Воскресенье

Проснись. Я люблю тебя.

На удивление мы выехали сразу. Про­сто сели, и вот мы уже в пути. Фантастика. Обычно у меня такое сопряжено со смутной тревогой и неясным обратным тяготением. Что-то явно благоволило нам.

Итак, мы едем. Сквозь летний воздушный денек, каких тут немало. Он и до сих пор, кстати, продолжается. Ветер запад­ный, теплый. Сильный и ровный и не обещающий как будто стихать никогда. Солнеч­ные поля, лоснящиеся корой переле­ски. Темные круги на асфальте в па­мять прошедшей бури. Запах соответ­ствующий.

Стекла до середины опущены, и вся прожитая жизнь в волосах понемногу смешивается с густыми нотами зелени и высеченной на рассвете земли. И, словно зерно в хранилище, укладыва­ется обратно. Приятный размерен­ный шелест дороги. Дороги, похожей на корову. Лужи не успевают подернуться пылью, как ветер уже сносит небесную кар­тину, наподобие водевильного задни­ка, куда-то в сторону. По временам еще льет. Но это уже так, минутные сла­бости по сравнению с тем, что тут творилось ночью. И снова солнце. И встает над дорогой пар. Мишура из разорванной в клочья листвы и ском­канных белых флагов по обочинам.

Я не драма-тизирую… Я держу тебя за руку…
К Земфире Костя равнодушен. И это вне связи с ее статусом иноагента, просто равнодушен. Впрочем, ни его, ни ее это не портит. И я его за руку, слава богу, не держу.

Да, кстати, Костя… Мой попутчик на сегодня. И судя по раздражению, ко­торое он у меня регулярно вызывает, сходств у нас гораздо больше, чем это может показаться.
Барабаню пальцами по рулю. В голове играет совсем что-то третье: ты уже ушел, а я все держу тебя за руку. И смотрю на нее по ночам, лежащую на столе. Ужас.
— Ты чего ржешь?
— Да так…

Мелькают сквозь нас кардиограммой влюбленных теней молодые сосны. А в зарослях ив вдоль самой дороги проснулись, почуяв весну, маленькие пруды и канавы. Хотя июль.

По­тускневшие, столь красивые осенью дачи, какие-то ящики, брошенные ба­бины с коричневой проволокой. Вновь перелески… то истончающиеся, то растягивающиеся в бесконечность. И я вдруг вижу, сквозь очередной про­свет и долгую, как сон, долю секун­ды — ровный блестящий луг и катящую­ся по нему тучу — тень от тучи…Земля передает ее скорость настолько точно, что кожа затылке собирается мелкой рябью.

Костя последний в живых. Цве­ток с полей моей поздней юности. Гость издалека. Жизнестоек, упрям, не самолюбив. Выращивает чайный гриб в абрикосовом соке и больнее всего в жизни реагирует на неспра­ведливость. А я — на фикцию. Так что, при всей нашей таинственной схожести, у каждого собственное ме­сто в лодке и какое-то, очевидно, свое партийное задание.

А так как на все неявное в этой жизни спрос, а страх, говорят, есть сильное желание, то Костю время от времени обманывают. Значимые, ко­нечно, люди. А я неплохо справляюсь сам. В смысле сам себе кружу голову. Видимо, играю на опережение. Но мы без­условно двигаемся. Куда-то. Вот как, например, теперь. Вперив глаза в горизонт. Горизонт, кстати, невидим за лесами.

В довершение картинки Костя имя-отче­ством полностью повторяет мое­го отца. Так что кака­я-никакая мистика присутствует. А еще Костя — маленький вампиреныш. Только он об этом не знает. И мы едем. И куда именно, не знаю уже я. Впро­чем, я уже что-то говорил в этом роде. Но Костя со вчерашнего дня у меня в гостях. А значит, нужно ку­да-то ехать.

Занятие само по себе недурное. Лишь бы длилось. И на каж­дом шагу, в принципе, чудеса. А мы можем даже время от времени пребы­вать в молчании. Надо сказать, на это ушли годы. Кстати, о силе лет. Дедушка у Кости отсидел пятнадцать за убий­ство. Непреднамеренное, поясняет Костя, у того был нож. Но и у дедушки был тоже. Все мы тут, ко­роче, не без греха.

