Про Тоську. глава 2. Роза вуду. ч. 8

***

  Профессор ушел. Саша растерянно остался стоять в прихожей. Он всегда чувствовал себя с Дмитрием Харитоновичем мальчишкой, а сегодня просто «лицо потерял». Вел себя, как ребенок: «Что мне делать? Как она вам?.. Ушами вдохновила… Мама задание дала…» Так глупо! – досадливо вспоминал он и морщился. Тут еще некстати вспомнился недавний разговор с Лилькой.
– Ты – не мужчина! – безапелляционно заявила она. – Ты – «Облако в штанах», а мой Антон Львович похож на Бабеля!
 – А то Бабель – мужик! – возразил он. – Мелкий, очкастый!
 – А то! – передразнила она его. – Конечно, мужик! За то и пострадал!
 – Так его ж – за политику...
 – Как же! За – баб!
 – За баб не сажают!
– Смотря за каких! Ему ж надо было обязательно с женой наркома связаться! Красавица была, между прочим! А ты говоришь – мелкий, очкастый! Мужик! И мой Антон Львович похож на него!
 – Ну и что? А я похож на Блока!
 – Вот я и говорю, – почему-то обозлилась она, – что ты – «Облако в штанах»!..
«Между прочим, в молодые годы Блока сравнивали с Аполлоном! И Тоня в парке назвала меня «Праксителевым Гермесом»! – обозлился сейчас и Саша. Он стоял, собирался с мыслями. А они разбегались… Почему ей будет со мной одиноко? Я могу быть веселым, компанейским. У меня много друзей. Ей не подхожу? Ерунда… Как мы утром хорошо болтали! С ней было легко… Ей со мной, думаю, тоже… Оставил ее одну? Так я такой сонет написал! Услышит его – поймет меня! Потом она мне нравится. Профессору тоже понравилась, а он в людях не ошибается...
Из зала доносилось пение. Пела мама. «Злоты перщчёнэк, злоты перщчёнэк на шчестье...» Это из «Варшавской мелодии». Она любила эту роль. Саша вошел в зал. Нина с Тоней сидели рядом на диване, слушали.
Тоська в студенческие годы смотрела этот спектакль в театре и легко представила молодую Ирину Николаевну в роли Гелены.
–  « …на мое шчестье, на шчестье каждэй дзивчыны…» – закончила петь Ирина Николаевна и повернулась к ним.
– Ну, что еще спеть?
– А не поздно? Соседи не будут стучать? – спросила Тоська на всякий случай.
– Я негромко. Помню, Иван Семенович рассказывал, что Надежда Андреевна Обухова у себя в Брюсовском частенько принималась петь в первом часу ночи. Вы слышали Обухову, Тонечка?
– Да, дома была ее пластинка.
– Она – великая певица. Ее меццо-сопрано можно сравнить разве что с голосом Ренаты Тибальди! Я слышала Обухову-Кармен в Большом. Как она пела! А как они пели дуэтом с Козловским «Ночи безумные»!
Ирина Николаевна, закрыв глаза, покачала головой.
– А вы знали Козловского?
– Да. Он был женат на моей подруге. Актрисе Гале Сергеевой. Смотрели фильм «Пышка» Ромма?
– Нет. И актрису такую не знаю.
– Да, конечно! Ведь это было так давно! Если интересно, я расскажу.
– Очень интересно!
– Галя сама родом из деревни. Мы с ней вместе учились во ВГИКе в мастерской Льва Кулешова. Потом служили в театре-студии Рубена Симонова. Михаил Ромм искал актрису на роль Елизаветы Руссэ для фильма «Пышка». Пробовали многих актрис. Меня – тоже. Ромм сказал, что я слишком интеллигентна для роли героини, у которой не всё в порядке с нравственностью. Он был очень тактичен. А Галя подошла для этой роли. Как про нее говорили: у нее фигура французская. А Фаина Георгиевна, она госпожу Луазо играла, увидев Галю в костюме для фильма, сказала: «Не имей сто рублей, а имей двух грудей!». Рому это очень понравилось. Под этим девизом он и снимал фильм! Вам интересно?
– Очень!
– Тогда я продолжу. Галя была необыкновенно красива. Потом, уже после фильма  мы отдыхали с ней в Мисхоре. Это было... кажется, лето 1934 года. Да, так. Был такой Дом отдыха «Нюра». Мы были очень молоды! Вот там мы и познакомились с Козловским. Он тут же влюбился в Галю. Она тоже увлеклась им. Оба были не свободны. Приехали в Москву. Галя развелась со своим Габовичем. Года через три жена отпустила и Ивана Семеновича. Они расписались, и Галя стала жить в «Ласточкином гнезде». Так называли дом ВТО в Брюсовском. Там жила и Обухова. Она, кстати, была против их женитьбы. Говорила, что эта «свиристелка», которая на 14 лет моложе, погубит талант Козловского! Но тем не менее они жили вместе. В разговоре со мной Галя называла его «Ванюрчик». А дома обращалась к мужу на вы и по имени-отчеству. Отношения у них были сложные. На людях – красивая, счастливая пара, а дома – как чужие. Потом она от него уходила – возвращалась. В общем, как часто бывает в артистических семьях. Вот так... Не утомила своим рассказом?
