Писатели и др. о Лермонтове. Часть II

Писатели, литературные критики, литературоведы и др. о Лермонтове (1840-е гг. – наши дни)

(к 185-й годовщине гибели поэта)


Часть II


Раздел II. Советский Союз (1921-1991 гг.)


Б. Пастернак:
«Пушкиным началась наша современная культура… наше современное мышление и духовное бытие. Пушкин возвел дом нашей духовной жизни, здание русского исторического самосознания. Лермонтов был его первым обитателем. В интеллектуальный обиход нашего века Лермонтов ввел глубоко независимую тему личности, обогащенную впоследствии великолепной конкретностью Льва Толстого, а затем чеховской безошибочной хваткой и зоркостью к действительности».

Б. Удодов:
«Значение Лермонтова, как Пушкина и Гоголя, в развитии всей русской литературы 2-й половины XIX в. чрезвычайно велико. Александр Блок во вступительной статье к однотомнику избранных сочинений Лермонтова, изданному в первые годы Советской власти, писал: «Наследие Лермонтова вошло в плоть и кровь русской литературы». Действительно, трудно назвать более или менее крупного русского писателя 2-й половины XIX столетия, который бы не испытал на себе благотворного воздействия лермонтовского творческого наследия».

А. Ахматова:
"Всем уже целый век хочется подражать ему. Но совершенно очевидно, что это невозможно... Слово слушается его, как змея заклинателя: от почти площадной эпиграммы до молитвы.
Он подражал в стихах Пушкину и Байрону и вдруг начал писать нечто такое, где он никому не подражал, зато всем уже целый век хочется подражать ему. Но совершенно очевидно, что это невозможно, ибо он владеет тем, что у актера называют "сотой интонацией".
Я уже не говорю о его прозе. Здесь он обогнал самого себя на сто лет и в каждой вещи разрушает миф о том, что проза — достояние лишь зрелого возраста. И даже то, что принято считать недоступным для больших лириков — театр, — ему было подвластно..."


Из повести М. Казакова «Звон брегета»:
«Давно уж болел он смертельной тоской бесцельности жизни. Да и что было любить ему! Парады и разводы для военных? Придворные балы и выходы для кавалеров и дам? Награды и торжественные именины государя, на Новый год и на пасху производство в гвардейских полках и пожалование девиц во фрейлины, а молодых людей в камер-юнкеры?
Мерный шаг учений, пустой пронзительный звук флейты, дробь барабанов, однообразные выкрики команды, наигранная ярость генералов, муштровка и запах лошадиного пота в манеже, холостые офицерские пирушки — это была одна жизнь.
А другая — женщины, молодые и не очень молодые, с обнаженными припудренными плечами <…> карточная игра, балы с их исступленной оживленностью, покупная нагло-утомительная любовь и притворно-печальные похороны — и так всю жизнь!
Одно он любил еще, мучительно и жарко, — поэзию. А в поэзии царствовал Пушкин — не тот, маленький и вертлявый, уже лысеющий Пушкин, которого можно было видеть на раутах и о жене которого последнее время дурно говорили, а другой — о котором нельзя было думать без слез.
Болезненно завидовал он людям, знакомым с ним, и краснел при одном только имени его. Он тоже мог бы познакомиться — и уж давно! — но не хотел светского пустого знакомства. Он хотел прийти к нему как поэт и не мог еще, не смел, не был уготован» (Примечание 1).


С. Дурылин:
«Для писательской работы Лермонтову не были необходимы те особые условия, без которых для другого писателя творческий труд делается невозможным. Пушкину нужна была осень, нужна была болдинская тишина, михайловское уединение; Гоголю нужен был Рим, Италия, «нетопленное тепло»; Толстому — яснополянская усадьба и в ней кабинет под сводами с голыми стенами. Лермонтову ничего этого не было нужно: он писал при всяких условиях, во всякое время года, при людях и в тишине, на юнкерской скамье и на гауптвахте, на светском балу и на походном бивуаке, он писал на золотообрезной бумаге и на стене карцера, в альбоме, подаренном великосветской дамой, и на серой оберточной бумаге. В Лермонтове поражает независимость его творчества от всяких внешних условий его писательского труда».

