Про Тоську. глава 2. Роза вуду. ч. 7

 ***
             
Проснувшись, Тоська встала, прошла по комнате, разглядывая книги.
В углу стоял шкафчик с множеством ящичков.
– Надо же – картотека... Как в настоящей библиотеке!
Она надела халат и выглянула в коридор. Было тихо. Спят или никого нет?
Тихонько прошла в ванную комнату. Умылась, привела себя в порядок. Вернулась в библиотеку, переоделась в связанное мамой платье. И пошла по квартире в поисках хозяев. На ароматный запах кофе заглянула на кухню. Урчала кофеварка. Саша доставал из кухонного шкафа чашки.
– Доброе утро, – сказала Тоська и про себя добавила: «Гермес Праксителев в ковбойке».
Получилось смешно. Она хмыкнула.
– Доброе утро!
«А про себя, небось_ добавил... Антонида Екимовна»,  – подумала Тоська. Она заметила, как вчера он улыбнулся, когда она так представилась Ирине Николаевне.
– А Ирина Николаевна с Ниной еще спят?
– Они уехали. Мамина подруга позвонила. Что-то у нее случилось. А меня оставили кормить вас завтраком и развлекать. Всё готово. Прошу к столу.
Они сели за стол и оказались почти лицом к лицу. Ну точный Блок. Только – не Праксителев, а, скорее, с портрета Сомова. Такой же домашний, толстогубый. Рот приоткрыт, как будто нос заложен. А платок надень, так получится родовитая бабка с тяжелой нижней челюстью вперед, будто платок подпирает. Только глаза, как у Гермеса, бледно-прозрачные. Интересно, Блоку нравился этот портрет?
– Что, нашли сходство с кем-нибудь? – вдруг спросил Саша, улыбнувшись. Лицо и глаза сразу ожили, и сходство пропало.
– Да нет, с чего вы взяли?
– У меня мама – актриса. Она любит проверять на мне выразительность своего лица. Вот сейчас у вас было выражение ее лица в такой сцене. Героиня внимательно и нежно смотрит на героя и пытается вспомнить, кого он ей напоминает. Вспоминает. И герой ей становится ближе и понятнее. Она успокаивается и начинает пить кофе. Чего и вам желаю. Берите пирожки.
– Спасибо! – она отхлебнула кофе. – А почему успокаивается? Может, настораживается? Герои разные бывают! Откусила пирожок: с визигой… Запила кофе и продолжила: – Только думаю, Ирина Николаевна сыграла бы этот эпизод тоньше, чем вы его трактуете. Думаю, вот так.
Тоська напряглась, вспоминая недавно читанный текст бородатого классика:
– Героиня смотрит на героя блестящими, казавшимися темными от густых ресниц серыми глазами. Смотрит дружелюбно, внимательно, как будто признает егo. Крупный план. Камера смотрит глазами героя и видит сдержанную оживленность, которая играет в лице героини и порхает между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы. Уф! Как?
– Ну мне остается только добавить, что вы это говорили с неудержимым дрожащим блеском в глазах и улыбкой, которая обожгла меня.
 И засмеялся, довольный, увидев ее удивление.
– Не удивляйтесь. Анну Каренину мама репетировала дома. И про все эти серые с неудержимым блеском глаза и румяные губы я слышал еще ребенком. Детская память крепкая. А вот вы как это запомнили?
– Мне по работе положено. Я в школе литературу преподаю.
– Ну... Положено – одно, а знать – другое.
– Я еще и книги читаю.
– А, это меняет дело. Тогда вам должна быть интересна наша библиотека! Еще кофе?
– Нет, спасибо. Пойдемте книги смотреть!
Они пошли в библиотеку.
– Вы как лорды английские живете! Тоську продолжало тянуть на английское.
Саша засмеялся:
– Эту библиотеку два поколения собирали! Дед начинал. Он лордом не был!
– А давайте представим, что мы... ну... какие-нибудь лорды. Вы – лорд. А я – лордиха. Леди.
Тоська приподняла воротничок платья и приняла аристократическую позу: сложила руки перед собой, как певица.
– Я вхожу и говорю: «Hey, Alex! Are you okay?»
А вы – мне: «Hi, Tonya. I’m fine!» Ну как? Похоже?
