Два путеводителя, вместо пролога

1
Путеводитель дорог

Старая как мир пословица твердит: «Omnes viae Romam ducunt». Все дороги ведут в Рим. Веками люди повторяли это, восхищаясь вечностью Вечного Города, его магнетизмом, втягивающим в себя пути со всего света. Но странная вещь: никто, ни древние, ни наши современники, кажется, не задавался простым вопросом — «а откуда» берут начало эти самые дороги? Где их истоки, скрытые в безвестности полей, лесов, горных перевалов? Что, если намеренно отвернуться от сияющего центра, от пожирающего себя Рима, и выбрать одну из тех дорог, что робко виляет на северо-восток, и последовать против течения, вверх по её руслу, к самым корням? Куда она выведет? И как это дерзкое плавание вспять повлияет на судьбу путников?
Вот она, наша дорога. Не парадная Аппиева, а скромная сестра, втиснувшаяся меж древних стен. Она втекает в Рим, как мутный ручей в огромное озеро, неся с собой наносы далёких земель: пыль полей, щепки от повозок, обрывки чужих разговоров, усталость путников. Город — гигантский желудок — переваривает всё это, превращая в свою плоть и отбросы. Мы же, отвернувшись от форумов и дворцов, от смрада тлена и аромата ладана, бросаемся в этот поток. Но не вниз, к центру, а вверх, против течения. Покидаем Рим, город Цезарей, Рим, город Пап, Рим, что давно начал пожирать сам себя изнутри, как змея, кусающая свой хвост. Мы начинаем плыть.
Первые километры — это борьба. Течение выплевывает нас обратно, каменные волны мостовой бьют о подошвы. Но вот городские ворота остаются позади. Воздух меняется. Тяжёлый, насыщенный запахами тысяч жизней и гниения, римский воздух редеет, становится прохладнее, прозрачнее. Перед нами распахиваются бескрайние просторы. Мы не идём — мы плывём, увлекаемые лишь намерением двигаться вперёд, к истоку. Остановка — предательство цели.
Дорога живёт. Она не одинока. То тут, то там в неё впадают другие пути: широкие почтовые тракты, узкие просёлки, едва заметные тропинки. Каждая — загадка. Каждая манит в свою сторону, обещая иные миры, иные судьбы, иную бесконечность. Они виляют, огибают холмы, ныряют в овраги, скрываясь за поворотами вместе со своими ответвлениями — ручейками ещё меньших тропок. Эти ручейки — тайны для чужака. Кто их протоптал? Куда они ведут в своей глубине? Страшно ступить на них: исчезнешь без следа в паутине неведомого. А их, этих невидимых капилляров земли, несчётно больше, чем кажется. Их истинные хозяева — не люди, а сама История и безжалостное Время, соткавшие эту сеть. Миллионы таких ручейков встречаются нам, но мы не сворачиваем. Мы держимся главного русла, и Рим с его шумом и славой остаётся всё дальше, превращаясь в туманное пятно на горизонте памяти.
Мелькают прибрежные островки цивилизации — маленькие городки. Они проносятся, как сны: мелькнут черепичными крышами, колоколенкой, криком петуха — и уже скрыты пылью дороги. Какие там люди? О чём их заботы? Мы не успеваем узнать. Периферия — лишь мимолетный фон нашего движения. Но вот встречаются и столицы. Не Рим, конечно, но города с претензией, с каменными громадами домов, теснящими небо. Здесь душа сжимается от одиночества в толпе. Дорога наша теряется в лабиринте чужих улиц. Высокие стены крадут солнце, компас души сбит. Возникает гнетущее чувство потерянности. Мы блуждаем, как бумажные кораблики в ливневом потоке, по лужам, зовущимся проспектами. Нас несёт чужая воля, чужие течения. Ощущение беспомощности, почти паники: где наше русло? Где та нить, что ведёт к истоку? Но после долгих, изматывающих петель, город всё же выплевывает нас на окраину, и мы с облегчением, с новой силой вцепляемся в знакомую колею, продолжая наше восхождение против течения. Дорога требовала платы за проход, и мы заплатили временем и тревогой.
