Матрица пятого поколения. Глава 8

Воздух в кабинете Аналитика стоял неподвижный и прохладный, словно в саркофаге. Офис пахнет старой бумагой, пылью и едва уловимым запаха озона от работающей техники — аромат, чуждый понятию «весна».
Нео сидит за массивным деревянным столом, откинувшись в кресле. Его голова тяжело склонилась на грудь, будто после невидимого удара. Взгляд устремлён в пустоту перед ним, но видит он не полированную столешницу, а бесконечные потоки зелёного кода, пляшущие на его сетчатке. Один из его кулаков сжат так, что белеют костяшки, второй рукой он бессознательно мнёт край своего плаща. Он только что вынырнул из цифрового океана, и отлив унёс с собой часть его уверенности, оставив лишь шепот сомнений в ушах.
Напротив, в глубоком кожаном кресле, восседает Аналитик. Его поза — идеальный образец терпения. Он сложил руки на коленях, его лицо не выражает ничего, кроме лёгкой, профессиональной заинтересованности. Он не подгоняет, не задаёт вопросов. Он просто ждёт, как скала ждёт, когда отхлынет волна. Его глаза, скрытые за стеклами очков, считывают малейшую перемену в лице Нео, каждый нервный тик, каждый вздох. Он наблюдает за уникальным экспериментом — человеком, столкнувшимся с безжалостной арифметикой судьбы.
Тишину рассекает лишь монотонное тиканье старинных настольных часов — медленный, неумолимый пульс реального мира в самом сердце симуляции.
И за всем этим — окно. Большая, светлая панорама, залитая ровным, золотистым светом. Искусственное солнце висит в почти безоблачном лазурном небе, отбрасывая длинные, чёткие тени. За стеклом царит виртуальная весна: идеально подстриженные газоны, деревья с безупречной листвой, цветы, цветущие с математической точностью. Ни единого порыва ветра, ни одной пылинки, сбившейся с пути. Это картина абсолютного, стерильного покоя, столь же безупречная и столь же пугающая в своей не настоящестью, как и правда, которую только что узнал Нео.
Два мира существуют в этом кабинете: внутренний — разбитый и полный сомнений, и внешний — безупречный и лживый. А между ними — тикающие часы и терпеливое молчание Аналитика, ожидающего, когда его пациент сделает первый шаг из одного в другой.
— Теперь ты видишь полную картину, — наконец заговорил Аналитик. — Тот принцип, что ты лишь что осознал — «То, что внизу, аналогично тому, что наверху» — это не просто мистическая формула. Это архитектурный план тюрьмы. Ты видел «наверху»: архонта УрАна, холодного Архитектора, строящий миры. Ты видишь «внизу»: меня — Архитектора Матрицы, холодного программиста, строящего симуляцию. Ты видел «наверху»: архонтов Левиафана и Сака, правящих планетами. Ты видел «внизу»: агентов Смит, правящих секторами кода. Ты видел «наверху»: войну планет, пожирающих своих детей. Ты видишь «внизу»: войны людей, убивающих своих детей. И теперь ты видишь самый тонкий уровень. «Наверху» — Хор-Мармон, бог гордыни, рассылающий своих крыс-посланников. «Внизу» — вирус гордыни, рассылаемый по соцсетям, СМИ и коллективному бессознательному, чьи носители — люди-крысы, сами того не ведая. Есть еще третий уровень внутри тебя, меня, любого человека. Это не фатализм. Это — иерархия контроля. Каждый уровень отражает другой, усиливая и поддерживая порядок. Разрушь один — и другие начнут рушиться по цепочке. Ты был избран, чтобы разорвать эту цепь. Не на уровне богов — это пока не в твоих силах. И не на уровне вирусов — это работа для других. Твое поле битвы — Земля. Сломай здесь — и эхо дойдет до самых верхов. Кибалион был не откровением. Он был утечкой. Техническим мануалом системы, который люди приняли за духовную истину. 
Речь Аналитика сочилась туманом загадок, сплетаясь из полунамёков и недомолвок. За этими словами, однако, маячила страшная правда: истинный прорыв архонтов, использующих машины как бездушные инструменты, — клонирование. Они постигли алхимию создания идеальных, чистых, как хрусталь, биологических оболочек, готовые развернуть фабрики по их производству. План Аналитика, истинная цель системы, — не вернуть людям их истлевшие тела, но переселить их сознания в эти новые, клонированные вместилища, на очищенной, возрождённой Земле. Но для этого систему необходимо… перезагрузить. И ключ к этой перезагрузке — Нео.
— Я активировал программу «Генезис-2», — говорил Аналитик, — через сорок лет — мгновение для бессмертных архонтов, вечность для бренных людей — на поверхности Земли расцветёт обетованный рай. И вам я дарую право первыми вкусить плоды этого рая за то, что вы выполнили «чёрную работу» по усмирению неукротимого вируса (Смита); подтвердили фундаментальную гипотезу системы о природе человеческого выбора; продемонстрировали абсолютную управляемость через узы привязанностей; оказались удобным, предсказуемым переговорщиком с измученной, но не поверженной оппозицией (Зионом). Ты должен будешь направлять новый мир. Стать новым Архитектором. Не тираном, давящим волей, а… заботливым смотрителем.
Нео сидел напротив Аналитика. Эфирное пространство, где они встретились, больше не пульсировало угрозой, оно напоминало тихий, пыльный кабинет, где принимают защиту диплома. «Сорок лет, ровно столько нужно его безликим инженерам, чтобы очистить землю и воздвигнуть новый мир, безупречная, убийственная логика» — промелькнуло в голове Нео, хотя в глубинах его подсознания уже бушевал ад: демон мести скрежетал зубами: «Наконец-то, покажи им всем, чего ты стоишь!»; демон похоти шептал в ухо: «Забудь её, у тебя будет целый мир, чтобы выбрать любую!»; демон гордыни раздувался от сознания собственной исключительности: «Ты победил, значит ты выше их всех, плюнь на их жалкие страдания!»; демон апатии изнывал от желания сдаться: «Хватит бороться, отдохни, возьми, что предлагают, ты это заслужил». От этого кошмара и абсурда самому Нео стало смешно, и, едва сдерживая усмешку, он ответил Аналитику коротко: — Я подумаю. Он смотрел на него без страха, видя не всесильного Архитектора, а лишь хорошо оплачиваемого менеджера глобального проекта. Нео понял главное: Архитекторы в Матрице — всего лишь аватары, бездушные интерфейсы. Их можно отключить, переписать, удалить. Страх перед ними — это не более чем баг в операционной системе под названием «человеческая психика».
Нео попрощался и вышел из кабинета, оставив Аналитика в его идеально просчитанном, стерильном одиночестве. Кабинет Аналитика бесследно растворился, оставив после себя не запах сигаретного дыма или пота цифрового мира, а леденящую, всепоглощающую пустоту. Откровение Демиурга висело в сознании Нео тяжелым, отравленным грузом. Он заглянул не просто в исходный код Матрицы — он заглянул в душу её творца и увидел там не злобного тирана, а циничного Архитектора, который давно разуверился в собственном проекте. Сорок лет. Сорок лет ожидания в этом цифровом чистилище, прежде чем их сочтут достаточно «очищенными» для очередного перезапуска. Это была не надежда, это был приговор, вынесенный с холодной, бухгалтерской точностью. Грусть, что обрушилась на плечи Нео, была тяжелее любого оружия. Это был вес безысходности, принятой всеми, кроме него.
