Глава 22

Сенька закончил рассказ. От нахлынувшего волнения, не спрашивая разрешения, закурил.
Вика, не шелохнувшись, по-прежнему стояла у косяка, с пакетом в руках, и тихо плакала. Анна Михайловна молчала, низко опустив голову, нервно переворачивала в пальцах откуда-то взявшийся карандаш.

Может быть, в этот момент она искренне сожалела о своих чудовищных препонах по отношению к дочери и Вадиму, может быть…

Парень с бородкой вновь незаметно исчез. А Вика смотрела на Сеньку, и такая отчаянность плескалась в её глазах вместе со слезами, что она застонала.

Сенька, затянувшись глубоко сигаретным дымом, затушил её и, поднявшись, подошёл к Вике.
Она вздрогнула от прикосновения Сенькиных рук на своих плечах, и взгляд её ещё больше наполнился слезами.
Сенька улыбнулся ей, успокаивающе сказал:
— Ну что ты, Вика! Это было давно, а сейчас он служит, и всё у него нормально! Видишь, даже сапожки тебе прислал. Ты не горюй, на таких пацанах, как он, мир держится! И знаешь почему? —
Сенька помолчал, искренне глядя в заплаканные глаза Вики, и сам же ответил:
— Потому что есть ты и другие такие девчонки, которые ждут. Только ты пиши ему, ради бога! В армии без писем, а ещё без писем от любимой — тоска.

Вика горько всхлипнула и ещё судорожнее прижала свёрток, словно боясь, что его сейчас отнимут.
Она хотела ответить, но не смогла — спазмы слёз душили её. Сенька снял руки с плеч и снова спросил:
— Напишешь ему?

От этого вопроса Вика разрыдалась бурным потоком слёз и медленно опустилась по косяку на корточки, почти теряя рассудок…

— Что с тобой?! — Взволнованно спросил Сенька.

Анна Михайловна поднялась из-за стола, подошла к Сеньке и тихо проговорила:
— Не напишет она… Она замужем. Прости её и нас за Вадима, так получилось…
— Замужем?! Зачем? Когда? — И Сенька оторопело взглянул на Анну Михайловну.
— Видать, не судьба, так тоже бывает…
— А как же письма?! Мы экипажем читали, восхищались! Как будто нам их писала. Выходит, лгала?.. — Сенька, ещё не веря услышанному, посмотрел на Вику.

Она по-бабьи скулила, уткнувшись лицом в пакет.

— Не было обмана, Семён, — ответила за дочь Анна Михайловна. — Всё было верно: и ожидание, и письма правдой, а теперь нет. Долго рассказывать, да и поздно уже…

Только теперь до Сеньки дошёл молчаливый смысл Викиных слёз. Он с брезгливым отвращением посмотрел на Вику и неожиданно спросил:
— Муж — тот с бородкой?..
Вика впервые кивнула Сеньке в ответ.
— Та-ак… — Произнёс Сенька. — Дописались и расписались, ловко! Уж лучше б он погиб с верой и надеждой в любовь, чем сейчас узнать эту устрашающую для него новость. Эх ты!..

Анна Михайловна совсем чужим голосом произнесла:
— Не судите её, а то сами судимы будете. Не виновата она! Будьте великодушны и оставьте нас, видите, она не в состоянии сейчас объясняться.
Вика опять горько зарыдала.

А Сенька с ревностной обидой за Вадима подумал: «Как ноги раздвигать — так умиляться, как отвечать — так плакать». — А вслух сказал:
— Не разводи мокроту! Наберись смелости и напиши, а то я сам напишу — открытым текстом, с русским выражением!.. — Сенька подошёл к вешалке, снял шинель и, уже одевшись, сказал:
— Дура ты, дура! Променять такого парня, не понимаю… — И, не прощаясь, вышел.

Уже выскочив на улицу, захлебнулся плотным зарядом снега, с ненавистью подумал: «Ну, шалава! Как таким после этого верить? Дешёвка!» — Хлопнула дверь подъезда. Сенька обернулся.
К нему, раздетая, выскочила Вика, повисла, обхватив его за шею, и жарко поцеловала в губы:
— Прости! — Сказала она. — Я сама напишу.