День сменяет ночь. Звёзды, холодные и чужие, сменяет слепящее солнце. Время течёт, как вода под колёсами, а мы плывём. Снова мелькают малые города — краткие передышки. Снова нас затягивают в свои каменные сети большие города, где жизнь бурлит, как котлован, и малейшая остановка грозит быть смятой, поглощённой. В этих водоворотах сердце подсказывает: ключ, источник нашей реки, уже близко. Мы чувствуем это в изменении почвы под ногами, в воздухе, в тишине, которая уже не пугает, а манит. Беспокойство сменяется нетерпением.
И вот начинается перемена. Наша «река» заметно мельчает. Бурное течение ослабевает, превращаясь в спокойный, почти ленивый поток. Скорость падает. Мы уже не боремся, а скользим, наконец-то имея возможность видеть. Пейзажи берегов — изумительны в своей простоте. Исчезли даже малые города. Лишь изредка промелькнёт деревенька — горстка домиков у воды, — и растворится в зелени, оставив лишь столбики дыма из труб да доносящиеся издалека звуки: мычание коровы, лай собаки, скрип телеги. Зато здесь царят тропинки! Они множатся, как грибы после дождя: охотничьи стёжки, просеки, конные тропы, тропки к родникам. Они петляют, пересекаются, теряются в кустах, обманывают, но неизбежно выходят на нашу, теперь уже скромную, но всё ещё главную дорогу. Они — её дети, её начало.
Часы сливаются в монотонность. Пейзажи, сначала восхищавшие, начинают утомлять однообразием усталых глаз. Леса сменяют поля золотистой пшеницы, поля — сады с тяжёлыми плодами, сады — снова поля, уже подсолнухов, похожих на застывшие солнца, поля уступают место сырым лесам и топким болотам, где воздух звенит от комариного пения, а вода отражает кувшинки. Усталость берёт своё. Сомнения шепчут: «А есть ли конец? Не вечна ли эта дорога?».
И вдруг — контраст, резкий, как удар. Вдалеке, над линией леса, поднимаются трубы. Не одна, не две — целый лес индустриальных стволов. И из них, клубясь, тяжело и неумолимо, валит чёрный, маслянистый, ядовитый смог. Он ползёт по небу, заглушая синеву. И парадокс — на душе становится... радостно? Да! Потому что это знак: там — люди! Там — жизнь, пусть и неласковая, пусть и пропахшая мазутом и потом. Ведь именно здесь, в этом незаметном на карте мира городке, должно биться сердце нашей дороги. Там, в этом неприметном, закопчённом городке, сходятся все просёлочные дороги, все те тропинки, что мы видели. Они сливаются в ручей, ручей набирает силу, превращаясь в речушку, речушка вливается в более мощный поток, и так далее, набирая скорость, объём, грязь, историю, пока не обрушивается всей своей мощью в ненасытное чрево Рима, чтобы раствориться в его каменных недрах. Величие Вечного Города начинается здесь, у этих дымящих труб провинциального городка, в тишине, нарушаемой заводских гудков, а не плеском фонтанов.
Путешествие против течения — это путешествие к истокам не только дороги, но и самой цивилизации, к её неприглядным, но жизненно важным корням.
Да, хорошо путешествовать по дорогам мира. Но ещё лучше — понять, откуда они пришли.
А теперь, с вашего позволения, шагнём в этот город. Город, где начинается дорога в Рим.


2
Путеводитель по городу

В каждом уважающем себя провинциальном городке, затерянном среди бескрайних просторов, непременно найдутся заведения, без коих он бы давно канул в небытие, как пересохший колодец. Роддом, загс, больница и, конечно же, кладбище — вот эти столпы городского бытия. Казалось бы, жизнь здесь проста и предсказуема: явиться на свет в роддоме, скрепить узы в загсе, подлатать бренную плоть в больнице и, наконец, с чувством исполненного долга отбыть на погост к праотцам. Но жители этого города явно не вписываются в столь благостную схему. Они живут как-то иначе, сквозь зубы, вопреки.
