Интермедия I

***
Холодный, промозглый ветер, пахнущий ржавчиной и чем-то затхлым, рвал полы плаща Фёдора Кафкина. Он очнулся посреди огромной, пустынной привокзальной площади. Гул поездов, стук колёс, крики носильщиков – всё это осталось где-то в другом измерении. Здесь царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в арочных пролётах вокзала, похожего на гигантскую, окаменевшую доисторическую тварь.
— Люди! Где я? — прохрипел Кафкин, и его крик, резкий и надломленный, разорвал унылую тишину привокзальной площади. Он стоял, пошатываясь; чемодан стоял на пыльном асфальте. Одежда, добротная, но явно помятая долгой дорогой, выдавала в нём приезжего. И не просто приезжего — чужим до мозга костей, до дрожи в коленях — растерянность граничила с паникой в его широко открытых, бегающих глазах. Совершенно ясно было: он здесь впервые, и этот город его оглушил.
Толчок его голоса подействовал как электрический разряд. Люди, секунду назад погружённые в свои невидимые миры, разом подняли головы. Взгляды, тяжёлые и безразличные, уставились на источник шума. Мужчина с авоськой, полной пустых бутылок; женщина, тащившая за руку плачущего, но беззвучного ребёнка; двое в рабочих комбинезонах, пахнущих мазутом. Их взгляды встретились, скользнули друг по другу в мгновенном, безмолвном совещании. Они встретились глазами — не слова, лишь мгновенный, почти телепатический обмен. Мысли слились в один холодный, отточенный вывод: «Ещё один. Скоро понадобится скорая. Или ритуальное бюро». Мысль повисла в спёртом воздухе и растаяла, как дым. И так же внезапно, как замерли, люди ожили. И прежде, чем Кафкин успел открыть рот, чтобы спросить хоть что-то, они синхронно, все отвернулись и продолжили свой путь, растворились в узких улочках, ведущих от вокзала вглубь этого каменного лабиринта. Кафкин остался стоять один, ошеломлённый, с чувством, будто его только что публично признали прокажённым. Только ветер гонял по асфальту обрывки газет и пыль, да где-то вдалеке сипло сигналил автомобиль.
Приезжий, корреспондент «Утреннего Мира» Фёдор Кафкин, чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его недоумение перерастало в нечто острое, колющее, близкое к панике. Он объездил полмира, видел войны и революции, повидал джунгли Амазонки и льды Антарктиды, но такая ледяная, тотальная отстранённость от всего внешнего, от самой идеи сенсации, была для него новым, пугающим опытом. Воздух здесь был особенным — густым, как сироп, с привкусом гари, пыли и чего-то неопределённо-сладковатого, гнилостного. Он пробирал до костей, оседал в лёгких тяжёлым грузом. В таком оцепенении Кафкин побрёл, почти не видя дороги. Номера домов мелькали перед глазами как бессмысленные иероглифы, а в голове назойливо крутился текст приглашения от редактора местной газеты Бориса Ревенкина. «Бездорожная улица, дом 6... Бездорожная улица...»
Блуждая по лабиринту унылых, почти одинаковых улиц, Кафкин наконец нашёл ту самую Бездорожную. Улица оправдывала название — асфальт был в трещинах и выбоинах, тротуары узкие и заставленные покосившимися урнами. Он шёл, сверяясь с номерами, и его всё сильнее охватывало чувство глубокого неблагополучия. Город казался обычным. Люди шаркали ногами по тротуарам, толкались; машины бились бамперами на перекрёстках с каким-то тупым упорством; серые дома с облупившейся штукатуркой. Всё как везде, да не так.
Фёдор никогда не присматривался так пристально к прохожим в своём городе, но здесь это происходило само собой. Взгляды людей, если они вообще кого-то замечали, были полны не то подозрительности, не то зависти, а чаще — смеси того и другого. Казалось, каждый прохожий носил в себе маленький, но опасный заговор. Кафкину чудилось, что достаточно одного неверного жеста, одного громкого звука — и эта серая масса кинется на него с тихой, методичной яростью. Дома, деревья, магазины с потухшими витринами — всё было узнаваемо до тошноты: та же грязь в подворотнях, те же пьяные в кустах, тот же пронзительный, но почему-то пугающий детский смех из невидимых дворов. Всё серо, уныло, обыденно. И от этого — ещё страшнее.