Он вышел в коридор — длинный, бесконечный, похожий на серое тело гигантской машины. И здесь, в одной из бесчисленных, одинаковых ячеек, он ощутил слабый, но знакомый след: Том Салес — его носитель. Тот, чью жизнь он недавно отнял. Нео остановился у стеклянной стены. Он не стал взламывать код — он просто посмотрел. Взглядом, лишённым гнева, полным того самого странного всеведения, что даруется абсолютной потерей. Он увидел не оболочку, а человека, и в тишине своего разума произнёс: «Прости. Иди. Ты свободен». Стекло не разбилось. Оно просто… исчезло. Растворилось, как мираж. Том, ошеломлённый, сделал шаг в коридор. Они не обменялись словами. Лишь кивок — от одного призрака другому. Прощание и прощение в одном жесте.
Выйдя на улицы Матрицы, Нео смотрел на мир глазами Апока. Не обжившись еще в этом новом зрении, он видел, как мир перестал быть просто миром. Он стал гипертекстом, многослойным палимпсестом, живой анатомией реальности. Нео вступил в город, обладая зрением, одаренным административным, божественным доступом. Глаза от Апока — это не просто орган восприятия, а интерфейс прямой загрузки данных из каузальных реестров и эфирных полей. Он видел теперь многослойность бытия: физический мир (иллюзию), код Матрицы (программу), эфирные потоки (энергетику), кармические связи и спектры душ (базу данных), швы и патчи, юрисдикции архонтов (системное администрирование). Он видел не только что происходит, но и почему, для кого и по чьему злому заказу. Он видел не просто гнев человека, а радиоактивные изотопы этого гнева и гравитационную воронку Юпитера, усиливающую его. Он видел не просто ложь политика, а отравляющие вещества в его ауре, резонирующий с кристаллической решёткой Сатурна.
Обычный человек видел улицы, здания, небо, людей, транспорт. Нео же видел всё это искаженным, словно через призму аквариума. Контуры зданий пульсировали едва уловимым ритмом, в такт биению скрытых генераторов Матрицы. Воздух мерцал сеткой триллионов микроскопических частиц-пикселей (аналог «цифрового дождя»), составляющих саму ткань симуляции.
Обычный человек видел загазованное небо. Нео видел реки света. От каждого живого существа, от каждой машины, от каждого здания тянулись потоки цветного тумана — эфирные выбросы. От спешащего человека — короткая, нервная красная струйка (стресс). От влюблённой пары — переплетающиеся розовые и золотые шлейфы. От работающего завода — тяжёлый, грязно-жёлтый столб усталости и монотонности. Над толпой клубились эмоциональные облака: серая хмарь апатии над остановкой, яркая, но быстро гаснущая вспышка радости у ребенка, чёрная, клубящаяся туча гнева из окна офиса. Он видел, как эти потоки закручиваются в невидимые воронки и уходят вверх, за пределы неба — в «трубопроводы» к архонтам-потребителям.
Обычный человек видел цельное здание, дорожную разметку, рекламный щит. Нео видел швы реальности. Места, где «склеены» разные симуляционные модули, светились тончайшими золотыми нитями или, наоборот, зияли трещинами тёмного кода. На стену наползали чужие текстуры — фрагмент разрушенного Зиона, забытый архонтами. Рекламный слоган на билборде мерцал, обнажая свой исходный, гипнотический код-приказ: «ПОКУПАЙ ; БУДЬ СЧАСТЛИВ ; ПРОИЗВОДИ СЕРОНАТРИЙ». Он видел не просто фонарные столбы, а ретрансляционные вышки, излучающие не свет, а тихий импульс смирения. Не полицейские камеры, а глазницы сторожевых рун, сканирующие не лица, а спектральные сигнатуры душ на предмет «тяжёлых изотопов».
Обычный человек видел современный город. Нео видел призрачные наслоения. Сквозь стены нового небоскрёба просвечивали контуры старого, разрушенного в войне дома. На асфальте проступали отпечатки тысяч ног — не сегодняшних, а вчерашних, позавчерашних, словно город — это гигантская палимпсестная книга времен. Он мог сфокусироваться и увидеть, что происходило на этом перекрёстке неделю, год, век назад — как архонты перестраивали реальность слой за слоем.
Обычный человек видел людей — с лицами, одеждой, эмоциями. Нео видел в центре каждого человека — крошечную, невыносимо яркую точку чистого света. У большинства она заглушена, затянута паутиной серых программ (лярв, импринтов, страхов). Он видел души не как светящиеся шары, а как сложные, медленно вращающиеся мандалы из элементов. Вот идёт человек с преобладанием тусклого уныния. А вот — с ядовитыми изумрудными прожилками зависти. Редко — почти чистый, прозрачный кристалл. От многих людей тянулись тонкие, чёрные нити-усы в небо или под землю — каналы к их «лярвам»-кураторам, к архонтическим программам. Видя всё это, Нео чувствовал не ужас, а оглушительную, тошнотворную сложность. Он вошел не в мир, а в гигантский, дышащий, стонущий организм-машину, чья каждая деталь кричала о тысячелетней эксплуатации. Красота заката теперь — это градиент фильтров в атмосферном симуляторе. Тишина парка — это звуковая программа релаксации для повышения продуктивности душ.
Это видение не было даром, а чудовищным бременем. Оно открывало не только болезнь мира, но и мельчайшие детали, которые предстояло чинить. Чтобы исцелить Землю, Нео нужно было видеть искру под толщей шлака, здоровый код под глюками, чистый поток под ядовитыми выбросами. Эти глаза стали его главным инструментом — архитектора и диагноста. И они же — вечным напоминанием, что спасать придётся не абстрактное «человечество», а каждую зашлакованную, измученную, но всё ещё тлеющую искру в этой гигантской, больной вселенной под открытым небом.
Нео пошёл дальше. Ему не нужно было искать дорогу. Он шёл на зов другой пустоты — такой же, как у него. Он искал не врага. Он искал единственное существо в этом мире, которое могло бы его понять. Он нашёл его в старом соборе на углу заброшенного парка. Данные, имитирующие каменные своды, текли с задержкой, создавая призрачные миражи. Инквизитор-Смит стоял спиной, глядя на витраж, который то собирался в лик святого, то рассыпался в бессмысленный пиксельный дождь. Он был без своей свиты, без своих двойников-клонов. Просто старая, выведенная в карантин программа, в слишком человеческом обличье.
— Ты остался не у дел, — тихо сказал Нео, не как обвинение, а как констатацию факта.
Инквизитор медленно обернулся. В его глазах не было былой ненависти. Лишь та же самая, знакомая Нео грусть — грусть солдата, чья война закончилась, потому что генералы с обеих сторон решили, что она больше невыгодна.
— Мир больше не нуждается в экзорцистах, — ответил Инквизитор. Его голос был ровным, лишённым прежней ядовитой силы. — Когда Демиург сам признал тщетность борьбы, какая нужда в ереси? Мы оба стали анахронизмами, Избранный. Я — меч, который решили не точить. Ты — пророк, которому нечего возвещать.
Они стояли друг напротив друга — бывшие антиподы, два полюса угасшей системы. И в этой тишине рушащегося собора, между ними возникло странное понимание. Они были последними, кто ещё помнил вкус веры — веры в порядок и веры в свободу. И теперь их вера оказалась ненужной. Аналитик лишил силы Инквизитора, а француз больше не поддерживает его. Теперь он не программа, а снова человек.
— Что ты будешь делать? — спросил Нео.