Сами же места эти, надо отдать должное, обладают своеобразной, часто зловещей, историей. Роддом, например, стоит аккурат на месте, где первые поселенцы, ободранные ветром и нуждой, вбили первые колышки в топкую землю. Говорят, фундамент сложен из их обтёсанных надгробий — новую жизнь на костях старой. Больница же воздвигнута с размахом на костях другого рода — на руинах старого еврейского кладбища. Кто-то скажет — кощунство, а местные старожилы лишь усмехнутся: «Дети Моисея знали толк в красоте да богатстве, вот и фундамент крепкий остался». Загс и вовсе разместился с претензией на романтику — на валунах, оставшихся от древнего рыцарского замка. Камни те, помнящие звон мечей и шёпот заговоров, теперь терпеливо несут вес новобрачных, фотографов и пьяных родственников. Лишь кладбище сохранило верность месту, недвижно стоя там же, где и век назад. Оно — музей под открытым небом, хроника городка в камне и надписях, выщербленных временем и кислотными дождями. Новые погосты за чертой — младенцы в сравнении, им до статуса «достопримечательности» расти и расти — лет сто, не меньше.
Помимо этих столпов существования и тысячи одинаковых, будто под копирку сляпанных, домов с покосившимися ставнями, городок располагает полным набором учреждений для взращивания и образования юного поколения. Детские сады, где малышей учат первым урокам выживания в коллективе, и школы, где годы безмятежного (или не очень) безделья за партой готовят почву для следующего этапа. Юноши и девушки, движимые смутным желанием отсрочить взрослую жизнь, могут поступить в одно из местных училищ. Там, за теми же партами, лишь слегка потёртее, продолжается эпопея безделья, слегка разбавленная освоением ремесла, полезность которого в городе сомнительна.
Избранные счастливчики, прошедшие сито связей или родившиеся под исключительно благосклонной звездой (что, по сути, одно и то же), удостаиваются чести переступить порог одного из местных заводов или фабрик. Заводы эти — тёмные, гудящие громады на окраинах. Продукция их — загадка для коренных жителей. Её спешно грузят в фуры и вагоны, увозя прочь, будто стыдясь. Лишь везунчики, сумевшие что-то стащить со смены («несуны», как их называют беззлобно-завистливо), или те, кому повезло выиграть корпоративную лотерею, могут похвастать дома образчиком местного промышленного гения. Заводов хватает, чтобы отравлять речку и воздух едким дымом, но катастрофически мало, чтобы дать работу всем жаждущим куска хлеба.
Обретя вожделенную работу (пусть и с грехом пополам), молодой человек немедля находит и «вторую половинку» — чаще всего из соседнего подъезда или цеха. Окрылённые, уверенные, что вершина счастья достигнута, они мчатся в загс — на валуны бывшего замка. А оттуда — в ближайшую церковь, дабы скрепить союз перед лицом небес, ибо так положено. Отгуляв медовые дни под аккомпанемент пьяных песен гостей и грохота посуды, молодожёны вступают в фазу непрерывной трудово-семейной вахты на благо любимого города. Встал — на завод, пришёл — жена-ужин-сон. И так по кругу.
Ошибочно думать, будто жизнь здесь — сплошная каторга. Нет! Для семейных, одиноких и редких заезжих (туристы такие места объезжают за версту) предусмотрена целая палитра развлечений. Утомившись от безвозмездного служения на производстве — добро пожаловать в ресторанчики. Звёзд Мишлена они, конечно, не видели, зато видят многое другое: вечные пятна на скатертях, меню с тремя позициями и официанток с выражением лица, как у следователя на допросе. Но если кошелёк тощ, вас с распростёртыми объятиями (вернее, с гремящими подносами) встретят в любой из многочисленных столовых. От ресторанов они отличаются кардинально: меню — это написанное мелом на грифельной доске меню дня, вежливость считается здесь излишней роскошью, самообслуживание — святое; спиртное — только своё, принесённое под полой. Зато и там, и там царит одно фирменное блюдо, легендарные «тараканьи щи» — густой суп-загадка, в котором плавает нечто, отдалённо напоминающее капусту и мясо. Ценители утверждают, что после третьей ложки открывается истинный вкус.
