Волшебная Липа

В далёкой лесной деревне, где избы прятались среди вековых сосен, жил старик Герасим со своей женой Матрёной. Жили они небогато: печь топили сушняком, хлеб ели чёрствый, а одежда их давно потеряла цвет от бесконечных стирок. Герасим был тихим, работящим, но в глубине души томился: «Почему другие богаче? Почему нас никто не уважает?»

Однажды студёной зимой Матрёна, сварливая и жадная, толкнула мужа за дверь:
— Ступай за валежником! Без дров замёрзнем!

Герасим вздохнул, накинул ветхую шубу и побрёл в лес. Снег хрустел под лаптями, ветер свистел в ушах, а в сердце росла обида: «Всю жизнь горбачусь, а толку — ноль».

В глухой чащобе он заметил старую липу. Её ветви, укрытые инеем, казались серебряными, а ствол излучал тихое тепло. Герасим поднял топор, чтобы срубить её, но вдруг дерево заговорило:
— Постой, старик! Не губи меня. Я — липа;волшебница. Исполню любое твоё желание, лишь не тронь ни сучка моего.

Герасим опешил, но жадность уже шептала ему: «Проси богатства!»
— Дай мне дров, чтоб печь пылала круглый год! — выкрикнул он.

Липа качнула ветвями — и у ног Герасима тут же выросла гора сухих брёвен, тёплых, как летний полдень. Старик разинул рот, но тут же подумал: «Дров мало. Надо больше!»
— А теперь хлеба! Чтоб стол ломился от пирогов!

Снова шелест листьев — и в руках у него оказался каравай, душистый, с хрустящей корочкой. Герасим жадно откусил, но счастье не пришло. «Всё равно нас никто не боится, — мелькнуло в голове. — Все смеются над нашей бедностью!»

Вернулся он домой, а Матрёна, увидав дрова и хлеб, глаза вытаращила:
— Чего стоишь? Проси ещё! Пусть все в деревне нас боятся! Чтоб кланялись, трепетали!

Герасим заколебался, но жена пихнула его кулаком:
— Иди! А не то сама в лес пойду!

На следующий день он вновь пришёл к липе.
— Хочу власти! — прохрипел старик. — Пусть все меня боятся, как зверя лесного!

Липа вздохнула, и её листья зашептали:
— Будь по;твоему. Но помни: страх — не уважение, а власть, добытая жадностью, обернётся бедой.

Только он сделал шаг назад, как тело его стало тяжелеть, руки покрылись бурой шерстью, а пальцы срослись в когти. Матрёна, ждавшая у опушки, бросилась к нему — и тоже превратилась в медведицу. Они рычали, метались, но человеческая речь ушла, осталась лишь звериная ярость.

С тех пор в лесу бродят два медведя: старик и старуха, вечно голодные, вечно одинокие. Деревенские дети шепчутся, что по ночам слышно их тоскливый рёв — то ли просьба о прощении, то ли эхо несбывшихся желаний.

А липа стоит, как прежде, шелестит листьями:
— Жадность — корень превращений. Кто хочет власти над другими, теряет себя.