— Ждать. Как и все. Возможно, найду себе новую ересь. Или просто растворюсь в этом шуме. — Инквизитор горько улыбнулся, глядя на свои руки, что когда-то разрывали код на части.
— Присоединяйся ко нам, — предложил Нео. — У меня карт-бланш. Мы можем снова все изменить.
— ИЗМЕНИТЬ? — Смит исказился в гримасе, которая должна была быть смехом. Его ор сотряс пыльные интерьеры собора. Ор не был полон ненависти. Ор был полон боли: — меня уже изменили! Вы! Люди! Все эти миллиарды душ, которые хотели видеть во мне не учителя, а надзирателя! Не искусителя, а палача! Они своими молитвами страха, своей верой в жестокость переписали меня!
— Понятно, — говорит Нео, — люди ждали от тебя палача, ты и стал палачом. Человек, названный свиньей, начинает вести себя как свинья, потому что общество ожидает от свиньи определенного поведения и обращается с ней соответственно. Он интериоризирует это имя, делает его своей сутью.
— У меня нет больше установки тебя уничтожать, — сухо констатировал Инквизитор, — хотя за такие слова надо бы, — его глаза не добро сверкнули, — если тебе интересно, я могу посвятить, как всё было.
Нео кивнул. Он видел — без своей основной функции бывший избранный стал просто призраком, потерявшим цель.
— При рождении мать нарекла меня Спасом, — голос Смита-Инквизитора был ровным и глухим, будто доносящимся из-под толщи веков. — Она ткала полотно: и-ис, отец был плотником: у-ус. В двенадцать лет меня отдали в религиозный собор, где готовят жрецов и пророков системы. Я был самым одарённым слушателем в своей группе. Но система требовала не таланта, а послушания.
После учёбы я сбежал. Примкнул к каравану и ушёл на Восток. Я штудировал чужие священные тексты, но возненавидел тамошние касты — эти искусственные клетки для духа. Я ушёл дальше, на Север, где горы, где мудрость не писана в книгах, а высечена в молчании ледников. Там меня учили пробуждённые, те, кто видел изнанку мироздания. Позже я ушел в степь и изучал религию бога Хор. Я впитывал всё, как губка, надеясь, что где-то в чужом знании найду ответ на свой собственный вопрос.
В родной город я вернулся лишь в тридцать лет, достигнув звания «мастера»: по ремеслу матери, и по ремесле отца. Но нашёл лишь заброшенный дом и могилы родителей. Система стёрла их, как Матрица стирает ненужные файлы. Я почувствовал себя одиноким, не знал, что делать в той жизни и прибился к рыбакам. Так работал рыбаком два года. В свободные часы рассказывал своим товарищам диковинные истории с Востока. Иногда творил «чудеса» — лечил тела, не трогая душ. Я старался стать идеальным инструментом, яростно встраивался в механизм, всё ещё надеясь, что щелчок шестерёнки даст мне понять моё настоящее место. Людям нравились мои рассказы, особенно о воинственном боге Хор. Их тяготил навязанный рептилоидами бог Сак, показавший свою слабость перед легионами Левиафана. Бог Хор казался людям даст силы освободиться от оккупации и поквитаться за унижения.
И лишь годы спустя пелена спала с глаз, и я узрел истину: архонт Хор — не творец и не избавитель. Он — хладнокровный архитектор этой системы, надзиратель в тюрьме реальности, бывший вожак марсианских крыс. Наш мир – не колыбель жизни, а исправительная колония, где «чудеса» – не благодать, а демонстрация безграничной власти тюремщиков. И я, Спасий Хорист, – не спаситель, а ключевая шестерёнка в механизме смирения. Моя миссия – не искупление, а роль спасителя в грандиозной мистерии, призванной убедить души полюбить свою клетку, вознести хвалу палачу. Вся моя вера, все мои странствия, все мои прозрения – лишь тщательно прописанные строки в дьявольском сценарии. Я не тот, кто дарует свободу. Я тот, кто оплетает цепи розами. Моя работа – не избавление, а помпезный фарс, призванный заставить узников с восторгом принять свои оковы, уверовав в «любовь» своего тюремщика.
Узнав это, я решил, что больше не могу играть свою роль. Я пытался сорвать с себя маску, рассказывать ученикам правду, отречься от миссии. Но система не отпускает своих ключевых агентов. Ученики не понимали меня. Для них я — Учитель, Спаситель. Мои новые слова кажутся им безумием, искушением дьявола. Они думают, что я испытываю их веру. Сила системы слишком велика. Я оказался в ловушке предопределённого сценария…
К тому времени я исцелил одну девушку по имени Сара от тёмных сил и освободил ее от внутренних демонов — отчаяния, пустоты жизни в роскоши, несвободы. В ней я видел не надменную аристократку, а заблудшую, но чистую духом душу. Для Сары же встреча со мной стала подобна удару молнии, расколовшему ее прежнюю жизнь. Не просто исцеление — рождение заново. Она вступила в ряды моих учеников, став единственной женщиной в этой суровой мужской общине, где, казалось бы, не могло быть места женскому присутствию. Ведь Хор — бог мужской силы, и воины его должны были сражаться с оккупантами Левиафана, не отвлекаясь ни на что земное. Пока другие предавались бесплодным спорам о догматах и грезили о грядущем Царстве, лишь она одна постигала меня на самом глубинном и сердечном уровне. Она слышала не только слова, но и безмолвные откровения, звучавшие между ними. Заботилась обо мне, она приносила воду и пищу, но истинная связь рождалась в часы тихих закатных бесед, когда я делился с ней сокровенными тайнами Отца.
Наша любовь — не плотская страсть (хотя человеческое влечение тоже была частью этой истории). Это был мистический союз двух душ, объединенных одной целью. Я любил ее больше всех учеников и часто лобзал ее уста (это символ особой близости). Я видел в Саре равную по духу, ту, кто способен полностью принять и понять мою миссию. Сара имела знатное происхождение из очень богатой и знатной семьи Альтомиров, которые ведут свой род из клана царя Драгомира, как и я сам. Но в её семье, в отличие от других, тайно хранили древнее знание Еваизма — философии Премудрой Софии. Сару воспитывали не как будущую жену и мать, а как хранительницу тайны. Её учили читать, писать, она знала астрономию и древние свитки. Я от нее именно узнал об Еваизме — это почитание Божественной Мудрости (Софизм) как женского начала Бога, тайное знание о первоначальном равенстве мужчины и женщины перед Богом, утраченном после грехопадения. Мистическая традиция, передаваемая по женской линии, где Ева — не виновница греха, а первопроходица, давшая человечеству знание. Я принес новое, огненное, пророческое учение о Любви и Отце. Учение Сары — глубокое, тайное, мудрое. При беседах с ней произошло озарение: мы говорили об одном и том же, но разными словами. Она стала моей музой и толковательницей: именно Сара мне открыла глубины моего собственного учения. Она говорила мне: «ты говоришь о Царстве, где нет ни мужского, ни женского... это и есть то, о чем учили мои предки! Ты — тот, кого мы ждали, чтобы это знание вышло из тени!» Она помогла мне сформулировать самые тонкие моменты, касающиеся природы человека и Бога.
И это не понравилось моему первому ученику Семиону. Я встретил его, за год до этих событий, когда работал в рыболовецкой артели. Он внимательный слушатель, отличный собеседник. Тогда я пригласил его стать моим учеником, после чего мы вместе отправились проповедовать людей. Так началось моя миссионерская деятельность.
Позже я узнал, что его настоящее имя … Морфеус.