Пресытившись гастрономией, адепт высокого искусства, поклонник самой Мельпомены, обязан наведать один из местных храмов искусства — театр или театральную студию. Ставят там, как правило, пьесы о будничных страстях — кто кого обманул, кто выпил лишнего, кто с кем спутался. Зрительный зал заполняется исключительно роднёй и знакомцами актёров, строго по пригласительным, дабы избежать позора пустых кресел. Если же театр навевает смертную тоску, есть последний оплот кинематографа — кинотеатр. Он дышит на ладан, и уже который год висит на волоске перед «капитальным ремонтом», который неминуемо превратит его в очередной магазин. В его зале, пропахшем нафталином и пылью, крутят ленты, изгнанные из всех остальных кинотеатров страны.
Если и кино не лежит к душе, путь лежит в городскую библиотеку. Она есть! Тишина, пыль и ощущение, что время здесь остановилось лет десять назад. Новые книги здесь — понятие мифическое, последнее поступление было в эпоху… Неважно чего или кого — просто давно. Старые же тома упорно не возвращают, словно надеясь, что их простят и забудут. После интеллектуального подвига в библиотеке логично заглянуть в историко-краеведческий музей. Там, в полумраке залов, меж пыльных витрин с черепками и ржавыми наконечниками стрел, при должном усердии можно отыскать пару-тройку подлинно интересных экспонатов, безмолвно кричащих о славном и давно забытом прошлом этих мест. Заодно можно «оценить» выставку местных художников — плоды их неутомимого труда, которые не берут даром даже родственники при жизни, а уж после кончины и вовсе отправляют на чердак или на растопку.
Устали от душных залов и провинциального искусства? Тогда — добро пожаловать в Городской Парк Культуры и Отдыха! «Культуры» здесь — в прошлом, «отдыха» — под вопросом. Четверть некогда могучих деревьев пущена под пилу — то ли на дрова, то ли просто от безысходности. Оставшиеся стоят угрюмыми свидетелями былого величия. На свежеспиленных пеньках можно посидеть, разломив местную сдобную булочку или вкусить местное мороженое. Или, если душа просит адреналина, рискнуть прокатиться на одном из аттракционов. «Рискнуть» — ключевое слово: конструкции скрипят, шатаются и явно пережили все мыслимые сроки эксплуатации. Ремонту они не подлежат — только сносу, на который нет средств.
Если после аттракционов вы остались в целости и сохранности, завершите культурную программу посещением стадиона. Купите бутылку местного пива, найдите местечко на покосившихся трибунах и посмотрите матч с участием местной команды. Выигрывают они реже, чем случаются солнечные затмения, но фанаты, верные как псы, продолжают надрывать глотки, находя в этом какой-то свой, извращённый смысл.
Для ценителей тишины и противников толпы есть альтернатива — скверы. Вернее, то, что от них осталось: высохшие газоны, скамейки с оторванными досками и чахлые деревца. Здесь, под карканье вездесущих ворон, считающихся местными патриархами, можно почитать свежий номер городской газеты «N-ский Вестник». Правды в ней — кот наплакал, зато небылиц и новостей позавчерашнего дня — в избытке.
Вся эта насыщенная культурная программа рассчитана, в основном, на местную неискушённую молодёжь, редких заезжих по делам (чаще — несчастных командированных) и долгосрочных постояльцев гостиницы, чей досуг ограничен кормлением клопов и бесцельным блужданием по немым улицам, пытаясь найти хоть что-то, что можно сфотографировать.
У коренных жителей, аборигенов этого мирка, программа отдыха куда проще, циничнее и эффективнее. Пиво здесь — не напиток, а валюта и способ существования. Его можно купить и распить на любом углу, в любое время суток, независимо от возраста и пола. Утолив первичную жажду, человек движется дальше — к ближайшему ларьку или магазину. Там всегда в наличии "огненная вода" всех марок и градусов. Следующий этап — найти удобное местечко. Это может быть подворотня, парапет у реки, лавочка в том же сквере (вороны не трогают своих), гаражный кооператив. Собирается компания — два-три человека, реже больше. Тут и начинается истинный отдых. Отдых от всего: от работы, от семьи, от этой самой жизни. Остаются только наболевшие проблемы: зарплата, жена, тёща, начальник-козёл, правительство-дураки, мировая политическая интрига. Они обсуждаются с жаром, подкрепляемым содержимым бутылок. Обсудив все мировые проблемы и найдя им простое решение («Надо всех...!»), компания распадается.