– Нет-нет, очень интересно!
– Потом она ушла к одному профессору. Кажется в 53-ем. Иван Семенович больше не женился. Не знаю, может, сейчас уже женат? Он был как ребенок. Суеверен! Это после того, как однажды пустил петуха! На сцену идет, уборщицы срочно проверяют, нет ли пустых ведер. Если увидит, мог отказаться петь!
Она задумалась, вспоминая, потом продолжила:
– Говорил всё время тихо, кутал горло. Голос берег. А какой он был «Юродивый» в «Борисе Годунове»!
Она опять прикрыла глаза и покачала головой.
– Он был гениален, а она – просто очень красивая женщина! Хотя... Кто знает, может, это – равновелико? И гений, и красота – от Бога. В моей жизни было много встреч с очень интересными людьми, достойными и не очень, с простыми и знаменитыми...
Она опять задумалась и загрустила, вспоминая.
– Я поняла в этой жизни не многое. Но знаю, что в любую пору жизни, особенно в отрочестве, очень важно, чтобы рядом находился учитель, спокойный, мудрый человек, который поможет советом, подскажет, научит. И еще: очень важно, чтобы ты был открыт для него, верил, чтобы ты был готов учиться у него самой малости, любым крохам. И со временем откроется главное для тебя, и этому можно следовать всю жизнь.
Тоська неожиданно вспомнила Викторию Казимировну. Уж столько времени прошло... Она отмахнулась от грустных воспоминаний и предложила:
– А хотите, я спою? Тихонько...
– Конечно, хотим! Что вы будете петь, Тонечка? Я вам могу подыграть.
– Старую народную песню. «У церкви стояла карета». Знаете?
– Конечно. Начинайте, я подстроюсь.
И Тоська запела. Тоже негромко. Без напряжения. По-народному. Наполненный голос красивого тембра вел знакомую мелодию. У Тоськи была природная культура пения. В ее исполнении не было ничего лишнего. Как обкатанный морем и временем голыш.
«У церкви стояла карета, там пышная свадьба была-а-а... – голосом заиграла, как камешки посыпались, – ...все гости нарядно одеты, невеста всех краше была-а-а...»
Ирина Николаевна начала подыгрывать, но услышав пение, перестала, чтобы не мешать. Заслушалась.
– А «На Муромской дороге...»? – попросила, когда песня была допета.
И Тоська грудным на низах голосом запела: «На Муромской дороге... – и тут же, вольно вверх открытым звуком – стояли три сосны, прощался со мной ми-илый до будущей весны...»
Закончила. Ей зааплодировали. Браво, Тонечка! Ах, какая молодец!
               – Бабушка очень любила эту песню, называла ее городской романс. И часто пела… – сказала Нина и вздохнула.
– Да. Она жила с нами. Ее уже нет, а голос звучит, – вздохнула и Ирина Николаевна. – А ваши, Тонечка, бабушки, дедушки живы?
– Папины – нет. Их убили немцы в войну. В Белоруссии… А мамины… Ее отец умер в тюрьме по доносу… Так что дедушку я не видела. А бабушку… Я видела ее всего пару раз в детстве. Она жила в деревне. А мне всегда хотелось, чтобы, как у подружек! Их бабушки жили с ними. Из школы встречали супом… – Тоська прерывисто вздохнула. И Ирина Николаевна тут же перевела разговор на другую тему.
– Я недавно слышала чудесную певицу. Жанну Бичевскую. У Тони удивительно похож тембр голоса и манера исполнения. Только Бичевская еще играет на гитаре. Ее стиль определяют, как фолк-кантри. Сравнивают с Джоан Баэз. Тонечка, вам бы еще играть на гитаре...
– А я играю. Только гитары с собой нет.
– Как это нет! Нина, Ольга уже забрала свою гитару?
– Нет. Она здесь. Нести?
– Конечно!
Нина принесла гитару. Тоська настроила ее под себя.
– Что петь?
– Давайте что-нибудь безыскусное и... театральное!
Тоська взяла несколько вступительных аккордов: «Если знаете – подпевайте!»