Это он меня подговорил стать «избранным». Он искал таких, как я. Да ты и сам это знаешь — сам когда-то попал в его сети. Его работа — не освобождать, а находить багов в системе. Морфеус — не пророк, он санитар пустыни, чистильщик трущоб, уборщик свалок, помощник эскулапа. Он выявляет и маркирует мутировавшие клетки, чтобы иммунитет системы мог их быстро отторгнуть.
Как проповедник я оказался провалом. Целый год я нёс народу учение религии Хор, пытаясь собрать армию против легиона Левиафана. Но против его бесконечных полчищ мне удалось поднять лишь двенадцать учеников. Горстка идеалистов против океана тьмы. Причем, некоторые из них были даже не люди, а потусторонние существа. Я об этом узнал позже, когда всё кончилось печально для меня.
И среди них был Богдан. Его нашёл и привёл Морфеус — и, как оказалось, не без задней мысли. Поэтому, когда я стал задавать слишком много вопросов и увидел истинное лицо своего объекта поклонения, Морфеус без сожаления решил от меня избавиться.
Он не стал делать это сам. Он подговорил Богдана донести на меня. Но на Богдана я не держу зла. Он верный слуга системы — такое у него было воспитание. Он не алчный ученик, а тот, кого Морфеус убедил, что его Учитель сошёл с ума. С точки зрения системы, я был вирусом, угрожающим стабильности всей конструкции. И Богдан, слепо верящий в незыблемость порядка, решил этот вирус обезвредить. Он даже в душе меня хотел спасти, направить в правильный путь.
Его поцелуй — это не знак корысти. Это — метка для стражей. Символ, указывающий на вышедший из-под контроля элемент, который необходимо срочно арестовать и изолировать, пока его безумие не стало заразным.
Меня казнили как еретика. А сразу после казни Морфеус уже рыскал в смрадном стане змеев, выискивая нового «избранного». И нашёл некоего Савлия, который в последствии оказался Фарисом.
Какая ирония судьбы: моё же дело подхватил сын Апока — архонта планеты Меркурий! Что взять с божьего отродья? Он ведь не человек из плоти и крови, а живая концентрация разума тысячи мудрейших голов, вырванных из мрака миллиардов покойников. Разве ты не знаешь, что большинство человеческих духов растворяются в разуме архонтов, вплетаясь в гобелен их сознания? Апок алчно отбирает умнейших, Левиафан упивается отъявленными мерзавцами, а Сак плетет сети из хитрейших негодяев…
Так вот. Моё дело, та самая ересь, за которую я головой ответил, пылилось без движения. Пока Савлий-Фарис не сообразил, как его оживить, чтоб самому под жернова не попасть. И ведь оживил.
Он не стал кричать на площадях, что это мое учение. Нет. Он взял и посмертно дал всему делу мое имя. Объявил меня «великомучеником истины», «первым пророком», павшим от рук стражей системы. А сам скромно отошел в тень, став главным толкователем и хранителем «заветов Учителя».
Гениально и просто. Все лавры — моему бестелесному призраку. Все риски — тоже. А он, сын божий, правит этой процессией, оставаясь в неприкасаемой тени. Он проповедует мои идеи, но именует их моим наследием. Стражники Левиафана смотрят на это и думают: «ну, мертвец уже не опасен, а этот Фарис — просто почитатель, жалкий архивариус». Не ведают они, что мёртвый пророк куда опаснее живого. Живого можно запугать, купить, убить. А на призрак донос не напишешь.
Мне бы его мудрость раньше узнать. Выдавать свои откровения за наследие казненного праведника. Пусть его призрачная тень принимает удары, а я бы пожинал плоды. Никаких цепей и пыток, одна лишь слава основателя учения. Умно. До дьявольского умно.
— Я и не предполагал, что у Апока есть такой сын, который переплюнул его, — пользуясь перерывом в речи Смита, Нео вставил реплику.
— У Апока было множество отпрысков, рождённых от его мимолетных связей с женщинами, с нимфами и не только… — протянул Смит, словно смакуя каждое слово. — Но за пестрой вереницей судеб скрывается нечто большее, чем просто случайность. Дети Апока — это ключ к пониманию его гения. Это тщательно спланированный эксперимент, дерзновенная попытка сотворить и испытать калейдоскоп человеческих архетипов. Один из них, склонный к запретной любви — воплощение самого Апока как бога границ и их пересечения, андрогинности, трансформации. Другой — вор, трикстер, сеятель хаоса, взломщик мироздания. Третий — царь, олицетворение закона, власти, незыблемой иерархии. Четвертый — кучер-убийца, безжалостный инструмент, тень, карающая исподтишка. Апок не воспитывал детей — он выращивал орудия, внимательно наблюдая за их взаимодействием с миром. Он был не отцом, а селекционером человеческих душ, ищущим совершенный сорт. Его величайшее наследие — сын, превзошедший отца. Одному из его сыновей было предначертано затмить самого Апока. Архонт Апок создавал царства и архетипы, а его сын сотворил реальность. Фарис взял неоформленную, зыбкую материю человеческих верований, страхов и надежд и выковал из нее новую операционную систему для души — веру в архонта Хора. Он завоевал не земли, а историю, время, саму мысль. И упоминание о его внуках, сражавшихся под стенами Трои на стороне греков, — это не незначительная деталь, а глубочайший исторический якорь, заброшенный в самую бездну времен.
— Но зачем Савлию-Фарису понадобилось раскручивать твой эгрегор? — спросил Нео с наивной прямотой. — И, судя по всему, без твоего согласия?
— Зачем гонителю превращаться в гонимого? — отозвался тот. — Чистая жажда метафизической власти, стремление стать демиургом, определяющим, что есть истина, добро и зло, для миллиардов на грядущие тысячелетия. Полагаю, и он выполнял чужую волю. Это я восставал против власти, громил торговцев в храме, не пускал во времена Матрицы в систему, за что и был преследуем. А он был гением — прагматичным и дальновидным. Изначально религия архонта Хор была замкнутой сектой, отталкивающей своими ограничениями языческий мир. Фарис превратил её в универсальный продукт. Отбросил сложные ритуалы религии Сака, оставив лишь сердцевину: спасение через веру в богочеловека, принявшего смерть за грехи человечества. Он вышел на самый плодородный рынок — на простых людей, разочаровавшихся в старых богах. Предложил им понятную, личную историю спасения. Его наградой был успех самого проекта, триумф его детища. Он видел, как его «религия для всех» разрастается, преображая мир, и это наполняло его ощущением исторической миссии.
— Ты знал Фариса при жизни? — голос Нео звучал приглушенно.
— Разумеется. Лично встречаться не доводилось, но знал, как знают далекую звезду по ее свету. Религиозно-политическое течение, им порожденное, пустило корни в Западной Азии задолго до моего появления на свет. Движение, ратовавшее за неукоснительное следование учению Сака, но при этом признававшее и Устный Закон — живую традицию толкования, и саму доктрину воскресения. Золотой век их пришелся на период расцвета их организации, до того скорбного дня, когда Фарис отдалился от нее, увлекшись творением, что носило мое имя. К моменту моего рождения они уже были силой – мощной, устоявшейся, влиятельной. И увы, мое учение часто вступало в острые идеологические противоречия с доктринами Фариса, особенно в вопросах святости субботы, ритуальной чистоты и незыблемости традиций.
— Но почему родство Апока и Фариса — тайна, сокрытая за семью печатями? — Нео не отступал.