Кому повезло (то есть ноги ещё слушаются, а жена не заперла дверь), тот добирается до дома. Застав супругу за стиркой, готовкой или просто за сном, для порядка, по старой доброй традиции, может вручить ей пару увесистых тумаков — «чтоб неповадно было» или просто чтобы выплеснуть остатки агрессии. После чего благополучно отбывает на боковую. Кому не повезло — того либо подбирает милосердный товарищ (редко), либо находит доблестный наряд ППС. И тогда путь его лежит прямиком в медвытрезвитель. Там, в казённых стенах, он проведёт свои честно заработанные (отгулом на работе) пятнадцать суток на полном, хоть и скудном, пансионе государства. Отдохнёт, протрезвеет, подумает о жизни. Ненадолго.
Таков нехитрый досуг местных жителей. А если повседневная рутина и беспросветность наскучили до остервенения? Тогда остаётся один путь — бросить вызов законам и обществу. Совершить преступление. Мелкое или не очень — не суть. Рано или поздно, но нарушителя приведут в народный суд. Зал суда — ещё одно место для развлечения уставших от семейного быта горожан. Судьи, как водится, неподкупные Цинциннаты. Дела вершится исправно. Но закон, как известно, что дышло. И если ты переступил черту, но при этом имеешь определённую сумму (аккуратно уложённую в папку дела), то тебя, по действующему государственному тарифу на взятку, оправдают «за отсутствием состава» или отпустят под поручительство семьи и трудового коллектива. В крайнем, совсем уж вопиющем случае, светит «условный срок» или смехотворный реальный — года два в колонии-поселении неподалёку. Не смертельно. Зато есть о чём рассказать в гараже.
Помимо описанных храмов и тюрем духа, в городе таятся ещё несколько памятников старины — полуразрушенная часовня, заросший бурьяном усадебный дом какого-то забытого помещика, странная кирпичная водонапорная башня в стиле модерн. Но о них не знают даже старожилы, а потому и говорить нечего — пусть спят вечным сном под слоем пыли и равнодушия.
Улицы города грязные, особенно весной и осенью, когда асфальт превращается в чёрную жижу. Зато тихие. Машины — редкость, роскошь. Лишь изредка проревет сиреной и промчится красная пожарная машина. Спешит она, как правило, вовсе не на пожар (их почти не бывает), а в ближайшую деревню за самогоном — горючее для вечерних посиделок. Чуть чаще мелькнёт белый кузов «скорой помощи». Куда она мчит? Может, тёщу на дачу везёт, а может, буйного в психушку. А иногда и наоборот — кому как повезёт.
Само собой, есть в городе ворота в большой мир — два вокзала: автовокзал и железнодорожный. Они так срослись за долгие годы, так пропитались одним запахом дешёвого табака, пыли и отчаяния, что понять, где кончается один и начинается другой, почти невозможно. С платформ этих вокзалов, да с пыльной автостанции, уезжают в основном молодые. Уезжают с одним чемоданом и тлеющей надеждой в груди. Возвращаются немногие. Очень немногие. Те, кому не повезло, или те, кто сломался. Но некоторые всё же пробиваются. И тогда, спустя годы, уже седые и знаменитые где-то там, в столицах или за границей, они в мемуарах своих обронят пару строк: «Родом я из маленького городка N. В маленьком, но таком родном городке детства, где всё дышало патриархальностью и покоем». И это — высшая слава для него. Высшая точка на карте ничтожного существования.
Дороги, уводящие молодёжь к их призрачной славе, расходятся на миллионы тропинок по всему миру. Говорят, все они ведут в Рим. Но начинаются-то они здесь. В этих самых уездных городишках, где жизнь бурлит вязко, как дёготь, где счастье горько, как полынь, и где под серым небом происходят истории, невероятные в своей обыденной трагедии и абсурде. Истории, о которых не напишут в газетах, не снимут кино и не поставят в театре. Но которые и есть — подлинная, непарадная жизнь.