И. Андроников:
«…по ночам, тайком, забираясь в пустые классы, Лермонтов зажигал свечу и писал — роман о горбатом Вадиме, примкнувшем к отрядам пугачевцев, поэму о Демоне, «восточную повесть» «Хаджи Абрек» ... Можно только удивляться тому, что в условиях казармы он продолжал серьезные занятия литературой. Удивляться, что количество написанного за эти годы ничтожно по сравнению с тем, что он создал в Москве, не приходится!
В конце 1834 года он вышел офицером в лейб-гвардии Гусарский полк, квартировавший в Царском Селе, под Петербургом, и окунулся в полковую и светскую жизнь. Однако смысл и цель его жизни по-прежнему составляли занятия поэзией.
Однополчане Лермонтова рассказывали, что, если под руками у него не случалось бумаги, он выдвигал ящик стола и записывал на дне его пришедшие ему в голову строки. Многим запомнилось, как Лермонтов за шахматной доской, покуда противник обдумывал очередной ход, брал перо и рассеянно чертил на клочке бумаги усатые профили, а рядом с ними — головы горячих, нетерпеливых коней, время от времени записывая стихотворные строчки. Бывало, что в продолжение игры он успевал набросать целое стихотворение. Но только самые близкие друзья знали, что многие свои произведения Лермонтов вынашивал долгие годы».

Э. Герштейн:
«Призрак бесплодной гибели, боязнь уйти из жизни, не исполнив своего предназначения, преследовали Лермонтова с юных лет. Эта тревога усугубилась в Петербурге, когда его поэтическое призвание подверглось длительному и жестокому испытанию. «Тайное сознание, что я кончу жизнь ничтожным человеком, меня мучит», — признается он в первые же дни переезда в столицу (август 1832 г.). Вскоре он сообщает московским друзьям «важное известие»: «...я до сих пор предназначал себя для литературного поприща и принес столько жертв своему неблагодарному кумиру и вдруг становлюсь воином».
Биографы поэта выдвигают много соображений житейского порядка для объяснения этого рокового поступка Лермонтова. Но я думаю, что главным стимулом к поступлению в гвардейскую школу была внутренняя растерянность Лермонтова из-за сомнения в своем поэтическом призвании…»


И. Андроников:
«И через всю жизнь проносим мы в душе образ этого человека — грустного, строгого, нежного, властного, скромного, смелого, благородного, язвительного, мечтательного, насмешливого, застенчивого, наделенного могучими страстями и волей, и проницательным беспощадным умом. Поэта гениального и так рано погибшего. Бессмертного и навсегда молодого».

С. Андреев-Кривич:
«Я пришел сюда (в Тарханы) в июльский день - двадцать седьмого. День склонялся к вечеру, шел седьмой час. В поле я набрал полевых цветов и срезал несколько стеблей сизой полыни. Я положил цветы и полынь около свинцового гроба Лермонтова, в подземелье, освещенном пламенем свечей. Цветы - с родных Лермонтову тарханских полей, полынь - горечь. Было двадцать седьмое июля, близился вечер, шел седьмой час. День и час гибели Лермонтова...»

П. Антокольский:
«Все печорински-высокомерное или по-грушницки позирующее, отчужденное от мира живых людей, казалось Лермонтову оскорбительным извращением человека. Еще раз - он любил чистых и сильных людей. И сам он был таким.
Так, где же она, «сумрачная и недобрая сила»? В чем она проявилась?
Может быть, в том, что среди пошляков, окружавших этого человека слишком часто, ему действительно бывало и скучно, и грустно, и некому руку подать? Или в том, что он изредка писал злые эпиграммы, тоже мало ему свойственные (ему не хватало для эпиграмм пушкинской легкости и изобретательности), и награждал эпиграммами ничтожества, недостойные и росчерка его пера? Или в том сумрачная и недобрая сила, что он всю жизнь был убежден, что рано погибнет, и не ошибся в этом?
<...>
И тень черного крыла ранней гибели заслонила от современников живое смуглое лицо юноши, с которым им посчастливилось встретиться в Петербурге или в Москве, в саду деревенской усадьбы или на пыльном бульваре в Пятигорске. Случай нередкий в истории.
Сейчас мы не только чувствуем внутреннюю неполноту и недостоверность любого лермонтовского портрета, стилизованного если не под Демона, то под Печорина или даже под Грушницкого, но сверх того доподлинно знаем, насколько богаче живое содержание личности Лермонтова. Оно было и сложнее, и проще в одно и то же время. Главное же в том, что он был молод! Молодость — вот ключ ко всем его «загадкам», если уж употреблять это слово» (Примечание 2).