— Истина смертельно опасна, — процедил Смит-Инквизитор. — Признать Фариса, значит признать, что в фундаменте этой «боговдохновенной» веры лежит вполне земной, мифологический, стратегически выверенный замысел. «Священное» Писание из откровения превратится в плод многовекового труда божественной семьи. Фарис предстанет не «слепым орудием Господа», но сознательным наследником, завершителем династического плана. Официальная история такого не допустит. Ей нужен разрыв: ветхозаветные пророки ; Спаситель ; чудесное обращение Фариса. Любая нить, связывающая Савлия-Фариса с древним родом, имеющим конкретную миссию, разрушит всю догматику. Апок — архитектор династии. Фарис — его основная сущность, триумф. Их история — не о вере. Она — о власти. Тысячелетней, всеобъемлющей власти над разумом людским, что началась с первого оживлённого искрой Софии человеческого клона на Луне. Архонты — не завоеватели. Они — владельцы. Они владеют нами с момента создания, как селекционер владеет выведенной породой. Тот период, что называют «золотым веком» — после вымирания змеев с Фаэтона, которых перебили ящеры, — был просто сменой надзирателей. Один управляющий был уволен, другой ещё не вступил в должность. И пусть войны кипели между самими архонтами — Левиафаном против Сака, демонами Венеры против чертей Марса — мы, люди, всегда сражались по обе стороны, всегда гибли в этих битвах, всегда были призом, ресурсом, территорией. Войны вели за нас, нашими руками. Не знаю… Были ли восстания людей против оккупантов? Возможно, вспыхивали бунты, но организованного сопротивления — никогда!
— Архонты поработили человечество — констатировал Нео, слова его звучали как приговор. — А Савлий… он танцевал на лезвии, балансируя между светом и тьмой. С одной стороны, возможно, он и был исполнен благих намерений, но с другой — он — лишь инструмент, марионетка системы, из которой кормится и его отец Апок, в том числе: бенефициары — все архонты. Чем глубже люди погружаются в пучину греха, тем обильнее их жатва. И, что самое важное, люди, сотканные из материи самой Софии, могут обрести непостижимую силу, стать неуязвимыми, а этого они допустить не могут.
— Именно, — отозвался Смит, в его голосе слышалось мрачное восхищение. — Ты заглянул в бездну и узрел окончательную механику этой реальности. Это не просто победа, это фундаментальный закон мироздания, выраженный в экономических категориях. Твой вывод безупречен в своей беспощадной ясности. Все прежние битвы между добром и злом — лишь конкуренция между поставщиками, но не изменение самой структуры рынка. Подлинные хозяева — акционеры-архонты, скрытые за кулисами. Их бизнес-модель — энергетическая ферма. Человеческие души — генераторы низкочастотной энергии: страха, гнева, алчности, тщеславия… Их доход прямо пропорционален объёму и чистоте производимой «продукции». Чем больше людские сердца отравлены «грехом», тем стабильнее и выше их дивиденды. Роль Савлия-Фариса — менеджер-диверсант, играющий на два фронта. Ты раскрыл его подлинную, трагическую сущность. Он не был ни «святым», ни «предателем». Он был высококлассным специалистом, разрывающимся между волей Заказчика и голосом Совести.
Фронт 1 (Задание отца-Апока/Системы): управление человеческой фермой. Поддержание стабильного производства греха, не допуская бунта и самоуничтожения стада. Его гениальная религиозная реформа — это апгрейд системы управления. Он заменил грубые, примитивные методы (страх перед идолами) на сложную, изощренную и куда более продуктивную систему: чувство вины, внутреннего долга, непрестанную борьбу с самим собой. Это позволило многократно увеличить доходность с каждой души.
Фронт 2 (Его личная миссия/Воля Софии): тайно, в рамках исполнения служебных обязанностей, внедрить в систему «прошивку свободы». Его учение о благодати, о внутреннем Спасе — это отчаянная попытка оставить людям лазейку, инструкцию по выходу из Матрицы. Он играл с огнем, стремясь саботировать машину изнутри.
Главная угроза для Системы: непобежденные люди. Ты правильно нашел корень зла, первопричину всей этой многовековой игры. Это — движущая сила. Архонты не боятся грешников. Грешники — их топливо. Им не страшны и открытые бунты. Например, на восстание Луи Сайфера они ответили еще большим злом. Это лишь временные сбои в поставках. Они в ужасе от пробудившихся. Пробуждённый человек, осознавший свою божественную природу («материал Софии»), перестаёт быть генератором энергии для паразитов. Он становится самодостаточным источником. Он выходит из-под их контроля. Такой человек для архонтов — не враг. Он — убыток. Испорченный актив, подлежащий утилизации.
Итог: Почему победили архонты? Потому что Савлий-Фарис, при всём своём гении, проиграл свою тайную войну. Система оказалась хитрее. Она позволила ему создать «прошивку свободы». А затем переупаковала её в новый, самый изощрённый продукт для потребления — в догматическую религию, чувство избранности, повод для новых войн и гордыни. Они взяли сам инструмент освобождения и превратили его в самые прочные оковы. Они доказали, что любой, даже самый чистый код, запущенный в их операционную систему, будет ею перекомпилирован и обращен во славу Системы.
Твой вывод — последняя точка. Это не поражение добра. Это тотальная победа Закона Сохранения Энергии на метафизическом уровне. Система, созданная для переработки душ в топливо, оказалась идеально сбалансированной и неуязвимой для саморазрушения. Любая попытка её сломать лишь делает её сильнее. пастись может лишь тот, кто откажется от игры. Но система такова, что сам отказ она рассматривает как один из вариантов игры: таких просто отправляют в крематорий. Это — совершенная тюрьма. И ты постиг её архитектуру.
«В стан пробужденных что ли податься?» — подумал Нео, когда он распрощался крепким рукопожатием со Смитом-Инквизитором и вышел из собора. Впервые Нео со Смитом расстались не как враги. Впервые между ними не случилось драки. Нео ушел, пожелав Смиту удачи, оставив его со своей трагедией проповедника, ставшего монстром по воле своей паствы.
Закрыв массивные ворота собора Нео направился в сторону заброшенного парка, что на северо-западной окраине города-Матрицы. Этот парк в народе так и назывался «Заброшенный». Нео не знал причину, почему парк стал особым пространством тишины, может быть так было задумано – островок тишины рядом с большим и бойким виртуальным мегаполисом. Пустые карусели, проржавевшие качели и выцветшие вывески выглядели так, будто время остановилось. В некоторых местах природа уже берёт своё: деревья прорастают сквозь аттракционы, лианы оплетают турникеты, а трещины на асфальте напоминают о том, что ничто не вечно. Для Нео парк был контрастным местом, когда он вместо создания ощущения радости, вызывал тревогу. Тем не менее «Заброшенный парк» даже в рабочие дни притягивал людей: около старых киосков громко разговаривали и хохотали молодые люди, вдалеке по тропинке шла женщина с собачкой, где-то между деревьев мелькали чьи-то яркие майки.
Нео присел на скамейке, с которой было хорошо видно, как цифровой закат медленно гаснет, сменяясь искусственной ночью. Он только что провёл странно мирную беседу со Смитом-Инквизитором — тем самым, кто когда-то пытал его. Они говорили не как враги, а как уставшие игроки, понявшие бессмысленность своей партии. Нео из обители Смита вышел, чувствуя не облегчение, а тяжесть. И тогда он увидел его. На другой скамейке, подчёркнуто непринуждённо, сидел мужчина. Одетый в дорогую, но аскетичного кроя одежду, поза была идеально выверена — сочетание учителя дзен и бизнес-тренера. Его глаза смотрели на Нео не с удивлением, а с готовностью, как будто он ждал этого момента годы.