У окна стою я, как у холста.
Ах, какая за окном красота
Будто кто-то перепутал цвета,
И Неглинку, и Манеж…

Ирина Николаевна с Ниной подхватили:

  …Над Москвой встает зеленый восход.
По мосту идет оранжевый кот.
И лотошник у метро продает
Апельсины цвета беж…

Тоська играла и пела свое любимое. Ирина Николаевна и Нина подпевали. Саша не пел. Смотрел на Тоську. Слушал ее пение. Она ему всё больше нравилась. Он слушал и представлял их будущий разговор: он начнет с того, что напомнит ее вопрос о «горящих» ушах, и она засмеется... Потом он скажет, что ушел из библиотеки и оставил ее одну не потому, что не хотел быть с ней, а потому, что вдруг услышал в их разговоре поэтические строки, что-то вроде – «...окрасились уши багрянцем – приметою будущих встреч...», и ему захотелось как можно скорее сочинять дальше... Уже слышалось блоковское «Предчувствую тебя…» и легкая ирония над собой: «И ты уж не тайна, а Тоня… Судьба моя – ты!» Она поймет. Потом он скажет, что посвятил ей это стихотворение и прочитает его. А у нее вот так же заблестят глаза, как сейчас... и станут родными и близкими... Он поцелует ее. И она ответит на его поцелуй...
Ночь получилась музыкальная. Опять легли спать под утро.

***

          Тоське не спалось. Была перевозбуждена. Как Ирина Николаевна после спектакля.
И опять вспомнилась Виктория Казимировна.
Тоське было лет десять, когда эту аккуратную сухонькую старушку, интеллигентную и милую, подселили к ним в пустующую комнату. Конечно же, мама рассчитывала, что эту комнату отдадут им. Как-никак их пять человек в двух комнатах! Не отдали. Какой-то закон не позволял!
«Эх, хорошо страной любимой быть...» – пела Тоська в хоре. Но не всем же такое счастье – быть любимой страной!
Крайней оказалась подселенная. Мама находилась в том возрасте, когда из-за любой мелочи возникает раздражение. А здесь уже совсем не мелочь! В общем, маму Виктория Казимировна раздражала. Тоська была маленькая, но настроение мамы ей передалось. Она тоже недолюбливала соседку. Старалась ее не замечать. Виктория Казимировна была по-настоящему интеллигентным человеком. Смолянка. С прекрасным образованием и знанием французского и английского языков. Обученная рукоделию. Начитанная. Воспитанная. Как много она могла дать Тоське!
Виктория Казимировна самоотверженно прорывалась через хамское Тоськино отношение к ней. Она привыкла к доброму общению. Умная, она стала учить Тоську вязать крючком. Они распускали старые нитяные чулки, пахнущие больничной чистотой, и вязали для Тоськиной куклы берет, шарфик, носочки, панамку, сарафанчик. Во время вязания Виктория Казимировна тихим голосом пересказывала Тоське «Сказания о титанах» своего любимого Якоба Голосовкера, много рассказывала и о самом писателе. Они были знакомы. Она восхищалась этим незаурядным человеком. Кого-то цитировала: Голосовкер – ученый и писатель необыкновенный, как и его облик – голова Маркса с глазами Тагора. Тоська не всё понимала, но детская память цеплялась за имена, названия и оставляла в себе эти обрывочки как основу для будущих знаний. Виктория Казимировна пыталась заняться с ней французским языком, но Тоська срывалась во двор к ребятам. Там было интереснее.
Первые уроки нравственного воспитания: «Тонечка, грязную бумажку с пола, которую ты уронила, лучше поднять самой. Человеку постороннему это будет сделать не очень приятно!» Тоська надулась, но подобрала. Правило осталось на всю жизнь. Может, со временем, они и нашли бы общий язык и сдружились. К этому всё шло. Помешала трагедия.
У Виктории Казимировны был сын Лёва. Врач. Алкоголик. Лёву выгнали с работы. Семья его выгнала из дома. Он пришел к матери. Отбирал деньги. Жил у нее и пил.
Маленькая, слабая старушка оказалась сильной. Она дала яд сначала Лёве. А потом отравилась сама. У нее не хватило сил дойти до своей постели. Упала рядом. На столике лежала аккуратная стопка белья, скромные деньги и записка, написанная ее рукой: «Здесь всё для моих похорон». Пришла семья Лёвы. Очень интеллигентная жена, взрослые воспитанные дети.
Сказали, что возьмут только ценные вещи Лёвы. Вещи его матери им не нужны.
– А фотографии? – спросила мама.
– Оставьте себе. Или выбросьте.
Фотографии, эти толстые картонки со светло-коричневыми снимками, где была вся жизнь Виктории Казимировны, долго хранились в их семье. Потом с переездом потерялись.
И Тоська, разглядывая молодую, с нежным овалом лица, доверчивым взглядом, достойную счастья Викторию Казимировну, вспоминала старушку, которая была по-настоящему несчастна в старости, но находила силы для радости и жизни. А когда поняла, что сын слаб и она ему уже не поможет, совершила этот поступок!
«Простите меня, Виктория Казимировна!» Тоська заплакала. Заснуть она так и не смогла.