Глава 13

Вика долго стояла под тёплой водой, и слёзы горечи неудержимым потоком, взахлёб, душили её.
Она мылась с остервенением, тёрла и тёрла намыленной мочалкой, брезгливо, собственное тело и никак не могла отмыться.

Ей всё казалось, что запах чужого тела прилипчиво не хотел отставать, а перед глазами в слезах стоял Вадим, такой уже далёкий, с угрюмым взглядом пушистых ресниц.
Она стояла и рыдала под струями воды, захлёбывалась водой и слезами в отчаянной безысходности…
Губы в больной гримасе высказывали горькие мысли:

«Что я натворила? Как теперь жить? Что делать? Милый мой Вадим, прости! Я не сберегла, я не подарю тебе чистую себя… Всё утрачено, и нет дальше смысла жить без тебя…»

В дверь вторично, требовательно, постучали, и мать громко позвала:
— Вика! Сейчас же открой! Ты слышишь?
— Не стучи! — Отозвалась Вика. — Сейчас выйду! — И снова судорожно всхлипнула.

Слёзы текли, и она не могла остановить их. Они вместе с водой ручейками стекали на грудь.
Она выключила воду, постояла, руками смахивая ручейки с голого тела, медленно сняла полотенце, мягкое, как в памяти руки Вадима, прижала к лицу.

Слёзы душили, она сдерживала их, прижимая полотенце к глазам. Невероятным усилием не давала себе разрыдаться, всхлипнула и глубоко судорожно вздохнула.

Вытираясь, с омерзением разглядывала своё тело в зеркале. Оно казалось чужим, но как и прежде — это классическое творение в обрамлении девичьей груди с абрикосовыми сосками круто вздымалось от отчаянных вздохов. Она с отвращением представила себе, как их мяли и ласкали чужие руки и как чужой упругий орган рассекал её тело…

Ещё с повлажневшим взглядом она жёстко подумала о себе:

«Вот так. Это уже не твоё, Вадим, и даже не моё…» — От этой мысли прокатилась по щеке последняя горючая слеза и стекла по упругой груди на крупный кончик абрикосового соска.

Вика не спеша оделась и тихо вышла. Прошла как тень мимо матери и отрешённо села на кровать в своей комнате.
Анна Михайловна прошла следом.

Вика подняла на неё вопросительный взгляд, будто чувствуя, что всё происшедшее с ней — это дело рук её матери, и тихо спросила:
— Зачем ты так, мама? За что?..

Анна Михайловна присела рядом:
— Послушай, доченька…

Но Вика не дала ей заговорить, быстро заговорила сама:
— Ты всегда считала Вадима неотёсанным мужланом, а он оказался кристально чище твоего Олега Петровича. — Вику от этого имени передёрнуло, как от озноба. — Он не тронул меня, даже тогда, когда я об этом просила. Что смотришь? Да, просила! А он не тронул, ты понимаешь? Не тронул! Он любил! — Вика уже кричала в собственной ярости:
— А твой!.. — Она осеклась, не желая называть имени. — Твой многоуважаемый комсомольский вожак, с перспективой, совратил комсомолочку! Довольна?
Что же ты не бежишь, не звонишь в свои органы? Бей в набат во все колокола не за попытку, а за растление! Это же не поцелуйчики!..

Слёзы снова брызнули из глаз. Обида, обида на весь мир! А в действительности виновата сама, и обидным криком не вернуть былого — всё рухнуло, один шаг! И отвечать за свои поступки ей и никому другому.
Эх, если б ей знать, что всё случившееся — не только её вина, да и какая её вина?

Нет вины её здесь — нет, и всё! А самое страшное — это чёрное дело в большей степени её мамы.
Может быть, тогда она повела бы себя совсем иначе, но всё произошло так, как уже произошло, ввергая Вику в пучину ещё более сложных отношений в будущем с Вадимом.

Анна Михайловна, видя состояние дочери, быстро поменяла тактику и, положив руку на колено Вики, успокаивающе произнесла:
— Доченька моя, что теперь поделаешь? Горю слезами да обидой на всех не поможешь.
Я понимаю тебя, сама была молодой.
Надо успокоиться, поразмыслить и примириться. Время залечит и эту рану.