**Продолжение**

… Вика стояла у косяка двери и с ужасом слушала рассказ Сеньки. Под ней, покачиваясь, ходил пол, слёзы комками душили горло, нечем дышать, слова застыли на отяжелевшем языке. От бессилия что-либо изменить лишь лихорадочно раскалывали череп:
«Я потеряла, убила свою любовь безвольно, не успев насладиться ею полной грудью. Она только теплом у лица пахнула… А он там умирал в танке за мою любовь…»
И её пальцы рук сжимали пакет, как бы сжимая мускулистые плечи Вадима.

И лишь на миг вспыхнул бархатный взгляд его: «Вадик!.. — Простонала её душа. — Милый мой герой!»
Силы надломили её, и она сползла по косяку, а Сенькины слова били и били её по щекам, и она ничего не могла на них ответить, теряя рассудок.

Вика вздрогнула от стука закрывшейся двери.
«Всё, он ушёл в буран, в пургу, на тот чистый берег к её Вадиму, чтобы снова прокрутить кадры назад, прильнуть к триплексу и орать благим матом, отдавая команды за неё, за людей, за державу, стоявшую за его плечами. — Мальчики! Родные! Что же я делаю?»

Вика встрепенулась. Какие-то силы подняли её и подхватили, выталкивая из квартиры. Схватив ртом воздух, кинулась к двери.
Заряд снега ударил ей в лицо. Он не ушёл, он ещё стоял, упрямо склонившись к ветру, он ещё был здесь, на этом берегу — милый, родной! И Вика горячо поцеловала его в губы, как поцеловала бы Вадима.

… Она, вся поникшая, вернулась. Подняла пакет и прижала его к груди. Ей казалось, что он ещё хранит тепло Вадима, тепло друга его Сеньки. Вика с нежностью ощущала на губах горький привкус табака Сеньки, как некогда у Вадима, и услышала голос Олега:
— Пошли домой, Вика…
— Домой?! Куда домой? — И она посмотрела на мать, с горечью произнесла:
— Э-эх, мама, зачем?..
— Доченька… — Анна Михайловна хотела подойти, объясниться, но Вика в ужасе отпрянула от неё, простонав грудью:
— Не подходи… — И посмотрела на Олега, сказала:
— Нет у меня дома, нет матери, нет отца, никого нет, вот только это… — И она теснее прижала к груди пакет.

… Сенька, весь заснеженный, вернулся домой, и сестра Ольга с порога спросила:
— Ты чем расстроен? Из-за погоды?

И Сенька, раздевшись, всё ей рассказал: что узнал, что видел и даже про отчаянный поцелуй Вики, который показался ему очень сладким.
Ольга слушала, не перебивая, а когда Сенька замолчал, сказала:
— И такое в жизни случается. Забудь!
— Как это — забудь? А что я напишу Вадиму?
— А ты не пиши.
— Как не пиши? Такого я от тебя не ожидал! Он же будет спрашивать, причём в каждом письме.
— Писать пиши, отвечай на его письма. А о Вике — ни слова! Приедет — сами разберутся.
— Ты его не знаешь, его просьбы будут с настойчивым постоянством, а я?..

Ольга покачала головой, ответила:
— Ты не знаешь всей сути их прежних отношений, а значит, не тебе судить о сегодняшнем дне.
— Ну и что? — Не согласился Сенька. — Мне достаточно того, что я знаю.
— Это недостаточно. И вообще, это не твоего ума дело!
— Не-ет. Я так не согласен! — И Сенька потому говорил так, что проверял самого себя в правильности своего решения — не писать о Вике ничего.
— Ну что ты такой червивый! — Не выдержала Ольга упрямства Сеньки. — Он тебе друг?
— Друг!
— А раз друг — молчи. Сам же рассказывал, что в армии нелегко, пожалей его. Даже родители не пишут, понимают, и Вика просит, а ты заупрямился. Он не знает правды — есть надежда, а она, как известно, умирает последней. Если он любит её — простит, а вернётся — может, заберёт от мужа. И такое бывает. А тебе туда влезать ни к чему!

Сенька был удовлетворён советами Ольги, совершенно правильно понимая, что молчание — золото.