Начальник отдела провокации. Легат

Всадник Луций Корнелий Пулл, был чрезвычайным и полномочным легатом римского императора Тиберия Юлия Цезаря Августа в провинции Иудея и вообще в Сирии (первая была составной частью последней).

Впрочем, «легатом» его называли неофициально, ибо официальный обладатель этой должности подчинялся не императору, а римскому Сенату. Легат был официальным представителем римского Сената (одной из двух ветвей имперской власти) при наместниках римских провинций и командирах легионов (последние представляли собой власть военную на тех территориях, где они находились).

Существовали как постоянные легаты, так и легаты чрезвычайные; последние назначались на определённое время для выполнения определённой задачи, поставленной римским Сенатом.

Наместнику пропреторской провинции (пропретору) полагался один постоянный легат; наместнику более важной и значимой проконсульской провинции (проконсулу) – три.

Впрочем, некоторым удавалось значительно превысить это количество – так, знаменитый Гней Помпей добился получения пятнадцати легатов, а одному его коллеге удалось получить аж двадцать пять.

Чрезвычайных легатов было максимум по два (у пропретора) или по четыре (у проконсула); позднее максимум по три (и у того, и у другого); однако в особо важных случаях назначалось пять или даже десять.

Луций Корнелий Пулл формально числился в императорской Преторианской гвардии, однако на самом деле он был личным помощником императора Тиберия по особым поручениям.

Если быть совсем точным, то императорским решалой – специалистом по решению проблем, постоянно возникавших у империи (и потому у императора и римского Сената, которые очень сложным – и зачастую не очень понятным образом делили верховную власть в Риме).

Луций был чистокровным римлянином, рождённым в семье из сословия всадников (эквитов) – второго сословия в сложной римской иерархии после сенаторов. Первоначально — в так называемую «царскую эпоху» и в раннереспубликанский период — это была сражавшаяся верхом патрицианская знать. Однако впоследствии (как это часто бывает) всадники превратились в финансовую аристократию Рима.

Материальной базой которой было владение крупными денежными средствами и недвижимым имуществом. Через двенадцать столетий аналогичная метаморфоза произойдёт с другой европейской военной знатью – тамплиерами.

Как и было положено эквиту, по достижении 16-тилетнего возраста Луций поступил на службу в римскую армию. Участвовал в подавлении Великого Иллирийского Восстания (где и познакомился, и сблизился с будущим императором Тиберием) и в ряде других военных операций.

Участвовал в основном не в лобовых столкновениях на поле боя, а в не менее рискованных (и зачастую не менее важных) специальных операциях. Поэтому неудивительно, что после возвращения в Рим Луций поступил на службу в преторианскую гвардию.

Которая, помимо охраны императора, выполняла функции внутренней и внешней императорской разведки, а также тайной (действительно тайной, ибо о её существовании не знал практически никто) имперской полиции.

Два тысячелетия спустя похожую организацию создаст Генрих Гиммлер. Она предсказуемо получит (в узких кругах) неофициальное название «преторианцы фюрера». Всем остальным она станет известна под аббревиатурой СС…

Из эквитов традиционно комплектовался командный состав римской армии, поэтому неудивительно, что Луций довольно быстро занял командную должность и в Преторианской гвардии – точнее, в службе внутренней разведки.

Он стал одним из первых преторианцев, кто осознал колоссальный потенциал (с точки зрения службы внутренней информации) имперской транспортной системы (cursus publicus) и, особенно, так называемых фрументариев.

Изначально фрументарии занимались поставками продуктов для римской армии. Находясь в постоянных разъездах, они хорошо знали дороги, обычаи и язык населения, имели повсюду связи и владели ценной информацией.

Поэтому их часто использовали для сбора сведений о положении на местах (как в метрополии, так и в провинциях необъятной Римской империи). А для настоящих разведчиков и шпионов (и специалистов по политическому сыску) должность фрументария являлась идеальным прикрытием их основной деятельности.

Луций Корнелий Пулл практически с нуля (и почти единолично) создал просто грандиозную сеть, занимавшуюся как добычей важнейшей внутренней информации, так и политическим сыском. И регулярно использовал её для решения разнообразных, скажем так, внутренних проблем империи.

В конечном итоге он так отличился на этом поприще, что император Тиберий сделал его своим личным помощником, подчинявшимся только ему и выполнявшим только его поручения.

В тридцатом году новой эры (впрочем, тогда они ещё не знал, что новой – римский календарь того времени радикально отличался от нынешнего) работа (точнее, служба) занесла его в Палестину.

Точнее, в Иерусалим, где еврейские зелоты и прочие инсургенты, террористы, религиозные фанатики и просто бандиты доставляли Риму едва ли не больше хлопот, чем все остальные провинции вместе взятые.

В первую очередь, в силу лютой фанатичной религиозности иудеев, категорически несовместимой с фундаментальным принципом религиозной терпимости, на котором зиждилось грандиозное величественное здание Римской империи. 

Луций ситуацию выправил (насколько это было вообще возможно – см.  выше).  Но нужно было, как говорится, некоторое время подержать руку на пульсе событий, а для этого, в свою очередь, понаблюдать (и послушать) местных активистов (на предмет их потенциальной опасности для спокойствия и благополучия Империи). Разумеется, лично – в этих вопросах Луций не доверял никому и никогда.

Его внимание привлёк некий Иисус Назарянин. Как и многие образованные римляне (если не подавляющее большинство оных), Луций был агностиком. Иными словами, крайне скептически относился к утверждениям о существовании бога (любого). Как и вообще любой потусторонней, сверхъестественной силы.

