Негритёнок

- Ты мой негритёнок, - провела она рукой по голове Филиппа, коснулась мизинцем губ, хмыкнула, наклонилась, и стала слизывать растекающуюся водку со стола. 
«Не хочу быть одинокой, понимаешь, не хочу жить одна», - прошептала она.
  Кто она? Откуда свалилась… он так и не понял.

В тот вечер он танцевал в «Яме», размахивая красной рубахой, снимая себя все, под крики, хохот и улюлюканье толпы.
Он делал это страстно и весело, как Суфий, да, как Суфий.
А когда вновь сел за столик, за ним уже сидела она, глаза ее сияли.
«Ты мой герой», - бросила она небрежно.
«Красивая, как из кино», - подумал он.
А потом они поехали к ней.
- Одиночество как клеймо, понимаешь, даже если ты живешь в таком красивом городе, все равно.
«Понимаю», — отвечал он, чувствуя, что его клонит сон от усталости.
Он и сам жил один. Иногда селил у себя кого-то из друзей.
Он и сам отдавался целыми днями работе, чтобы не чувствовать цепкую, жгучую, чёрную пустоту, когда за окнами метель, а ты не можешь уснуть, потому что она уехала, бросила тебя.
И ты встаёшь и едешь в тёмный, сверкающий, снежный город по адресу, который тебе назвали по телефону, потому что жуткое одиночество, такое, что хочется содрать с себя кожу, покупаешь конфеты, шампанское, и тебя встречает у железных черных ворот улыбчивая блондинка, а потом она тебе говорит: «Я знала, что ты меня выберешь».
- Почему?
- Не знаю, загадала.
И вы пьёте сладкое шампанское, закусываете сладкими конфетами, и во рту у тебя приторно - за два дня до Нового года. 
- А я недавно приняла католичество.
- Почему?
- Не знаю. Чтобы не так одиноко было.
- А что, в православии одиноко?
- Да, мне было одиноко. А теперь много друзей, и дочку есть с кем оставить.
- Да, я вижу.
- Нет, ты не понимаешь. Ты же мужчина, тебе проще. Ты не понимаешь.
- Да, наверное…
- Разве ты не останешься? Нет, пойду, прогуляюсь.
- По такой погоде?
- Я люблю снег и метель. Особенно перед Новым годом.

И ты идёшь на снежную улицу. Видишь её силуэт в окне. Такая милая. Такая домашняя, улыбчивая, новая католичка. И звонишь той-другой, которая ушла к арабу. И слышишь её волнующий, хрипловатый голос. 
- Алло, алло, не молчите. 
И ты бежишь по снегу, падая в горячие сугробы, взрываясь лицом в снег. Срываешь с себя шарф, пальто, шапку. И бежишь на дорогу. И кружишься, и танцуешь, и кричишь в яркое звёздное небо, как Суфий.
Кружишься, как Суфий и кричишь: «Я счастлив! Я счастлив!»
Высовываются из окна водители. Что-то кричат тебе, крутя пальцем у виска.
Из подъезда на тебя таращатся коты и товарки, с кем ты ещё не был.
Что ты ей ответил тогда?
«Я счастлив…»
Да, кажется, это… 
 
Она даже поперхнулась, слизывая водку со стола.
Короткая рыжая стрижка бобриком, как у мальчишки…
- Да, вот не думала никогда. Никогда бы не сказала, что так танцует счастливчик.
- Ты просто не понимаешь. И ты счастлива…
  - Неужели? Правда?
Удивлённо воззрилась она на него.
- Да, ты просто не понимаешь.
- Объясни.
- Ну, потому что мы сейчас вместе. И потому что ветер за окном. И хмель кружит. И у тебя глаза, как море. И мурашки по коже от желания. И слюна в горле перехватывает дыхание. Мы живы, понимаешь? Значит, мы счастливы. Мы живём. Нам всего хочется. Нам всего мало.
- Ну, не знаю, философия. Мне бы квартиру поменять, мужа с деньгами. Чтоб не сильно урод был. Ну и всё к этому.
- А чего ж  ты ко мне подошла?
- Ну, не знаю. И потом ты так танцевал. Почти голый, красивый, необычный. Так, развлечения. И что-то ещё, не знаю. Разве объяснишь?
- Скривилась. - Вытерла рот ладонью, - Разве объяснишь... Понравился, наверное.
- Как я тебе? Хороша?
Вскочила она вдруг на стол. Стол едва не рухнул.
- Хороша, да?
- Да, очень…

 Что они тогда еще делали?