Он насчитал уже восемь кварталов. И ровно восемь похоронных процессий – негромких, быстрых, словно конвейер смерти работал без перебоя. Ранее, трижды, на его пути возникали совершенно голые мужчины. Один что-то бормотал, тыча пальцем в небо; другой молча сидел на тротуаре и читал; третий шёл напролом, с гордым, безумным взглядом. Никто не обращал на них внимания, и никто не удивлялся. Сенсация? Уникальность? Фёдор горько усмехнулся про себя. Такую «уникальность» можно встретить в любой дыре, стоило ли ради этого рисковать, лезть в этот проклятый город, под прицел тех самых «серых людей»? Страх перед ними, перед подвалами комитета, который он так старался загнать подальше, снова сжал его сердце холодными пальцами.
И вот она, наконец, дом номер шесть. Двухэтажное здание из грязно-жёлтого кирпича, с облупленной вывеской «N-ский вестник». Окна первого этажа были пыльными. Кафкин глубоко вздохнул, пытаясь собраться. Кафкин молился про себя, чтобы редактор Ревенкин был жив, вменяем и мог помочь ему убраться отсюда побыстрее. Страх возвращаться домой (Нелюбимов… что с ним?) боролся со страхом остаться здесь навсегда. Кафкин встряхнулся, пытаясь вернуть себе профессиональную хватку. «Соберись, Фёдор. Ты журналист». Он толкнул дверь в редакцию «N-ский Вестник».
Редакция была пустынна и неестественно тиха, если не считать назойливого гудения компьютеров, треска факса и непрерывно звенящих телефонов. Никто не снимал трубки. Столы были завалены бумагами; на экранах мигали незаконченные тексты; кружки с остывшими напитками стояли повсюду. Как будто люди испарились секунду назад. Кафкина охватил холодный пот. Он стоял посреди этого мёртвого царства информации, не зная, что делать. Его никто не ждал.
— Алло? Кто-нибудь здесь есть?
Ответом была только какофония телефонных звонков. Он уже собирался уйти, как внезапный громкий чих из соседней комнаты заставил его вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось. На цыпочках, затаив дыхание, Кафкин подкрался к приоткрытой двери и заглянул.
За столом, спиной к нему, сидела девушка. Платье на ней было простенькое, но чистенькое; волосы аккуратно убраны. Перед ней на столе стояла огромная, в деревянной раме фотография улыбающегося мужчины с умными, чуть усталыми глазами. Плечи девушки мелко дрожали. Слышалось тихое всхлипывание. Картина была настолько пронзительной и неожиданной в этом бездушном месте, что Кафкин на минуту застыл. Потом осторожно постучал костяшками пальцев в дверной косяк.
— Можно? — голос его звучал хрипло от напряжения.
Девушка вздрогнула, но не обернулась. Быстро, почти яростно, вытерла лицо салфеткой, глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь взять себя в руки. Голос её, когда она заговорила, был удивительно ровным, почти бесцветным:
— Да. Заходите.
Кафкин вошёл, оставив чемодан у порога. Кабинет был аскетичен: стол, два стула, два кресла, книжный шкаф с пыльными папками, фотография. Больше ничего.
— Добрый день. Простите за беспокойство. Мне необходимо увидеть редактора, Бориса Ревенкина. Я Фёдор Кафкин, из «Утреннего Мира». Меня пригласили.
Девушка медленно, очень медленно повернулась. Её лицо было бледным, заплаканным, но красивым — с большими серыми глазами и упрямым подбородком. Но в этих глазах сейчас горел холодный, опасный огонь. Она посмотрела на него так, словно видела впервые что-то отвратительное.
— Издеваетесь? — её слова прозвучали тихо, но с такой ледяной ненавистью, что Кафкин инстинктивно отступил на шаг. — Над мёртвыми смеётесь?
— Что? Нет! Извините. Я... я не понимаю. Я только что приехал. О чём вы?
— Кто вы такой? — она встала, пальцы впились в край стола. Казалось, она готова была броситься на него. — Откуда вы знаете Бориса?
— Фёдор Кафкин! Журналист газеты «Утренний Мир»! — он почти выкрикнул, доставая редакционное удостоверение. — Меня пригласил ваш редактор, Борис Ревенкин! Лично. У меня есть его письмо, — он потянулся во внутренний карман.