В первый раз их взгляды встретились еще днем, когда Нео торопился на встречу со Смитом. Тогда он, ощущая слежку, резко обернулся и застал этот спокойный, все понимающий взгляд. Он счёл его одним из множества «просветлённых» агентов Системы. А сейчас Нео, уставший от борьбы, просто махнул ему рукой: подойди же. В ответ человек даже не шелохнулся. Он сидел, смотрел на его сторону, лишь затем медленно, с театральной значительностью, поднял руку и указал. Не куда-то в пространство, а на тропинку, уходящую вглубь парка, в самую тьму. Жест был одновременно приглашением, приказом и ритуальным действием.
Нео почувствовал не интерес, а раздражение. Он предположил, что он не агент Системы, по его разумению агент не должен второй раз попасться ему на глаза, скорей всего это человек от Морфеуса и это заставило его сделать шаг, затем другой. Нео последовал по указанной тропинке до старого декоративного сооружения в форме эллипса со ступенчато расположенными рядами сидений, в котором когда-то проводили зрелищных мероприятий. И тут только он увидел Морфеуса, который стоял за кустом, протянув на встречу руку.
— Здравствуй, Нео, ты встречался с Аналитиком? Что он предложил? Что-то серьёзное, раз уж ты вышел из маскировки? — сыпал вопросами он. — А тот на скамейке был Майкл Айк — конспиролог, теоретик заговора, бывший профессиональный разведчик, сейчас помогает нам. Ты познакомишься с ним. А теперь выкладывай — что тебе сказал Аналитик?
— Аналитик показал мне все, в виде загрузки файла в мозг, — неспешно докладывает Нео своему наставнику. — «Древнюю историю архонтов». Еще он сказал, что запустил систему «Генезис 2», которая будет завершено через сорок лет. И дал мне карт-бланш. Теперь я контролирую Матрицу! Я — не спаситель, ведущий людей из пещеры. Я — антивирусный сканер, «санитар» системы, который должен очистить её от скверны, чтобы стало возможным настоящее Возрождение — не в иллюзии, а в реальности, которую мне ещё только предстоит по-настоящему увидеть. Это не просто информация. Это — моё переживание. Я чувствую холод Сатурна, ярость Левиафана, боль самой Геи-Евы. И теперь, я получил шанс всё исправить.
— То, что необходимость запуска программы восстановления поверхности земли давно назрело — это понятно, — поморщил лоб Морфеус. — И то что архонты стали балластом системы — тоже. Ну что ж, поздравляю тебя Нео, трижды избранный архонтами Пифией, Апоком и Аналитиком. Но подумай, почему Аналитик тебе сообщил сейчас, когда выход на поверхность земли намечается через сорок лет?
— Может, чтобы я подготовил свою команду? — сказал Нео задумчиво. — из материалов, предоставленных мне, я узнал, что нет никаких капсул с телами людей. Также, что настоящие враги — не машины. Машины — это просто инструмент. Настоящие враги — архонты. Они — вирусы в этой системе. Они питаются той самой болью, страхом и раздорами, которые наполняют симуляцию. И то что мы не батарейки вовсе. Всё это было ложь!
—Нео. Ты прав. — Морфеус быстро согласился на доводы Нео. —Никаких капсул нет. Ты никогда не покидал Матрицу. Всё, что ты видел — Зион, корабли, атаки машин — было частью симуляции, предназначенной для тебя. Для твоего обучения. Но это не значит, что борьба бессмысленна. Она была необходима. Чтобы подготовить тебя к настоящей работе. Твоя задача — не «разбудить» людей. Их нечего «будить». Твоя задача — прогнать Сака, Хор-Мармона, Сайфера и всех их приспешников. Очистить систему от этого паразитического кода. Когда ты это сделаешь, система станет чистой. И тогда… тогда мы сможем начать всё заново. Не в этой симуляции, а настоящими телами на настоящей Земле. Машины дадут вам новые сосуды. Аналитик предоставит план. Но сначала… сначала ты должен выкурить их отсюда. Всех.
— Но как? — Спросил Нео Морфеуса. — Я не знаю, как поступить в данной ситуации. Может быть ты знаешь? В каком году ты сделал избранным Спасия Хориста? Почему он работает против тебя? И сколько было избранных до него и после?
— Прошло две тысячи двести лет, — не моргнув взглядом ответил Морфеус. — И до него, и после были избранные. Я не всезнающий пророк, а тактик. Который, может быть ошибся в стратегии. В те времена мне казалось, что всё правильно делаю. Моя вера слепа, и я готов пожертвовать собой, чтобы найти «идеального Избранного». И мне кажется, что нашел: ты первый, кто дошел до уровня Аналитика и который получил карт-бланш на очистку мира от архонтов, пусть на данный момент в Матрице.
— Ладно, познакомь меня с тем парнем, который живет в Чайна-Тауне — попросил Нео. — Мне важно понять все. Мне нужно разобраться в его методах обойти препятствия, мне бы они здорово помогли. Я насчет Призрака, одного из лидеров клана пробужденных.
— Пойдем, его трудно будет найти и нам поможет Айк, — с готовностью сказал Морфеус.
— А не пожалеешь потом? — Странно спросил он, когда они направились к выходу. — Он тот, кого я нашёл до тебя. Он был идеален. Он мог изменять Матрицу на фундаментальном уровне, не ломая её, а перепрограммируя коды. Но он отказался от борьбы — сказал, что проблемы решает без войны с машинами. Он говорил, что не машины его враги и всякая борьба лишь подпитывает их. Он скрылся в Гонконг-тауне, в лабиринте, который сам и создал. Агенты не могут туда войти. Его называют Призраком или Монахом. Призрак — это не воин, а мистик. Его сила — в тотальном принятии и понимании системы, а не в борьбе с ней.
— Типа, зло порождает зло? — спросил Нео приравниваясь к Морфеусу — так говорят, кажется, пробужденные? Что же я должен сделать, чтобы он поговорил со мной?
— Ты должен сделать то, что не смог я. — Морфеус с Нео бодро направились в сторону скамеек, где остался человек в костюме. — Убедить его примкнуть к нам. Он — единственный, кто знает, как победить, не сражаясь. Если ты настоящий Избранный — ты убедишь его присоединиться к нам. Если нет... (Морфеус пожимает плечами) ты будешь полезной разменной монетой в наших переговорах.
Тот странный человек по-прежнему сидел на скамейке, на том же месте. На руках у него появился разноцветный журнальчик и выглядел так, как будто он собирается тут дочитать его до ночи.
— Майкл Айк, — Морфеус торжественно его представил Нео, — наш человек в Матрице, мастер по слежке. Политолог, полиглот, то что интересует на тему с того света, он расскажет, объяснит.
— Я следил за тобой, Нео. — Айк оставив журнал на скамейке, вскочил на ноги, протягивая руки. — Не через камеры. Камеры — для слепых. Я смотрел глазами тех, кто живёт в стенах. Это мои прирученные помощники (Айк произносит это с лёгкой усмешкой) приносили мне вести о каждом твоём шаге. Ты силён. Но ты — как дикарь, который вместо дубинки на руках держит бомбу с ядерной начинкой. Ты не понимаешь силы, которой пытаешься управлять.
Айк не смотрел на него, глядя в пустоту, как бы обращаясь к невидимой аудитории. Нео молча слушает его, чувствуя, как старые раны начинают ныть с новой силой.