И. Андроников:
«…много зрелых стихотворений Лермонтова превратилось в народные песни. Их простота равна глубине содержания, они доступны подростку и сопровождают нас через всю жизнь. Время идет. Но ни одно слово не устарело в его стихах, ни одно не требует пояснения <…> Читаешь Лермонтова — и кажется, язык не испытал за столетие с половиной никаких перемен. И воспринимаются его стихи как песенная, как народная речь, которая никогда не стареет:
«Глубокая еще в груди дымилась рана,
По капле кровь сочилася моя...»
Не только слово его: не стареют и никогда не перестанут восхищать и наводить на глубокие думы вызывающие глубокую грусть отношения чинары с дубовым листком, грезы одинокой сосны и пальмы, сговор Терека с Каспием, плач старого утеса по золотой тучке. Навсегда останутся непостижимо прекрасными та суровая простота, с какою произносит последние просьбы умирающий в «Завещании», «Выхожу один я на дорогу...» — мысли, полные внутренней музыки, произнесенные тихим голосом для себя. Сколько горьких сомнений в «Думе», смелой правды, сказанной без пощады и лицемерия. И сколько гордой и нежной любви к «печальным деревням» и проселкам в «Родине». При этом не перестаешь удивляться: «Бородино», «Памяти Одоевского», «Молитва», «Три пальмы», «Последнее новоселье» принадлежат одному поэту, и все это создано почти юношей».

П. Антокольский:
«…человеческая судьба - прекрасная, грозная, бессмертная. Она разрослась на родной земле цветущим садом, где ноет про любовь сладкий голос и вечно зеленеет полуторастолетний дуб. Она раскинулась над землей полуночным небом - и чуткое ухо слышит, как там звезда с звездою говорит, а зоркие детские очи могут увидеть, как по небу полуночи летит ангел и несет в объятиях нерождённую душу для мира печали и слез. Она, грозная и прекрасная судьба, блестит сквозь утренний туман кремнистым путем - и нет конца пути! <…>
И снова услышит человек громовую перекличку горных вершин, Казбека с Шат-горою, о человеческой истории, о вторжении людей в стихийные сны природы. И тогда взыграет «веселья полный» старик Каспий, принимая в свои объятия страшные дары Терека. И проснется, прильнувши к груди утеса-великана, золотая тучка, и снова-снова застранствует она по небосводу.
Снова и снова в горных расселинах и пропастях видится человеку возникшая из молнийного блеска голова старинного его знакомца - Демона, и демонские очи пристально смотрят вниз на цветущие долины Грузии, на упоительную пляску Тамары, и звенит зурна, и ждут не дождутся жениха собравшиеся на свадебный пир гости.
И вот уже схватился с барсом бледный подросток, монастырский послушник, и благословляет он свою первую встречу с той жизнью, которую до сей поры знал только во сне и которой все-таки будет лишен.
<…> И еще и еще поднимаются из лермонтовских строф странные образы, полные тоски и вещего знания стихийной жизни природы, вещего знания человеческой души.
И приснится человеку, что лежит он с простреленным сердцем в долине Дагестана и будто бы снится ему, уже мертвому, вечный пир в родимой стороне, и среди гостей на пиру одна только гостья тоже погружена в печальный сон о нем, погибшем, и так вот сплетутся навсегда эти два вещих сна, мужской и женский, в муке вечного разлучения и вечной близости.
<…> И пока звучит на земле русский язык, останется бессмертной судьбой Лермонтова и будет нестись из края в край вселенной, долетит оно и до звезд - из пламя и света рожденное слово!»


Из повести А. Родина «Каинова печать»:
 «… несмотря на неожиданность поведения, резкие выходки, злой язык, была у него в душе какая-то особая любовь – не к женщине, не к ребенку (хотя детей он любил и как-то сразу дружился с ними), не к определенному человеку, а как бы к чему-то охватывающему и людей, и природу, и – решаюсь сказать - Небо. Такая заполняющая душу и не излившаяся на какое-то отдельное существо любовь и питает, думаю я сейчас, произрастание диковинных цветов, подобно тому, как земля питает растения, море – рыбу и все живое, населяющее морские глубины» (Примечание 3).

Э. Найдич:
«Каждому внимательному читателю ясно, что Лермонтов был верующим. Действие его произведений проходит как бы в присутствии личного бога Библии. Само слово «бог» входит в число ста наиболее употребляемых поэтом. Кроме того, имеются синонимы: вечный судия, создатель, творец и др. Произведения Лермонтова обнаруживают следы чтения Библии. Им написано несколько поэтических молитв разной тональности — от смятенной юношеской («Не обвиняй меня, всесильный») до «Молитвы» (1839), передающей состояние душевной просветленности. Стихотворение «Благодарность» (1840), обращенное к богу, — вершина богоборческих мотивов в его творчестве. Лермонтов пишет о божественной красоте и гармонии природы: «Кругом меня цвел божий сад» (поэма «Мцыри»), «И в небесах я вижу бога» («Когда волнуется желтеющая нива»), «Пустыня внемлет богу» («Выхожу один я на дорогу»).
Нравственная оценка человеческих отношений подлежит суду бога: «Но есть и божий суд, наперсники разврата» («Смерть поэта»), «Судья лишь бог да совесть» («Я не хочу, чтоб свет узнал...»), «Судит нас иной» («Оправдание»). <…> И все же религиозность Лермонтова не определяла его творчества, а как бы присутствовала в нем. Строить религиозно-философские концепции на основе нескольких строк или даже отдельного стихотворения не представляется плодотворным. Можно лишь констатировать, что Лермонтов получил традиционное православное воспитание и был верующим».