Собираются в складки поля. Вы­плывают могучие трубы ТЭЦ. Такие большие… Чем ближе — тем менее они реальные. А на повороте ветер приносит дым армянской закусочной, одинаково тревожащий и патриотов, и веганов. Любил прежде туда зайти и я. С благороднейшей из жен и полным тер­мосом сухого вина. Закрытие сезона было, кажется, аргентинским. Танго не исполнялось, но издалека уже на­чинал наигрывать аккордеон.

При желании я могу даже вспо­мнить этот вкус… Ваниль, слад­кий табак. Сухощавое окончание, провоцирующее нас на следующий гло­ток, шелковица. Красная слива, бар­хатная ежевика и безрадостность.

Среди пыльного камыша слегка пе­чальный панда из бетона держит между лап полосатый горшок, наводящий на мысли о некоей связи с Вин­ни-Пухом. Слышал, в Китае советского Вин­ни-Пуха боготворят школьницы. Как символ утраченной маскулинности.

Загадочная остановка с названием «Ботанический сад», шлагбаумы с ку­рящими старичками. Тихая кустарно-промышленная романтика. Аромат старого вермута.

— Походят ко мне двое вчера в Пулково. И говорят: «Ты откуда, брат?»
— Рэперы?
— Танцоры балета.
— С вами это впервые?
— В том-то и дело, что нет.
Ну да, Костя брюнет. А его стоковые фотографии экспортируются в Мексику. Маленький побочный доход и повод для регулярного юмора.
— Да… Как говорится, спасибо, что поделился.
— На психоанализ такое не прине­сешь.
— Должны же быть хоть какие-то понятия. Даже в психоанализе.
— Такой грязи, как в психоанали­зе, я больше нигде не видел.
— Именно поэтому восточные муж­чины им не пользуются.

Впереди показалось Ольгино со своими соснами в приморском стиле. Возможно, самыми красивыми деревья­ми в мире.

Ольгино — невозмутимый милый район, происходящий из поселка доре­волюционных дач. Старые, частью ухоженные, частью почерневшие дере­вянные домики недорогого модерна начала прошлого века — они постепенно тают среди новых дней. Маленьких замков, альпийских шале, чего-то колониального из 90х… На удивление все как-то очень гармонично срастается в одну общую картину и совсем не портит друг друга. Место, видимо, такое.

На машине написано: «Ольгино — Торт». Да, Ольгино — это торт. И вероятно, одна из причин, почему я поселился неподалеку: мне понравилось возвращаться домой.

Вообще район полон своеобразия. И без особых драм здесь уживаются дети в костюмах с водителя­ми и рыжие дамы с мольбертами; привязанные к футбольным воротам козы и бо­сые мужи, прокладывающие синусоиды своих путевых звезд на устланной пылью обо­чине.

Пыль сейчас пухлая после дождя, точно бархатная мантия. А сосны — как молодые богатыри, застывшие в легком общем падении. В прорехи вливается слепящая синева. И проносятся облака — все еще от­ливающие розовой сталью: в память о матери, мешавшей тут ночью небо с землей.

Реальность — это сложная система зеркал. А день настолько откровенно повторяет маленькую жизнь, что вос­торг с ужасом попеременно сменяют друг друга. Сейчас немного за пол­день, и мы, получается, при­мерно где-то на последнем дыхании юности. Что-то вроде легкого обеденно­го возбуждения. День расстилается, тянется на самом виду, податливый и блестящий. Но даже теперь, в свете всех этих в меру великолепных откровений с та­ким трудом удается удержаться в нем, быть им.

Я увидел лягушку, сидящую посре­ди дороги. Ее спокойствие вдохнов­ляло. И я пожелал ей удачи.

Должен был вскоре появиться Маг­нит, и я упрямо думал о бананах. Хотя и не был голоден. Словно себе в оправдание, я представлял, картонный стаканчик и льющуюся в него с упругим журчанием струю кофе. А бананы, бананы просто лежат рядом. Я отчетливо ощутил их сладковатый манящий аромат. И тут вдруг заметил — со странной, пугающей неожиданностью — горящие красным огнем машины, перемешанные с непо­движными людьми.

Все вместе напоминало незагруженную реаль­ность где-нибудь на складе маркетплейса. И она — стремительно приближалась прямиком ко мне.

Ноги сами затормозили. А я лишь проехался резиновым взглядом по ве­ренице людей с напряженно за­стывшими лицами, вглядывающимися в одно и то же — мне не видимое еще место. Мыслей не было. Что-то не­вольно отступало, сворачивая с шуршанием крылья и прячась в них.