Новоявленный лорд рассмеялся.
– Извините меня за мой дурацкий смех, Тоня. У вас просто смешно получилось! Ну и потом... Так могли разговаривать какие-нибудь простые американские парни из... ну, скажем, «Полуночного ковбоя». Смотрели? Классный фильм. Там Дастин Хофман и Джон Войт в главных ролях. Но это неважно! Англичане, тем более, лорды, так, как вы это представили, не разговаривают!
– Ну и как же они разговаривают?
– Вы как лордиха, извините, леди, заходите в библиотеку и видите, что ваш муж, лорд, чем-то удручен. Вам он уже давно неинтересен, но, будучи леди, вы спрашиваете его: «Are you all right, darling?» – на хорошем английском, высоким голосом леди, сказал он. А я как лорд, но уже не старающийся быть джентльменом в глазах старой надоевшей жены, отвечаю: «Quite well, thank you». Потом я одеваюсь, чтобы выйти из дома, а слуга спрашивает меня: «Сэр, если леди пошлет меня за вами, скажите, где вас не надо искать?» Это такой английский юмор.
– Дарлинг, а вы не помните, когда у вас последний раз горели уши?
– Это такой русский юмор?
– Это такой серьезный русский вопрос! Ответьте со всей ответственностью!
– Отвечаю! По старинной примете, леди, если горят сразу оба уха, то это указывает на то, что кто-то вас вспоминает. Причем это воспоминание очень сильное. И еще – уши горят к скорой встрече с тем, кто о вас думает.
– Ну и... У вас-то как, сэр, с ушами? Горели?
– Горели ярким пламенем! Совсем недавно. Но это не вы, леди, меня вспоминали, к сожалению. Потому что мы еще с вами на тот момент не были знакомы!
– Как знать! А предчувствие... – лукаво начала Тоська и, помедлив, замолчала, не зная, рассказать или не рассказать про свой ритуал привораживания.
– Предчувствие! – Сашин взгляд вдруг стал каким-то отвлеченным. Он как будто ушел мыслями в себя и уже думал о чем-то другом. Даже нахмурился, а потом улыбнулся чему-то и начал быстро говорить, как будто заспешил куда-то:
– Ну, леди, какие книги вас интересуют? Что вам показать? Или вы сами управитесь? Сами? Вот и чудесно. А чтобы меня, как лорда, не искать там, где меня нет, говорю: меня не надо искать в моей комнате. Мне надо немного поработать. Я вас покидаю!
Он чинно поклонился, наверное, по-лордовски, вышел и закрыл дверь.
Его неожиданный уход озадачил Тоську. «Совсем как лорд от опостылевшей леди! Неужели я ему так быстро надоела? И про уши не закончили...»
Она постояла, чего-то подождала... Потом сделала книксен в сторону закрытой двери, показала язык и рассмеялась: «Надо было бархатное платье надеть! И розу нацепить! Тогда бы точно не ушел!..» Подумала: «А если б все-таки ушел?»
Представила себя в бархате с обвисшей от унижения розой и прыснула: «Вот тогда было бы обидно! А сейчас ничего... Переживу!»
Она огляделась. Заняться было чем. Подошла к стеллажам.
Начала с полки на букву «А». Медленно проводя пальцем по корешкам стоящих книг, она отвлеченно подумала: «А вот Петрович ушел бы?» – И отрицательно затрясла головой: «Не-а! Нет! Он бы остался и говорил мне о любви… Чувство, которое ни с чем не сравнимо! Оно делает человека счастливым и несчастным! И вот все эти книги, почти все – об этом!..»
Она взяла в руки маленькую книжечку, лежащую отдельно. Иннокентий Анненский.  «Кипарисовый ларец». Вторая книга стихов. Посмертная. «Гриф». С каким вкусом сделана обложка! Художник – А.Арнштам… Александр Арнштам… Тоська вспомнила это имя.
В сатирическом журнале «Сигнал», который редактировал Чуковский, кажется, в 1905 году, были рисунки именно этого художника. Потом его имя было связано с мирискусниками… Потом… Не помню… Куда-то пропал. Больше это имя нигде не встречала.
Тоська опять обратилась к поэту.