Потом она прыгнула на него со стола и повалила на пол.

Губы у нее были теплые, нежные, язык будоражил. И вся она была, как лианы, как лилии, пахла цветами. Наверное, духи у нее были такие. До утра они не заснули. И всю ночь, и весь следующий день любили друг друга. А когда устали, смотрели какой-то древний фильм о любви, где погибает стюардесса, и где много болтали.
  А они, наоборот, больше молчали. Пили терпкое красное вино и любили друг друга.

Поздно вечером, когда лиловый свет заструился в окно, он спросил ее:
- Зачем ты поставила этот фильм?
И она ответила: «Я бы хотела, чтобы меня так любили».
- Вот так? - Спросил он. - А потом умереть?
- Да, а потом умереть.
- Но ты же совсем другая, и мечтаешь о другом. И то было совсем другое время.
- Но я бы хотела, я бы хотела, например, чтобы у меня был ты. Но потом ты как бы умер, и я бы страдала, живя в достатке с богатым.
- Нет уж, спасибо, уволь.

- Когда увидимся, спросил он уже в дверях.
- Когда хочешь, нам же хорошо, да?
- Да, очень.
Он привлек ее, целуя, чувствуя, как кружится голова.
- Только я не хочу умирать, я же счастливый, зачем мне это?
- Да, наверное, ты счастливый, мой негритёнок, проговорила она и прижалась к нему всем телом.

На улице стоял дурманящий дух после дождя, дурманящий запах и дух акации.
Голова кружилась от недосыпа, он улыбнулся, вспомнив, что через два дня ему исполнялось 25 лет; он был счастлив, чувствуя, как бродит в нём сумасшедшим хмелем энергия и сила.
Яркий месяц улыбался на небе, и он показал ему деньги и загадал желание.

Он хотел позвонить ей на следующий день, но не нашел номера телефона, поэтому он поехал сам к ней. И стоял возле двери, и звонил, и тарабанил в дверь, но никто ему не открыл.
Несколько дней он тосковал, а потом уехал на съемки в Прибалтику, и все кончилось.
Только иногда, когда он встречал девушку, похожую на неё, в толпе, в разных городах, или на аэровокзалах, или на улице, сердце у него невольно билось сильнее, и он торопился, чтобы нагнать девушку, но всегда это оказывалось другая. Да, всегда это оказывалось другая.

Несколько лет спустя зимой он случайно встретил её на рынке.
Она шла навстречу в меховом манто, собольей шапочке с пером, а впереди на поводке по всему виду муж, слащавый, лысый увалень с пухлыми руками.
Они остановились у прилавка, и муж её стал торговаться с продавщицей помидор.
Он задержался на ней взглядом.
Проходя мимо, она полуобернулась, мельком взглянула на него. В ее глазах была пустота, ни искорки, ни тени воспоминания.
  Она его не узнала или сделала вид, что не узнала, переступила через него и все.
Ее мечта сбылась, да, ее мечта сбылась…
Но ему вдруг отчего-то стало смешно.
Он смотрел, как она удаляется со своим лысым бульдогом, Гобсеком, и почувствовал, что его сердце больше её не помнит. Она для него умерла.
«Да, всё по плану», - невольно подумал он, и отчего-то почувствовал облегчение и лёгкость, будто освободился от какого-то ярма, что ли.
Странная улыбка блуждала у него на лице.
Почему ему вдруг стало так легко и весло, и беззаботно, он не мог объяснить. 
Но он точно знал, что любовь, которую он испытал с ней когда-то, будет жить в нем вечно, даже вне её, несмотря ни на что, не смотря на её смерть, во веки веков, да, во веки веков…
Он знал это точно, он чувствовал это… и благодарил её за счастье, которое она ему однажды так легко и беспечно подарила.