Имя и упоминание письма подействовали как удар. Девушка вскрикнула – коротко, резко – и, зажав рот рукой, выбежала из кабинета, едва не сбив Кафкина с ног. Он услышал, как за стеной захлопнулась другая дверь, и потом – приглушённые рыдания. Ошарашенный, он опустился на стул у стены. Достал сигарету, дрожащими руками прикурил. «Что за чертовщина?» – пронеслось в голове. Город, люди, редакция, эта девушка... Всё складывалось в какую-то безумную мозаику.
Кафкин опустился в ближайшее кресло, дрожащими руками достал пачку сигарет. Воздух в кабинете казался ещё гуще, сладковато-тошнотворным. Он закурил, пытаясь унять дрожь в теле. Всё здесь было неправильно, опасно.
Она вернулась минут через десять. Глаза были ещё краснее, но лицо — вымытое, влажные волосы приглажены у висков. Она держалась с подчёркнутым, хрупким достоинством.
— Вы извините меня, Фёдор Семёнович, — голос её снова был ровным, но в нём слышалось невероятное усилие. — У нас… произошло несчастье. Большое несчастье. – Она нервно сжала салфетку. — Борис… Борис Михайлович... он... сегодня ночью... его не стало.
Кафкин почувствовал, как земля уходит из-под ног. «Ловушка. Это ловушка с самого начала». «И откуда она знает моё отчество, я представился по имени?».
— Боже мой... Примите мои искренние соболезнования, — Кафкин встал. – Это ужасная новость.
— Спасибо, — она кивнула, губы её задрожали. Она быстро поднесла салфетку к носу. — Это… это для нас всех удар.
Наступила неловкая пауза. Кафкин понимал, что его вопросы сейчас неуместны, но иного выхода не было.
— Простите... Я в полной растерянности. Но… что же мне теперь делать? Я приехал по заданию… Договорённость была…
Девушка выпрямилась, пытаясь взять себя в руки.
— Вам... вам нужно остановиться в гостинице, — сказала девушка, быстро, деловито, словно заученную фразу. — Она рядом, за углом, «Перевал». Там... нормально. Через три дня приходите сюда. Поговорите с новым редактором. Коля. Николай Ревенкин. Он брат Бориса Михайловича. Он в курсе всех дел. Он знал о вашем приезде. Он вам поможет.
— А где... где все сотрудники? Где сам Николай Ревенкин сейчас? — Кафкин кивнул на звонящие телефоны.
Девушка махнула рукой в сторону окна.
— Коля занимается... похоронами. Организацией, — она сглотнула комок в горле. — Остальные... — в её голосе прозвучала странная смесь презрения и привычки, — пошли на Сытинскую. Там сегодня старушки падают. – Она увидела его ошеломлённый взгляд и поспешно добавила: — Они ставки делают. Кто упадёт, кто поднимется, кто громче стукнется. Как им не надоедает? Сегодня можно считать выходным. Идите, устраивайтесь в гостинице. Мне тоже пора. На рынке сегодня раздают вещи нищим. – На её лице промелькнула попытка улыбнуться, получилась жалкая гримаса. — Говорят, бывает забавно. Особенно когда дерутся за шаль. До свидания.
Не дожидаясь ответа, она схватила с вешалки ярко-жёлтое пальто и вышла, хлопнув дверью. Кафкин сидел, ощущая пустоту и леденящий страх. «Три дня. Похороны. Старушки. Забавно». Слова крутились в голове, лишённые смысла. Возвращаться на вокзал? Бесполезно, он уже понял это с первого взгляда на поезд, стоящий на запасном пути – мёртвый, запертый. Оставалась только гостиница. «Перевал». Зловещее название. Он затушил сигарету. Чувство было одно: тошнотворное, липкое беспокойство.
Найти «Перевал» оказалось задачей. «За углом» — понятие в этом городе относительное. Он дважды сворачивал не туда, оказываясь в тупиковых переулках, заваленных мусором, где в глубоких сумерках уже прятались неясные фигуры, прежде чем нашёл нужный поворот. Наконец, он увидел вывеску «Перевал» — тусклую, с перегоревшими буквами. Гостиница была невысоким, мрачным зданием, похожим на казарму. Фойе встретило его гробовой тишиной и запахом дезинфекции, смешанным с запахом старой пыли. За стойкой, похожей на баррикаду из тёмного дерева, сидел единственный человек — портье, костлявый мужчина в потёртом пиджаке, уткнувшийся в толстую, истрёпанную книгу регистрации. Он даже не поднял головы.
