Мысли неврастеника, 45. Доренко и Соловьёв

Иногда память оживает через звук. Пересматривая старые репортажи Сергея Доренко, я вновь поражаюсь его филигранному профессионализму. Непоколебимая интонация, отточенная манера, гипнотическая харизма — за этим можно было следить бесконечно, как за виртуозной игрой музыканта.
Долгие годы его голос на радио был неизменным спутником моих утренних ритуалов.
Чашка крепкого кофе и яичница с ветчиной усваивались под этот бархатный, уверенный тембр, наполняя день ощущением ясности и внутренней собранности.
С таким настроением проще было шагать навстречу непростому дню.

Для меня существовало несколько разных «Доренко» — от беспощадного политического бойца до ироничного рассказчика.
 Было даже время, когда наши пути ненадолго пересеклись, и мне довелось общаться с ним лично.
Это добавляло к медийному образу живые, человеческие черты.

Вспомнил же я о нём не случайно. Наткнулся на один из современных роликов с Владимиром Соловьёвым.
 И контраст оказался поразительным, почти физически ощутимым.
Насколько же они разные, хотя оба носят звание журналиста.

Доренко был архитектором подачи.
Его сила — в безупречном контроле: над словом, паузой, смыслом.
 Он выстраивал репортаж как драматург, где он сам был и режиссёром, и главным актёром.
Его харизма была холодной и интеллектуальной, заставляя восхищаться мастерством даже в моменты жёсткого несогласия.

Соловьёв же — инженер энергии.
Его оружие — не отточенность, а мощь; не нюанс, а накал.
 Его пространство — не кабинет диктора, а эпицентр бури, где харизма рождается из градуса истерики, из непрекращающегося монолога-натиска.
 Это уже иная профессия, вернее, иное амплуа: не аналитика, а мобилизующее шоу.

И потому моя ностальгия — не только по конкретному журналисту.
Это ностальгия по тому времени, когда медиа могли быть частью личного, почти интимного пространства.
По утрам, когда голос из радиоприёмника был не призывом к битве, а собеседником за завтраком — умным, язвительным, сложным.
По эпохе, где даже в пропаганде ценилась форма, а сила убеждения зиждилась не на громкости, а на искусстве рассказа.