Раздел III. Российская Федерация (1992 г. – наши дни)


И. Щеблыкин:
«Лермонтов не считал поэзию основным своим делом. Задачей своей он видел не сочинять строчки, это могут другие, а пробиваться к какой-то истине, которая незнакома общей массе. В этом смысле можно согласиться с Д. Мережковским и В. Соловьевым, которые считали, что Лермонтов – сверхчеловек. Его порывы, его искания превышали все то, что осуществляли люди в его годы, да и сейчас, пожалуй, в сфере культуры, в сфере познания того, что такое человек. Эта черта не получена от кого-то здесь в этом мире, допустим от Пушкина или от Гете, или еще от кого. Эта особенность лермонтовского порыва, она ему дана, видимо, от рождения…»

В. Крушельницкий:
«Дело не в том, что Лермонтов гениальный поэт… дело - в той самой печати «небесности» на стихах Лермонтова, даже не на самых сильных его стихах, написанных в юношестве, такое у Лермонтова было Поэтическое Бессознательное, слишком помнящее Рай, если иметь в виду память души о Рае… Мережковский назвал Лермонтова русским Ницше - родившимся до немецкого Ницше, однако у Ницше, любящего землю, нет такой небесной красоты. Это и удивительная музыка стихов о царице Тамаре (музыке которых безуспешно пытался подражать Бальмонт), и «Выхожу один я на дорогу», стихи «Сон», и другие его стихи… Лермонтов наш самый небесный поэт».

В. Гольштейн:
«Герои Лермонтова часто вынуждены действовать в мире, который наказывает, а не награждает героизм... Судьбу многих <из них> описывает строчка из его раннего стихотворения: «И мир не пощадил – и Бог не спас» … Он почти дословно повторил эту строчку семь лет спустя, в стихотворении «Памяти А. И. Одоевского»: «И свет не пощадил — и Бог не спас».
Судьба лермонтовских героев раскрывает не только их личный героизм — она разоблачает также законы враждебного мира, в котором они существуют, мира, где героизм, достоинство, независимость и мужество осуждены на гибель. Метафизический взгляд на мир, выражающийся в творчестве Лермонтова, указывает на определенную мировоззренческую черту романтизма, лишь недавно ставшую предметом изучения, — а именно гностицизм… Можно отметить две основные черты гностицизма: землей управляет злой, несправедливый демиург, в то время как единственной надеждой на спасение является внутреннее знание (гнозис), внутреннее видение правды. Большинство критиков тем не менее не готовы признать гностический характер за миром Лермонтова» (Примечание 4).

И. Волгин:
«С именем Лермонтова связано живое до сих пор не остывшее переживание в связи с этой утратой – ранняя, сверхранняя смерть, это боль, которая всегда с нами, и которая в-общем-то стала чертой русской поэзии - сожаление и скорбь о рано погибшем гении».

Б. Бакурадзе:
«Лермонтов... болезненно переносил ситуацию в стране. Он считал, что последние люди, с которыми ему интересно общаться, — это декабристы. Думал, что после декабрьского восстания мир согнулся в какую-то непонятную трубочку. И смерть Пушкина на него сильно повлияла. И мы знаем, что время правления Николая I было жёстким: царила мощная цензура, все за всеми следили и так далее. Тогда, собственно говоря, Николай I, по-моему, и учредил свою собственную канцелярию... То есть свободы не было, а Лермонтов хотел свободы. И в своей поэзии, и в прозе — везде он ссылается на свободу. Во всех его произведениях говорится либо о борьбе с несвободой, либо о поиске свободы. И он находил эту свободу в тех местах, где нет людей — в горах Кавказа, ночью, среди зверей <…>
Лермонтов, хоть и был романтиком и в чём-то лириком... всё равно задал какую-то очень взрослую планку мужественности через свою поэзию. Одинокого самурая...» (Примечание 5).