Ты молодая, красивая, у тебя всё впереди, да и Олег Петрович не отказывается от тебя. Он звонил, пока ты мылась, просил твоей руки.
Сама понимать должна, не выносить же мусор из избы… Мы же цивилизованные люди! Сыграем свадьбу, и ты не будешь нуждаться ни в чём!

— А где же твоя принципиальность? Суд? Партийная совесть? — С сарказмом усмехнулась Вика.
— Здесь другой случай. Не до принципов, надо спасать положение!
— А любовь? А Вадим? Куда всё это деть?..
— Нарожаешь детишек — появится и любовь. А Вадиму ты не нужна такая, пойми!
— А если нужна и такая, и может быть, раз такая?.. Тогда как?
— Была бы нужна, писал бы… — Анна Михайловна и здесь жестоко обошлась с ней, не щадя травмированную душу дочери. — Он просто не вернётся, а если и вернётся, допустим, что он примет тебя такой, какая ты есть…

И это тоже было жестоко, даже не верилось, что это говорит родная мать, —
и потом, он не забудет, как бы ты ни старалась, упрёки и всё такое. Это я тебе точно обещаю, а тебе это надо?..
А здесь Олег Петрович, он любит тебя, он твой первый мужчина, у вас будет достаток, полная чаша! Вот что тебе сейчас нужно.

— Ты жестокая, мама… — Глубоко внутренним голосом ответила Вика, низко склонив голову.
— Я не жестокая, я пекусь о твоём благе.

Как бы не слыша мать, Вика ровным, из глубины, голосом тихо заговорила:
— Мне даже не к кому сейчас приткнуть голову, поплакаться, почувствовать ответное сострадание, тепло сочувствия. Одна холодная непреодолимая стена, и она растёт всё больше и больше, и рухнуть не желает…

Вика подняла голову, посмотрела на мать такими чистыми и ясными глазами правды, что Анна Михайловна невольно отшатнулась, а Вика, усмехнувшись, произнесла:
— Не о благе ты моём печёшься, а о своём…
— О чём ты говоришь, Вика! — Воскликнула Анна Михайловна.

Вика отмахнулась, продолжая:
— Ты всё ещё думаешь, что я малая девчонка и ничего не вижу, и ничего не понимаю. Ошибаешься. Я всё вижу: как ты, торгуя мной, печёшься о своём благе.
Да-да, о своём! Чтобы в тепле прожить свою старость. Ты манипулируешь мной, как фигурой на шахматной доске, как пешкой, чтобы в старости оставаться королевой, и добилась этого.
А как это отразится на мне, тебе глубоко наплевать! Ты оттолкнула меня от Вадима — не спорь! Выгнав его из института. И я не удивлюсь, уже не удивлюсь, если и здесь ты приложила свою руку к нашей переписке.

Ох как она была близка к истине! Но, не ведая своей правды, продолжала:
— Ты подсунула мне комсомольского лидера и постоянно жужжала о нём. Не так ли? Что отмалчиваешься? Возражай. Спорь. Не можешь?..
— Вика, я не узнаю тебя!
— И правильно делаешь. Я совершенно другая Вика. Я женщина и с тобой на равных.

Ты и отца-то предала! Отказавшись от него со страху. Партия, видите ли… Да тебе и на партию наплевать!
— Замолчи! — Взвизгнула в испуге Анна Михайловна. — Как ты можешь?! Это святое!
— Вот-вот, вся ты тут.
Ты-то и партию свою боишься, как она запугала вас! А святое — это здоровая семья, ячейка общества. Будет здоровая семья — будет сильное государство и будет существовать твоя партия!
А иначе вряд ли… Когда один член этой партии отрицает дружбу и любовь, а другой член… — Вика с сарказмом усмехнулась. — Суёт его в хранимое не для него место, то в этой партии уже нет ничего святого!

Вика замолчала и устало откинула голову на подушки.
А Анна Михайловна испуганно смотрела на свою дочь и не узнавала её.

Перед ней полулежала молодая женщина, уверенная в своей правоте, как сквозь увеличительное стекло видевшая свою мать, словно читая её мысли. Анна Михайловна впервые испугалась и неуверенно спросила:
— Что же мы решим, доченька?..
— Делай что хочешь, ты это умеешь, а я устала. Вики-девочки уже нет, она девочкой умерла…