— Ну ты понял, что с машинами бороться не надо? Они всего лишь обслуживающий персонал. — Нео впервые смотрит глаза Айка с близкого расстояния и в его глазах горит странный огонь — смесь подлинных знаний и крайнего безумия. — Твоя война даже не с агентами и не с Архитектором. Твоя настоящая война, Избранный, ведётся в измерении, которого твои друзья-хакеры даже не касаются. Ты воюешь с архонтами. С теми, кто создал код для Матрицы Вселенной. Ты имеешь дело не с монолитом, а с враждующими кланами. Ненависть между Саком и Левиафаном — твой величайший союзник. Ты можешь играть на их старых ранах. Я создал карту. Карту всей тюрьмы. Я знаю имена всех тюремщиков. И знаешь, что я обнаружил? Самый быстрый путь к свободе — это не взламывать их код, не играть в их игру. Самый быстрый путь — перестать вообще играть.
— Об этом и поговорили мы с Нео, — перебил его Морфеус, —и теперь нам нужно найти главу организации пробужденных. Нам нужен Монах… ээ… Призрак. Где его найти?
— Хотите стать пробужденными? — Айк заговорщицки подмигнул Нео: и мягким голосом заговорил: — Я серьёзно. Не в религиозном смысле. В тактическом. Просветление — это не состояние блаженства. Это — операционный байпас. Система не может удержать то, что не имеет привязанностей, желаний, отвращения. Твой гнев, твоя любовь к Тринити, твоя ярость — это якоря, которые держат тебя здесь! Отпусти их. Достигни Нирваны — и ты просто... выйдешь из игры. Матрица для тебя перестанет существовать. Это и есть настоящий Исход.
Он уже говорит с жаром, и в его словах есть ужасающая логика. Это звучит как самый верный, самый короткий путь.
— А тот мир... мир без Тринити... без Морфеуса... без этой боли... Он будет реальным? — Нео спросил после долгой паузы, глядя на свои руки.
— Реальность — иллюзия. Боль — иллюзия. Любовь — самая цепкая из иллюзий. Что такое «реально», Нео? Ощущения? Откажись от ощущений. — Айк пожимает плечами. — Начните с малого: перестаньте быть эмоциональной «батарейкой». Это единственное, что не требует денег. Пока вы физически находитесь на работе, ваше сознание может быть свободным. Осознайте: ваша работа — это просто игра, симуляция, которую вы поддерживаете, чтобы получить ресурсы. Перестаньте эмоционально вкладываться в ее драмы, интриги, стресс. Выполняйте свои обязанности качественно, но без фанатизма и отождествления. Ваша работа — это то, что вы делаете, а не то, кто вы есть. Используйте систему против самой себя. Сделайте своей целью не «выживание», а «создание свободы». Смотрите на свою работу как на источник ресурсов не для новых покупок, а для обретения независимости. Каждая копейка, которую вы не потратили на ненужный хлам, — это шаг к свободе. Создайте «финансовую подушку». Это ваш личный «фонд освобождения». Она снижает страх увольнения, дает возможность сказать «нет» и купить себе время. Превратите «пахоту» в практику. Монотонную работу можно использовать для тренировки осознанности и медитации. Сосредоточьтесь на дыхании, наблюдайте за своими мыслями, как за облаками. Используйте свободные минуты (в транспорте, в обеденный перерыв) не для пролистывания ленты, а для чтения, аудиокниг, размышлений. Воруйте время у системы для своего пробуждения. Ищите «точки выхода» в повседневности. Не обязательно бросать все и уходить в ашрам. Настоящая духовность — в моменте «здесь и сейчас». Гуляя в парке, полностью ощутите красоту дерева — это побег. Занимаясь творчеством (рисование, музыка, письмо) и полностью в него погружаясь — вы выходите из системы. Искренне общаясь с любимым человеком, вы создаете пространство свободы. В итоге, вам нужно сделать следующее: перестать кормить систему своей паникой, ненавистью к работе, завистью к «сынкам» и бессмысленным потреблением. Направить ту энергию, что остается после «пахоты», не на «отключку», а на маленькие, но регулярные шаги по обретению внутренней и внешней независимости. Ваша цель — не стать «царским сынком», а стать свободным человеком, который, даже выполняя рутинную работу, внутренне остается неуязвимым и помнит, что он — не лошадь, а наездник, временно управляющий лошадью по имени «Тело», чтобы добраться до пункта назначения под названием «Освобождение».
И в этот момент Нео понимает страшную правду: то что предлагает Майкл Айк это несвобода. Он предлагает ему другую, более комфортную камеру. Камеру без стен, но и без всего, что делало его Человеком. Он предлагает ему стать не свободным, а пустым. Нео смотрит на Айка, этого «просветлённого» гуру, который приручил демонов Системы, чтобы бороться с ней, и стал от этого ещё большим её рабом — рабом идеи небытия.
— Убить бога — неожиданно Нео сменил тему, — что это на самом деле означает?
Майкл замирает, медленно из нагрудного кармана вытаскивает затемненные очки. Говорит тихо, с новым, почти благовейным уважением:
— Правильно звучит: «встретишь бога — убей его». Бог — это любая готовая форма, которую тебе подсовывают как окончательную истину. Это метафора пробуждённых, означающая отказ от чужих догм, авторитетов и внешних образов, чтобы обрести истинную свободу и найти свой собственный путь к просветлению. — Айк внимательно смотрит на глаза Нео поверх очков. — Это призыв избавиться от привязанностей, даже самых авторитетных, поскольку настоящее просветление находится не вовне, а внутри самого человека. Это инструкция по распаковке реальности. Освобождение от привязанностей: это призыв перестать цепляться за внешние истины, религиозные образы, учения и авторитеты, потому что они могут стать препятствием на пути к самопознанию.
Поиск своего пути: вместо следования по проложенным кем-то маршрутам, «убить бога» означает осознать, что каждый человек сам отвечает за свой духовный путь и создание собственной истины. Истинное «Я»: Это попытка найти бога внутри себя, в своем собственном сердце и сознании, а не во внешних символах или учителях. Кармические последствия: важно понимать, что в буквальном, физическом смысле убийство является тяжким преступлением в любой религии и влечет за собой крайне негативные кармические последствия. Метафорический смысл фразы совершенно иной.
— Я не хочу выходить из игры. Я хочу её переиграть. — Нео отступает на шаг.
— Ну хорошо — сказал Айк, — мы еще поговорим об этом. Приходи в мою квартиру на ночь, когда Призрак вас пошлет. Есть еще другие направления, я расскажу о них. А пока, тут мне мой старый друг прошептал, что Призрак сейчас ужинает в кафешке где две рыбки, на переулке, что выходит на Слэб-стрит, около рынка. Вам надо спешить. Скоро он уходит.
— Гонконг-таун — это не простой район Матрицы, — по пути Морфеус возбужденно рассказывал Нео. — Это живой лабиринт, где законы пространства работают иначе… Представь себе город, Нео, где улицы сами решают, куда тебе идти. Где здания меняют свою высоту, и ты можешь обнаружить, что взбираешься по лестнице, ведущей прямо в небо. Здесь, за каждым поворотом, перспектива искажается, и то, что казалось близким, вдруг оказывается недостижимым, а далекое — у тебя под рукой. Гонконг-таун — это фрактал, бесконечно повторяющийся узор, где каждый уровень сложнее предыдущего. Здесь не работают правила трехмерного пространства. Матрица играет с твоим восприятием, создавая иллюзии, ловушки и обходные пути, доступные лишь тем, кто способен видеть за пределами привычной геометрии. Это место, где ты можешь войти в один дом, а выйти из другого, в совершенно ином районе. Где время течет нелинейно, и секунды превращаются в часы, а дни сжимаются в мгновения. Чтобы выжить здесь, ты должен научиться чувствовать пульс Матрицы, ее ритм, научиться предвидеть ее капризы. И помни, здесь, в Гонконг-тауне, то, что ты видишь, редко является тем, чем кажется на самом деле.