«Кипарисовый ларец»! Красиво и символично! В шкатулке из кипарисового дерева Анненский хранил свои рукописи. Тоська открыла книгу на титульном листе. 1910 год издания. Анненский умер в 1909-ом. Стала листать. Как жаль, что мало времени! Хочется читать и наслаждаться… Каждое стихотворение – смятение своей собственной души… Как изящно названы разделы: «Трилистники», «Складни», «Разметанные листы»… А вот и любимое, которое уже не читается, а напевается с мелодией Вертинского: «Среди миров, в мерцании светил...»
А это что? Ксерокопия. Стихи, не вошедшие в сборник стихов. Открыла... Пролистала...

К портрету А. А. Блока
Под беломраморным обличьем андрогина; Он стал бы радостью, но чьих-то давних грез.; Стихи его горят – на солнце георгина,; Горят, но холодом невыстраданных слез.

  И подпись от руки: «Четверостишие, возможно, относится к портрету Блока кисти К. Сомова, репродукция которого была помещена в журн. "Золотое руно" (1908, 1)».
«Нет, – ответила Тоська на вопрос, который она задала себе утром, – не нравился Блоку портрет Сомова!» Потом подумала и сказала менее категорично: «Ну не должен был нравиться!»

***

Ближе к вечеру вернулись Ирина Николаевна с Ниной. Тоська так увлеклась книгами, что не услышала их голосов. Она спешила. Решив, что вечером поедет к Полине (нельзя же злоупотреблять гостеприимством), хотела успеть просмотреть всё самое интересное в библиотеке.
И уже подошла к концу алфавита. «Х». В.Ходасевич. Она знала этого поэта плохо. В институте было несколько факультативных лекций. Она открыла маленькую книжечку его стихов «Путём зерна». 1920 год. Полистала… «Обезьяна»… Стала читать.

 Была жара. Леса горели. Нудно
 Тянулось время. На соседней даче
 Кричал петух. Я вышел за калитку.
 Там, прислонясь к забору, на скамейке
 Дремал бродячий серб, худой и черный.
 Серебряный тяжелый крест висел
 На груди полуголой. Капли пота
 По ней катились. Выше, на заборе,
 Сидела обезьяна в красной юбке
 И пыльные листы сирени
 Жевала жадно. Кожаный ошейник,
 Оттянутый назад тяжелой цепью,
 Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
 Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
 Воды ему. Но, чуть ее пригубив, –
 Не холодна ли – блюдце на скамейку
 Поставил он, и тотчас обезьяна,
 Макая пальцы в воду, ухватила
 Двумя руками блюдце…

Тоська прервала чтение. Перед глазами встала картина, как будто написанная густыми мазками: кадмием – красным юбка обезьяны... сажей – сам серб, худой и черный... белилами отсвечивает на его груди серебряный крест… Мысленно рисуя, Тоська еще раз медленно прочитала тягучие, не рифмованные строчки вслух... И они что-то напомнили ей! Что? Еще раз прочитала, вспоминая... Вспомнила!.. Она взяла томик Блока, нашла... «В дюнах».
А вот с этих строчек Ходасевича, на которых остановилась, со статики картины, которую увидела, начинается блоковская динамика… Прямо продолжение стихотворения (только «платье» на «юбку» заменить!):

….скрестила свой звериный взгляд
С моим звериным взглядом. Засмеялась
Высоким смехом. Бросила в меня
Пучок травы и золотую горсть
Песку. Потом — вскочила
И, прыгая, помчалась под откос...
Я гнал ее далёко. Исцарапал
Лицо о хвои, окровавил руки
И платье изорвал. Кричал и гнал
Ее, как зверя, вновь кричал и звал,
И страстный голос был – как звуки рога.
Она же оставляла легкий след
В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,
Когда их заплела ночная синь…

Тоська остановилась. Пришла в голову крамольная мысль сочинить продолжение: что сделал бродячий серб, худой и черный, когда обезьяна удрала от него?.. Тоська засмеялась, уселась на диван, разложила рядом книги и стала искать рифмы.
  Ирина Николаевна, постучав в дверь, заглянула в библиотеку.
– Добрый вечер! Ну как? Не скучали? Не голодали?