Но Назарянин его впечатлил. У Луция была совершенно уникальная способность к языкам (за несколько месяцев он так осваивал практически любой язык, что его практически невозможно было отличить от аборигена), а актёрскому мастерству его учили лучшие из лучших в Риме.

Поэтому для него не было ни малейшей проблемы так слиться с местным населением, что его никто не воспринимал иначе как еврея по крови и правоверного иудея по вероисповеданию.

Что позволило ему вживую наблюдать чудеса – реальные сверхъестественные чудеса – которые творил Назарянин. Сначала Луция это серьёзно напрягло, ибо с такими способностями стать абсолютным, непререкаемым лидером иудеев он мог легко и быстро – да и римлян впечатлить так, что они предпочтут лучше вообще уйти из Иудеи, нежели связываться со столь серьёзным персонажем.

Однако он очень быстро понял, что Иисус вовсе не собирается заниматься политикой. Ни в каком качестве. А заявления «дайте кесарю кесарево, Царствие Моё не от мира сего» и особенно Нагорная проповедь на революционный манифест не тянули совершенно. Совсем даже наоборот.

Очень быстро он понял и другое – смертельно опасное для Назарянина. За четверть века работы в имперской тайной полиции Луций глубоко изучил суть человеческой натуры. И поэтому прекрасно видел, что Назарянин и его слушатели (даже ближайшие ученики) говорили на принципиально разных языках (хотя вроде бы на одном и том же - арамейском).

Иисус проповедовал ценности, идеалы и цели сугубо духовные – спасение в загробном мире, Царствие Небесное и всё такое прочее. Евреи же видели в нём (точнее, хотели видеть) этакую несколько облагороженную версию Вараввы – мятежника, убийцы и разбойника, по которому давно плакал крест палача.

Иными словами, политического и военного лидера, который возглавит мятеж и, используя свои сверхъестественные способности, наконец освободит их от ненавистной власти гоев (сиречь римских язычников).

Ясно как божий день было Луцию и то, что в самом ближайшем будущем их ожидает жестокое разочарование. Когда они поймут (а поймут это они очень скоро – ибо с умственными способностями у евреев дело обстояло лучше, чем у любой другой нации – включая римлян), то либо сами его убьют (возможно, с особой жестокостью), либо сдадут римской власти, обвинив в чём-нибудь вполне достаточном для вынесения смертного приговора.

Что и произошло – прямо перед праздником еврейской пасхи. Как Луций и предполагал, обвинение в попытке свержения существующего порядка (как местной, так и римской власти) было шито белыми нитками.

Настолько белыми, что даже Пилат (который убивал иудеев десятками и сотнями по совершенно смехотворным поводам) заявил, что всё это чушь собачья и что он не видит в нищем проповеднике ни малейшей опасности (скорее наоборот), а в его словах и поступках ни намёка на событие преступления.

Повлиять на его решение не могли ни местные власти (ни светские, ни духовные); ни – тем более – еврейские ширнармассы (ибо прогнуться под местных означало уронить авторитет Рима); поэтому уже наутро Иисуса выпустили бы из заточения и выгнали взашей из провинции (пусть у другого префекта голова болит) …

Но совершенно неожиданно к Луцию подошёл мальчик (еврей, из местных) и передал записку от Назарянина. В которой тот просил легата… поговорить с ним – в темнице. Луций удивился – и сильно – но просьбу Иисуса выполнил.

Назарянин его удивил ещё сильнее – несказанно удивил, на самом деле. Сообщив, что, хотя и ценит приверженность легата римскому Закону, но смиренно просит его… уговорить префекта выполнить просьбу иудеев.

Объяснив, что на кону стоит ни много, ни мало спасение человечества, всей человеческой цивилизации от уничтожения силами Зла и превращения нашего мира в филиал (часть, на самом деле) Ада. И что нет другого способа спасти человечество кроме как принести его – Иисуса Христа – в жертву. В искупительную жертву за грехи человечества.

Как ни странно, но Луций ему поверил. Даже сам себе не мог объяснить, почему, но поверил. Просто поверил. И потому - именем императора Тиберия – отдал Понтию Пилату соответствующий приказ. Но и присутствовать при оной тоже не стал – на два дня уехав из города в Кесарию на побережье Средиземного моря.

Вернулся он на третий день – лишь потому, что в самом конце их беседы Иисус сообщил ему, что на третий день после казни воскреснет. Реально воскреснет.

В этом Луций не особо поверил Назарянину (хотя после всех увиденных им чудес такую возможность всё же не исключал). Но всё же на третий день утром пришёл к могиле Иисуса - вырубленной в скале гробнице, принадлежавшей Иосифу Аримафейскому (одному из самых богатых, знатных и уважаемых иудеев, члену Синедриона, и личному другу Понтия Пилата).

И в очередной раз очень сильно удивился (и это было ещё мягко сказано). Ибо гигантский камень, закрывавший вход в гробницу, был даже не отодвинут, а прямо-таки отброшен в сторону (как такое могло быть сделано, Луций решительно не понимал).

Стража, поставленная лично Пилатом (до которого тоже дошли слухи о грядущем воскресении Назарянина), безбожно дрыхла (несмотря на то, что сей проступок карался сметной казнью) ... а гробница была пуста. Совсем.

Впрочем, это вовсе не означало, что событие воскресения имело место – ибо теоретически сдвинуть камень было всё-таки возможно (перемещали же строители египетских пирамид – кстати, те же евреи – несравнимо более тяжёлые блоки). Как и усыпить стражу. Природному скептику Луцию нужны были гораздо более убедительные доказательства.

Которые не заставили себя ждать… точнее, который.