги в папке, рассеянно усмехнулся он.
– У нас все сейчас дрова на зиму заготавливают! – начала уже злиться Тоська.
– Дрова? Зачем? Ах да... Ну это у вас! А у нас закрепленное охотничье угодье! Так…
Не обращая внимание на перемены в настроении Тоськи, посмотрел на часы:
– Мне надо ехать. Марина! – громко позвал он и вышел из комнаты, оставив дверь открытой.
Тоська взяла свою сумку и тоже вышла.
– ...В общем, знаешь, куда подойти. Как всегда, – закончил свои наставления Генрих Осипович и снова вошел в кабинет.
– Знаю. Тонь, сегодня идем смотреть балет! Была в нашем театре?
– Нет.
– А ты знаешь, что под театром находится подземный город? Говорят, что это бункер Сталина!
– Марина, не повторяй глупости! – крикнул из кабинета Генрих Осипович и громко стал объяснять: – Когда-то под театром размещалась котельная, которая отапливала театр. Вот к этой котельной и была проложена узкоколейная железная дорога...
Он вышел из комнаты, закрыл дверь на ключ и, подняв указательный палец вверх, продолжил:
– …Длиной всего 20 метров, по которой вагонеткой доставляли уголь к котлам.
Видно было, что это он говорит не первый раз.
– Ну, Генрих, – капризно надула губы Марина. – А я верю в чудеса! Это так красиво! Подземный город! Железная дорога, уходящая в подземелье!
– Глупости! Лучше помоги мне надеть плащ.
– А еще говорят, что во время войны в театре хранились картины из Третьяковки и каких-то других музеев, – держа плащ, как швейцар, радостно тараторила Марина. – А еще, – она сделала паузу, – говорят, что в Новосибирск вывезли Янтарную комнату! Не всю, конечно… И она сейчас находится где-то в сибирской тайге! Вот!
Генрих Осипович вдел руки в рукава плаща, Марина ловко подтянула его вверх, ему на плечи. Застегивая плащ, он повернулся к ней.
– И кто же тебе это сказал?
– А... Я уже не помню, – вдруг растерялась Марина и смешно захлопала ресницами.
– Ну-ну... Очередные глупости...
Генрих Осипович открыл входную дверь, обернулся.
– Завтра в восемь часов утра за вами приедет машина. Будьте готовы. Всего хорошего! – он привычно взмахнул рукой и закрыл дверь.