– Нет... Что вы!.. Какое там скучать! У вас такая библиотека! – с трудом оторвалась Тоська от хулиганского сочинения, встав ей навстречу. – А Саша не дал мне ни скучать, ни голодать. Он утром напоил меня кофе, показал библиотеку, – добросовестно перечислила Тоська, – а потом сказал, что будет у себя в комнате и что ему надо поработать… И я его больше не видела… Тоська развела руками.
– Ушел в свою комнату и оставил вас одну? – удивилась Ирина Николаевна. – Мило! Ах, Саша, Саша… – огорченно покачала она головой.
– Ну что вы! Он спросил, не нужна ли мне его помощь… И вообще... он – молодец, – заступилась за Сашу Тоська, пожалев, что выдала его и расстроила Ирину Николаевну. Вздохнула и сказала:
– Ирина Николаевна, спасибо вам за гостеприимство!  Но я  должна ехать. К подруге...
– Нет, нет! Без ужина я вас не отпущу!
Она вышла из библиотеки и громко крикнула:
–  Мы будем сегодня ужинать в зале! Всем помогать! Нина! Александр!
Накрыли стол в зале белой скатертью. Из горки достали тарелки, приборы, салфетки.
  Гусь с яблоками, оказывается, уже истомился в духовке.  Достали гусятницу, открыли крышку... Запах пошел необыкновенный! Тоська сразу почувствовала, что голодна.
«Это называется, Саша немного поработал? Весь день, что ли, его готовил?.. Запихнул гуся в духовку, и пусть томится. Чем же лорд остальное время занимался? Даже ко мне не заглянул!..» Тоська искоса взглянула на Сашу. Он был в каком-то приподнятом настроении. Чем-то воодушевлен.
«Ну не гусем же, как Паниковский! Гусь, даже такой, – проза жизни. А его воодушевление другое, возвышенное, похожее на вдохновение! Вон как кудрями взмахивает! Может, что сочинил? Поэму в стихах, музыку? Может, роман пишет?» – иронизировала Тоська, задетая его невниманием.
Ароматного, с золотистой корочкой гуся порезали на порционные куски и сложили как  целого в большую фарфоровую гусятницу. Обложили по бокам затомившимися яблоками с лопнувшей кожурой. Достали из холодильника шампанское. Расставили фужеры.
– Мама, мне воду или морс. Я шампанское не буду. У меня режим!
– Ниночка, но пригубить-то ты можешь?
– Мам, ну каждый раз одно и то же. Я и гуся есть не буду!
– О, господи… Ну всё, всё. Не сердись! Молчу.
– Мам, раз Нинка не пьет и не ест, давай Дмитрия Харитоновича позовем для компании!
– А почему бы и нет? Я сейчас ему позвоню.
– Не надо. Ты его только испугаешь. Он подумает, что у нас торжество и надо соответственно одеться. И постесняется. Не придет. Я сам схожу за ним. Скажу, что зовем просто, по-соседски, скоротать вечер...
– Хорошо. Ступай. Пригласи.
– А кто этот Дмитрий Харитонович? – спросила Тоська, когда Саша ушел.
– А... Это очень интересный человек. Доктор психологических наук, профессор. Преподает в нашем университете. Мы уже знакомы сто лет. Соседствуем. Суперанский Дмитрий Харитонович. О-очень милый, интеллигентный человек. Не без странностей, конечно, как и все профессора! Он вам понравится.
Александр же, сказав, что надо сходить за профессором, а не звонить ему, на самом деле лукавил. У него к профессору была личная просьба, о которой никто не должен был знать. Он изложил ее Дмитрию Харитоновичу на лестнице. Дмитрий Харитонович обещал постараться.
Профессор пришел в старенькой фланелевой рубашке в клетку, домашних брюках и тапочках. Несоответствие одежды и торжественного стола его абсолютно не обеспокоило.
Учтиво поздоровавшись со всеми, он подошел к Тоське.
– Дмитрий Харитонович. Сосед.
– Антонина Акимовна. Учительница русского языка и литературы, – официально представилась Тоська: профессор все-таки, – но можно просто Тоня. И опять не удержалась, сделала книксен.
– Преподаватель философии и социологии. С вашего позволения, коллега, – профессор шаркнул тапочками и по-гусарски смешно боднул головой так, что чуть не слетели очки. – Но, думаю, вам будет не с руки называть меня просто Димой.