Но в воскресенье ведь ничего не происходит… Была у меня в прежние дни, полосатые от эй­фории и опасности, та­кая присказка. Примета-заклинание. И вот теперь я как музыкальный автомат повторил то же самое. Прозву­чало, правда, больше вопросом. Слишком много уж всего сразу нагонял вид лежащего на земле человека.

И ничего в то же время. Словно оказался под водой. Звуки куда-то схлынули, остался один лишь писк в ухе. Мыслей не было. И приметы вре­мени, обычно похожие на рассыпаемую по полу мелочь, куда-то исчезли, оставив что-то очень простое и ясное.

Я где-то быстро припарковался. И уже был на ногах. И даже не понял, как все это вышло, но заметил оторвавшуюся от карниза каплю и кассирш в передниках, накрывших ладонями рты. Стеклянная дверь позади хотела за­крыться, но вздрагивала и разъезжа­лась обратно. Я легко преодолел толпу. И попав в ее отчетливый центр, произнес с ходу: «Спокойно, я врач». И подумал сам, что юридически давно врачом не яв­ляюсь. Но это вышло как-то само собой и было словно необходимо всем присутствующим.

Пространство как-то сразу организовалось тесной живой стеной, а на лица легли сми­рение и та особенная задумчивость, которую вызывает незримое присут­ствие Самой. Неподвижно висящие руки, сумки. Никто временно никуда не спешил. И только двое, в одинаковых черных тапках, извивались и раскачивались надо мной размытыми силуэтами. И один голос довольно громко кричал: «Чо вообще на… Чо с ней? Она жива? Чо вообще на?» Словно песня. И снова: «Чо вообще на… Чо с ней? Она жива?»

Она меж тем лежала с открытыми глазами и удивленно, даже немного строго глядела в сторону источника звука. Но больше просто в небо. Я вполголоса попросил не пугать ее. И тут же переключил беспокойство на себя, став объектом быстро нарастающей агрессии. Но во всем была растворена какая-то размеренная, странно знакомая сила. И я в общем не обратил на вопли особого внимания. Только за­метил, что стою на коленях. И коленей не чувствую. А кричащего ни с того ни с сего вдруг обнял товарищ, и тот как-то охотно сник. И мгновенно растаяло в дрожащем зное последнее из много­кратно повторенного мне в висок: «Чо ты на?»

Это была девочка, подросток, лет 15-16. Полная, растерянная и со всеми признаками неблагополучного быта. Она меня наконец заметила.
— Все хорошо, — сказал я. А сам тем временем удивленно покосился на мерцающую от нас метров за восемь девятку с провалом черной звезды поперек лобового стекла.
— Где мама? — было первое, что она спросила.
— Не знаю, милая. Тут ее во всяком случае нет. Значит по идее с ней все в порядке… Тебя сбила машина.
Я заглянул ей в зрачки. А пока говорил, ощупал незаметно таз, ноги, грудную клетку… Все вро­де было на месте.
— А где мама? — уже забыв, снова с тревогой спросила меня она.
— Честно говоря… Она пошла вы­звать скорую, — ответил я первое, что пришло в голову.
— А что случилось? — прошептала она.
— Тебя сбила машина.
— А маму?
— Нет. Только ты. Но все хорошо…

Я выдержал секундное колебание.
На ней были старые очки с подклеенной дужкой. От удара стекла вылетели, осталась только одна треугольная половинка. Я хотел было их снять, но тут же подумал, что смысла в этом не больше, чем в слове «успокойся».
— Хочешь подержать мою руку?

Она без слов крепко схватила мою ладонь. Ее — была мягкая и малень­кая. Об этом всегда сложно дога­даться, пока не почувствуешь. И по­чти невозможно забыть, когда почув­ствуешь однажды. Видимо, в этом многое скрыто.

Все погрузилось в ожидание. По­немногу заговорили отдельные голоса.
Она молча­ла, продолжая крепко-крепко сжимать мою руку. Сам я немного забылся и куда-то уплыл среди монотонного шума включив­шихся кондиционеров.
Обрывком мелькнула мысль, что в самом цен­тре ладони есть нечто живое, некая точка, похожая на крошечное сердце, этим местом не соприкасаешься даже при рукопожатии. Можно только провести пальцем. Ощущение странное, почти незнакомое, что-то от протянутой руки, жеста на старой дороге… наверное, именно к этому месту прикасаются предсказатели.