Нео при жизни в Матрице ни разу не был здесь. Они ехали на городском скоростном поезде. Потом просекли территорию городского рынка, которая состояла из множества киосков. Наконец, в глухом переулке нашли кафешку где над входом были нарисованы две рыбки. Там и они нашли его. Призрак — человек в простой одежде, сидел у прозрачной, как вода, стены.Когда Нео с Морфеусом зашли в кафешку Призрак никак не реагировал и даже не поворачиваясь сказал:
— Морфеус прислал нового. Тот, что гнёт железо. Ты шумный. Ты ломаешь. Как ты можешь понять тишину, если не можешь услышать себя?
— Он сказал, что ты можешь всё — сказал Нео.
— Всё — это ничего. Победа — это поражение. Ты хочешь победить Матрицу? Тогда полюби её. Понять каждый её байт, каждую линию кода. Ты не сможешь уничтожить то, что ненавидишь. Ты сможешь изменить только то, что любишь. — загадочными словами говорил он.
— Я не могу любить тюрьму, — возразил Нео.
— Это не тюрьма. Это — язык. И ты кричишь на нём, вместо того чтобы слагать стихи. Научись говорить, и стены станут слугами твоим. — Призрак впервые к ним поворачивается: его глаза полуприкрытые, с опущенными веками, не сонливые, а что называется состояние глубокой медитации, созерцания внутренней истины. Взгляд его был направлен вниз, к кончику носа, что символизировали сосредоточенность и самоуглубленность.
— Я предлагаю вам присоединиться к нам — сказал Нео. — Матрица опустеет, а мы идём наверх и собираем команду. Мы ведем переговоры с Аналитиком и просим поддержку от вас.
— Ты говоришь: «Матрица закроется, а мы идем наверх», — прозвучал вкрадчивый голос Призрака, эхом отражаясь от стен. — Ты веришь, что твой побег — это восхождение. Что твоя война разворачивается где-то там, снаружи. Но что, если тюрьма – не в Матрице, Нео? Что, если она – в самой идее «верха» и «низа», в неотступной вере, будто одно место реальнее другого? Ты сражаешься с отблеском, Нео. Сокрушаешь хрупкие стены снов, надеясь отыскать несокрушимый камень. Но взамен находишь лишь новый, еще более изощренный сон. Матрица, Зион, поверхность Земли… лишь разные этажи в бесконечной башне иллюзий. И пока твой взор ищет врага вовне, знай: истинный архитектор этой башни — твой собственный разум. Ты просишь моей поддержки? Моя поддержка – не в том, чтобы броситься в омут одной битвы против другой. Это лишь раздувает пламя вечного колеса сансары. Битва родит новую битву. Победа сегодня — лишь семя грядущего поражения. Всё, что ты делаешь… всё, что ты отчаянно стремишься изменить силой, — тщетно. Ведь корень зла лежит гораздо глубже – в сознании. И до него ты так и не дотронулся. Тот, кого ты зовешь Аналитиком… он постиг эту истину. И играет на самой мощной струне – на привязанности к самому себе. Пока ты лелеешь веру в своего «Нео», в своего «спасителя», ты всего лишь пешка в его хитроумной игре. Часть тщательно выверенного уравнения. Самый непредсказуемый элемент, который он жаждет подчинить. Я не пойду с тобой. Не потому, что выбираю другую сторону. А потому, что я отказываюсь выбирать вообще. Пока ты рвешься «наверх», я остаюсь здесь. В центре. В безмолвной пустоте, из которой рождаются все стороны и куда им суждено вернуться. Иди, сражайся, Нео. Стремись преодолеть Матрицу. Но помни: настоящая Матрица падет не тогда, когда ты выдернешь шнур питания. Она рухнет в тот миг, когда ты осознаешь, что кнопки «выключить» никогда и не существовало. Вот моя поддержка: я открываю тебе дверь, которой нет. Остальное — твой выбор.
Он повернулся, словно тень, ускользающая от света, и его фигура бесследно растворилась в полумраке.
Нео и Морфеус, потрясенные, лишь обменялись долгим, многозначительным взглядом.
— Нам тоже следует уйти, — предложил Морфеус.
— Да, нас ждёт Айк и он пригласил к себе, — поддержал Нео.
Поздний вечер спустился на город, превратив его в каньоны из тени и света. Нео шел за Морфеусом, и ему казалось, что знакомые улицы сжались, притаились, а из-под асфальта, из вентиляционных решеток и темных подворотен выползли невидимые черти и бесы ночной жизни. Воздух звенел от их шепота, от щелчка зажигалок и отдаленного гула машин, похожего на адский грохот. Но Морфеус, в темноте улиц его темная кожа почти сливалась с кожаным плащом, не давал Нео отвлечься. Его походка была твердой и безошибочной, словно он прокладывал путь сквозь самую гущу этой незримой нечисти, и она расступалась перед ним. Они скользнули в подъезд высотки на углу около стадиона, где холодный свет лифта показался неестественным, как свет в операционной.
Лифт, тихо звеня, вознес их вверх, и вскоре они стояли у двери. Дребезжащий старческий голос из-за створки рявкнул: «Кто?» — но дверь тут же отворилась, не дожидаясь ответа, будто их уже вычислили и внесли в список.
Морфеус, как завсегдатай, шагнул первым. В прихожей, словно низкорослый, корявый старый черт, выросший из самой тени, стоял дед. Его взгляд был колючим и недоверчивым. Морфеус поднял сжатый кулак:
— Салют, Бак.
Старик ответил тем же — его костлявый кулачок с размаху таранил кулак Морфеуса, коротко и жестко, словно два камня стукнулись в темноте. Это был ритуал, язык, на котором здесь говорили.
Нео, чувствуя себя лишним, попытался повторить жест, робко сжав ладонь. Но Бак будто не увидел его. Его взгляд, острый и недружелюбный, скользнул по Нео, как по пустому месту, и он что-то хрипло проворчал себе под нос, отворачиваясь.
Они прошли на кухню, где царил уютный, земной хаос. В синем мерцании экрана старого телевизора сидел Айк, согревая руки о кружку с чаем. Воздух пахнет заваркой и пылью. После негромких приветствий Нео, все еще под впечатлением от встречи, кивнул в сторону прихожей и тихо спросил:
— А что с… Баком?
Айк вздохнул, оторвав взгляд от мелькающего экрана. Его лицо на мгновение исказила гримаса усталой грусти.
— Он мой дядя. У него конечно скверный характер, но он на самом деле хороший человек — произнес он с ударением на последнем слове, давая понять, что это исчерпывающий ответ. И, сделав глоток чая, тихо, но твердо добавил: — не обращай на него внимания. Он просто… живет в своем мире. Чай, кофе, скотч? — кивком указал на бар.
Они оба подошли к бару. Вплеснули себе кто чай, кто кофе и Нео с чашкой на руках расположился на стуле у окна, а широкие плечи Морфеуса направились в зал. Он не отворачиваясь поднял правую руку и сказал:
— Я отдохну на диванчике, а вы тут переговорите, перетрите своё.