– Давайте-ка за стол. Гусь стынет. Шампанское греется, – пригласила Ирина Николаевна.
Хлопнула пробка. Саша наполнил фужеры. Разложили гуся и яблоки по тарелкам. Хрустально чокнулись. «С Новым Годом!» Выпили искрящееся пузырьками шампанское. И принялись за гуся!
Гусь был сочный и ароматный. Кисловатая, разваренная в гусином соусе антоновка таяла во рту!
– Вы уж извините мне мое старческое любопытство, Тонечка. Кому же вы преподаете русский язык и литературу?
– Я работаю в деревенской школе. Деревенским ребятишкам и преподаю.
– Любите литературу?
– Очень. Сегодня целый день провела в библиотеке Ирины Николаевны!
– Понимаю! Их великолепную библиотеку я давно знаю! А сами вы откуда будете? Еще раз простите старика.
Тоська сказала. Она не чувствовала никакого неудобства. Наоборот, ей даже льстило внимание профессора.
– Вы замужем? – выдержав укоризненный взгляд Ирины Николаевны, спросил профессор.
– Нет.
– И не были?
– Нет.
– Ну а жених, конечно, есть?
– И жениха нет.
– Не думала, Дмитрий Харитонович, что вы так любопытны! Налейте-ка, налейте бокалы полней! – пропела она своим чудесным голосом.
– Всегда восхищался вашим талантом, Ирина Николаевна! Для меня вы были всегда...
– Зачем столько слов, когда бокалы полны? – театрально воскликнула актриса.
Тоська подумала, что Ирина Николаевна могла бы замечательно сыграть пани Конти. 
Ирина Николаевна встала, подошла к роялю, поставила фужер с шампанским на его блестящую крышку, присела на стоящую рядом банкетку и стала тихо наигрывать и напевать.
Подошла Нина, села рядом на диван. Саша остался сидеть за столом. Задумчиво покручивал фужер с шампанским на столе, держа его за тонкую ножку.
Тоська хотела подойти к роялю, но профессор задержал ее очередным вопросом.
– Тонечка, а как вы относитесь к творчеству Солженицина Александра Исаевича?
– Я читала его.  Не много, правда.  «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор».
– И что вы можете сказать об «Одном дне»?
Тоська напрягла память.
– У нас в институте факультатив читал Владимир Яковлевич. Фамилию забыла. Так вот, он говорил, что Солженицын имеет честную гражданскую позицию. Что он смог сказать долгожданную правду. Что без правды в литературе общественная жизнь не может идти вперед. Всё, что идет с недомолвками, в обход, в обман, приносит только вред. И литературе, и нашей жизни. Владимир Яковлевич сказал еще так. Если бы Солженицын был художником меньшего масштаба и чутья, он, вероятно, выбрал бы самый несчастный день самой трудной поры лагерной жизни Ивана Денисовича. А он рассказал об одном самом обыкновенном дне. И это было страшно! Тоська перевела дух и закончила:
– По словам  Твардовского, в рассказе предстал «лагерь глазами мужика», а вот Залыгин предложил свою формулу: «через событие явлена личность».
– Это очаровательно! Нет слов! Я восхищен! – Дмитрий Харитонович развел руки как для хлопанья, потом скрестил их на груди и, поблескивая стеклышками очков, продолжил. – Солженицын уже стоит вровень с Толстым, особенно в изображении народного характера.
Профессор говорил искренне и взволнованно.
– Как хорошо, что в институте еще читают лекции умные педагоги! И как хорошо, что есть кому слушать, учиться, запоминать! Это я про вас, Тонечка!
– Спасибо. А знаете, я читала интервью с одной писательницей, очень талантливой и знаменитой. Так вот, она не читала ни Данте, ни Сервантеса. Не осилила ни Толстого, ни Достоевского. Но это ей не мешает писать свои талантливые рассказы. Я это к чему веду. Вот вы знаете, как пекут пирожки? Нет? Ну неважно. Одни кулинары изучают досконально рецептуру, ищут старинные рецепты, анализируют. Трясутся над начинкой: доложить того – не переложить этого… А другие – интуитивно, по наитию, без анализа, без знания прошлого опыта других! Тесто – взяв за пример понравившийся образчик. И какой-нибудь ма-аленький секрет: положить только желток, не взбалтывая, к примеру. А начинку с такой фантазией сообразят, что даже посвящённые крякнут. Скажут, это похоже на сумасшествие. Так не принято. А пирожки получаются такие, что все едят и  восхищаются. И не могут понять суть процесса. Это и есть талант! Как вы думаете?