Ласково зашумели деревья над головой, или просто их стало слышно. Кто-то нетерпеливо засигналил на отдале­нии. В ответ лишь медленно заклу­бился над дорогой тополиный пух. Рука ее постепенно согрелась. А я к своему удивлению заметил, как рас­плетаются ветви берез, словно длин­ные локоны на ветру. В этом году я, получается, еще ни разу не видел этого. Слиш­ком придавленный, вероятно, грузом очередного лета.

Все живое от нас — на поворот ключа. Я по­чувствовал, что улыбаюсь. За сценой всех жизненных неудобств и невезений, с отцом, погибшим на дороге, бывавший под колесами и сам, я хорошо знал этот момент, когда нечто большее, что не вмещается в обычные твои секунды, вырывает вдруг из остановившегося воздуха. И словно вообще не имеет конца. Ни на­чала. А все вокруг уплот­няется до консистенции сна. И ты словно опять в утробе —  совершаешь какой-то медленный замысловатый полет. И кувыркается мир вокруг, давая понять, насколько мы пока что неразделимы.

Жестяной петух на одной из баше­нок медленно повернулся и остановился напротив буквы N. Я прикрыл глаза и услышал собственный голос:
— У тебя сегодня особенный день, — шел он откуда-то издалека, словно на пути был медленно за­полняющийся сосуд.
— Видишь, о тебе не забыли. Ты жива. И ты есть.

Еще десять минут назад это не значило ровным счетом ничего. А теперь вот все и сразу.
Я ощущал тишину, с которой она внимала, слабо сжимая волнами мою руку. Словно спала. И чувствовал, как спокойно и терпеливо ждет весь остальной мир вокруг.

Вот где-то вдали неуверенно про­тянула сирена. Пропала. Выплыла снова, уже громче.
— Это самое главное.
Я открыл глаза.

— Все будет хорошо? — спросила она меня как-то очень по-взрослому.
— Все будет хорошо.
Она посмотрела внимательно. И вдруг улыбнулась, одними глазами. А я увидел, как стало чисто в блестящих полосках неба над  ее маленькими зрачками.

Из ниоткуда взялась женщина. Женщина с усталым лицом и блестящи­ми, недавно крашенными медными волосами. Опустилась рядом на одно колено. И не по размеру большая си­няя роба собралась вокруг нее, как ска­фандр. Следом появилась другая, в красных очках. Ударила со скрипом позади о землю каталка. И третьими встали, глядя в разные стороны, пыльные штиблеты водителя. Было слышно, как он тяжело дышит через нос и что-то осторожно жует.

Мы обступили пострадавшую, как заговорщики. Вопросов не последова­ло. Как-то ни с того ни с сего и до странности слаженно они вдруг взя­лись — кто как, под мышками, за ноги, за ремень…
— Вы же не будете грузить прямо так? — не слишком уверенно заметил я. — Хотя бы щит…
Женщина-осень посмотрела на меня усталым взглядом. В нем было все: нетерпение, снисхождение, заинтере­сованность… Но в первую очередь все же усталость. Они все так же без слов, рывком подняли мою новую знакомую в воздух и взвалили на каталку.
Ли­монно-желтая, с черными кожаными подушками, она легко разложила свои шасси и медленно поехала сама собой назад к машине, увлекая нас всех следом, точно кукольную свиту.

Я подумал, что совсем забыл спросить, как ее зовут. Простейший вопрос для всех вернувшихся из не­бытия.
— Как зовут? — опередила меня женщина в красных очках.
На обычном расстоянии она, кстати, ока­залась совсем молодой и даже мило­видной, но слишком давно сдвинувшей брови, чтобы возникло желание назвать ее приятной.
— Настя…
— Полностью. Как в паспорте.
— У меня нет паспорта, — завол­новалась она.
— Все хорошо. Сейчас поедете, — я решил вмешаться и заодно слегка отвлечь ее от важной процеду­ры на прощание.

На секунду взял ее руку. И пой­мав растерянный взгляд, улыбнулся. Она тут же улыбнулась в ответ. И вся как-то сразу расслабилась.
Под­нялся словно по команде подголов­ник, и ей стало заметно удобнее. А я увидел, что у нее открытое довер­чивое лицо с печальными уголками глаз. Я разжал руку, еще раз улыб­нулся. И она часто-часто, как это делают дети, помахала мне в ответ.

Женщины синхронно хлопнули чемода­нами об алюминиевый пол. И каталка, словно садящаяся на воду птица, подобрала под себя длинные лапы и въехала внутрь чистой мерцающей синим ог­нем машины.