Из повести «Машук» Н. Скромного:
«Но есть одна отрада, великое спасенье - остаться наедине с природой. Когда после очередного местного бала, либо вечера, или долгой дружеской пирушки на душе ничего, кроме тягостных мыслей о человеческих слабостях и глупости, пустоты и разочарования не остается и исподволь овладевает гнетущее чувство горечи и злости, природа, как самый преданный и умный друг, приходит на помощь.
Чего лучше – оседлать Черкеса и умчаться прочь далеко от людей в степь, там сойти с коня и надолго завалиться в травы, глядя в небо, откуда нескончаемо льется хрустальный звон жаворонка, стрекот кузнечиков, царственно кружат в голубом поднебесье степные коршуны. Каким же прекрасным предстает в те минуты мир, как легко и радостно дышится, сколько физических и душевных сил вскипает в нем среди степного простора, под голубыми небесами! Какие мысли, чувства переполняют в те минуты душу, сердце, ум! Ах, как сладко и радостно жить в те минуты!» (Примечание 6).

Захар Прилепин:
«Лермонтов — это явственный камертон, когда речь идёт, во-первых, о писательском голосе, а во-вторых, о писательской судьбе. На него оглядываешься так или иначе. Если Пушкин воспринимается как мудрый, добрый и, пожалуй, улыбчивый собеседник, то Лермонтов — как собеседник немногословный и… строгий. Под его взглядом не хочется быть суетливым и слабым».

Б. Бакурадзе:
«Я хотел бы, чтобы о Лермонтове снова говорили…»





Примечание 1. «Звон брегета» - повесть о Лермонтове М. Казакова, написана в 1959 году.

Примечание 2. П. Антокольский здесь ссылается на высказывание И. Тургенева о поэте: "В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижно-темных глаз".

Примечание 3. "Каинова печать" - повесть о Лермонтове А. Родина, впервые изданная в 1990 г.

Примечание 4. В. Гольштейн покинул Россию в 1979 году. Является автором книг и статей о М. Лермонтове, Ф. Достоевском, А. Блоке, М. Цветаевой и А. Чехове. Цитируемая статья «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»: проблема героизма" была впервые опубликована в США в 1998 году, что позволило автору привести ее фрагмент в разделе III.

Примечание 5. Бакур Бакурадзе – режиссер фильма "Лермонтов", снятого в 2025 году.

Примечание 6. "Машук" - незавершенная повесть о Лермонтове Н. Скромного, опубликованная в этом виде на сайте Проза.ру в 2006 году.





Литература


Андреев-Кривич С. Всеведение поэта. 1973.
Андроников И. Лермонтов: исследования и находки. 1964.
Антокольский П. Три демона. Лермонтов. 1971.
Бакур Бакурадзе о своем новом фильме «Лермонтов». Блог-платформа Яндекс Дзен. 2025.
Белинский В. М. Ю. Лермонтов: статьи и рецензии. 1941.
Бондаренко В. Лермонтов: мистический гений. 2013.
Венок Лермонтову. 1914.
Висковатов П. Михаил Лермонтов: жизнь и творчество. 1891
Герштейн Э. Судьба Лермонтова. 1964.
Дурылин С. Как писал Лермонтов. 1934
Захар Прилепин о Есенине и Лермонтове. Сайт Лермонтовлит.ру. 2019.
Казаков Ю. Звон брегета. 1959
Крушельницкий В. Говоря о вечной любви к Михаилу Лермонтову. Блог-платформа Яндекс Дзен. 2019.
Лермонтов в русской критике. Сборник статей. 1955.
Лермонтов. Pro et contra. Т. 1. 2002.
Лермонтов: Pro et Contra. Т. 1. 2013
Лермонтовский сборник. Пушкинский дом. 1985.
Мануйлов В. Лермонтовская энциклопедия. 1981.
Найдич Э. Этюды о Лермонтове. 1994.
Режиссёр Бакур Бакурадзе о «Лермонтове», работе с Ильёй Озолиным и вырезанных сценах. Блог-платформа Яндекс Дзен. 2024.
Родин А. Каинова печать. 1990
Семенов Л. М. Ю. Лермонтов: Статьи и заметки. 1915
Скабичевский А. М. Ю. Лермонтов. Его жизнь и литературная деятельность. 1891
Скромный Н. Машук. 2006
Удодов Б. Лермонтов: художественная индивидуальность и творческие процессы. 1973
Фаталист. Зарубежная Россия и Лермонтов: из наследия первой эмиграции. 1999
Щеблыкин И. Над Лермонтовым надо думать, мучиться и плакать. Сайт Правмир.ру. 2014.