– Хм... Сразу так не скажешь. Надо подумать. Но что-то в этом есть. Я подумаю, – профессор снял очки и, рассеянно улыбаясь, стал протирать их носовым платком, который извлек из кармана брюк.
– Дмитрий… извините, забыла ваше отчество, – настроение у Тоськи было хорошее и благодушное.
    – … Харитоныч, – подсказал профессор.
   – Дмитрий Харитоныч! Давайте споем! Есть хорошая песня «Зацветает степь цветами». Мы ее в деревне в хоре поем.
   – Нет, нет, нет. Увольте! – испугался профессор, водружая очки на нос.
   – Это уже без меня. Никогда в хоре не пел. Да и пора честь знать. Ирина Николаевна, позвольте откланяться. Должен вас покинуть.
С профессором попрощались, и Саша пошел его проводить. В прихожей они остановились.
– Да, забавно про пирожки… – профессор с улыбкой пригладил себе затылок. – Ну ты-то хоть всё узнал, что хотел? Помог я тебе?
– Да. Спасибо.
– Ну и то слава Богу. А сам-то что? Не мог спросить?
– Да неудобно как-то выспрашивать.
– Неудобно ему. А меня дураком выставлять удобно? И что, эти знания – замужем, не замужем, откуда родом, жених там, даже ее отношение к Солженицыну – были так важны для тебя?
– Не то, чтобы очень важны. Просто я как-то уверенней себя чувствую и веду себя уверенней, когда знаю о человеке такие подробности.
– Ну и спросил бы! Вы же подружились, целый день были дома вместе.
– Да нет, не целый день. Утром кофе пили, болтали… А потом я у себя в комнате писал. Сонет написал. Это она меня вдохновила. Как муза. Ушами. И я ей его посвятил.
– О, боже! Она его ушами вдохновила! – почти простонал профессор, воздев глаза к потолку. – Тебе бы самому уши надрать! Ну и… прочитал ей свой сонет?
– Не успел. Я потом еще гуся готовил. Мама задание дала, – Саша уже сам чувствовал всю нелепость своих каких-то мальчишеских объяснений. Поэтому он расправил плечи и, как ему казалось, по-мужски, небрежно спросил:
          – А вообще, как она вам?
– Как муза? Очаровательна! – профессор снял очки, достал платок и стал протирать стекла очков. Потом близоруко посмотрел на поэта, прищурив глаза: – Так же, как твоя бывшая муза Лиля.
– Я серьезно! – с досадой поморщился Саша.
– А уж я-то как серьезно!
– Как вы думаете, она мне подходит?
– Я бы спросил так: подходишь ли ты ей?
– Хм… А почему это я ей не подхожу? Не дурак… Не урод какой…
– Сонеты пишешь… – с легкой иронией продолжил профессор. – Только ей с тобой будет одиноко!
– Вот вы про Лильку сказали… – не слушал профессора Саша. – Но они – разные. Тоня – другая. Она – воплощение настоящей женственности! Не театральной!
– В поэзии уже была Вечная женственность! Была и Прекрасная Дама! Всё уже было! – профессор водрузил очки на переносицу. – Тебя никогда не интересовало, почему от Блока ушла Любовь Дмитриевна, его муза? Ушла к другому поэту. От гения – к таланту.
– Как говорят, женская душа – потемки, – пожал плечами недовольный поворотом разговора Саша.
– Так говорят про чужую душу! – профессор как-то обреченно вздохнул и развел руками.
– Ну и… как мне быть?
– Не знаю. Разбирайся-ка ты, милый друг, сам! Всё, что нашел нужным, я тебе сказал! Всё выспросил. Теперь сам!
Он потрепал Сашу по плечу и открыл дверь.
– Ну всего хорошего!  Провожать не надо! Гусь ты лапчатый… с яблоками!