— Что, все ушли смотреть на старушек? — попытался пошутить Кафкин, стараясь скрыть дрожь в голосе.
Портье медленно поднял глаза. Глаза были маленькими, водянисто-серыми, абсолютно пустыми.
— Нет, — монотонно ответил он и снова уткнулся в книгу.
Кафкин достал паспорт и удостоверение.
— Свободные места есть?
— Да, — голос был без интонации, взгляд не отрывался от книги.
— Мне нужен номер. Один. Одноместный.
Портье, не глядя, протянул руку:
— Документы.
Кафкин подал. Мужчина начал изучать их с нездоровой тщательностью, листая паспорт, сверяя фото, штемпели, словно подозревая подделку, вглядываясь в удостоверение журналиста, долго изучал печать и подписи. Минуты тянулись мучительно долго. Вдруг лицо портье преобразилось. На нём расплылась широкая, неестественно радостная улыбка. Точно такую же улыбку Кафкин видел у своего попутчика в купе поезда, когда тот узнал, куда он едет.
— А-а-а... Вижу, издалека! — затараторил он, оживляясь, и начал что-то карябать в регистрационной книге. — Из столицы! Надолго к нам пожаловали?
— Ещё не знаю, — ответил Кафкин, почувствовав неприязнь к этому человеку. — Как дела сложатся.
— Значит, надолго, — констатировал портье, поставил какую-то жирную пометку в книге. — Вот и ваш сосед так говорил сначала. А уж полгода как здесь прописался. Не выезжает. — Он поднял голову, и его улыбка стала многозначительной, почти зловещей.
— Сосед? Какой сосед? — ледяная струйка пробежала по спине Кафкина.
— Сосед по номеру. Вам как раз к нему. Вот ваши ключи. Комната двадцать шесть, третий этаж. — Портье протянул тяжёлый ключ с массивным железным брелоком в виде стилизованной горы.
Кафкин почувствовал холодок по спине.
— Я хотел бы одноместный номер, — Кафкин не взял ключ. — Отдельный. Пожалуйста. Я не хочу соседа.
— Никак нельзя, — ответил портье, улыбка не сходила с его лица.
— Почему нельзя? У вас одноместные номера есть?
— Есть, — ответил портье абсолютно ровно, без тени эмоций.
— Отлично. Дайте мне, пожалуйста, одноместный номер.
— Никак нельзя.
— Но почему?! — голос Кафкина начал повышаться. — Я заплачу! Мне нужен отдельный номер!
— Никак нельзя. Все бумаги уже заполнены. Ваш номер — двадцать шесть. — Портье снова протянул ключ, как идол, предлагающий жертву.
— Изменить что-то можно? Переоформить?
— Никак нет.
— Я хочу поговорить с администратором! — потребовал Кафкин, пытаясь взять под контроль ситуацию.
Портье склонил голову набок, улыбка стала слащавой.
— Я вас слушаю. Чем могу помочь?
— Я хочу видеть директора гостиницы! Сейчас же!
— Чем могу помочь? — повторил портье тем же тоном.
Кафкину стало дурно. Он схватился за стойку.
— Да здесь вообще кто-нибудь работает, кроме вас?! — завопил Кафкин, чувствуя, как теряет контроль.
— Это конфиденциальная информация, — вежливо парировал портье.
— Не спорьте с ним, — раздался спокойный голос сзади. — Ничего, кроме головной боли, не добьётесь. Он непробиваемый.
Кафкин резко обернулся. Из полумрака лестничного пролёта спускался мужчина. Высокий, худощавый, в просторной рубашке и потёртых джинсах. Лицо усталое, интеллигентное, с лёгкой небритостью и глубокими морщинами у глаз, но в этих глазах горел острый, живой ум и тень иронии. Он подошёл к стойке и хлопнул портье по плечу.
— Привет, скотина, — совершенно беззлобно бросил мужчина портье. — Как делишки?
— Всё хорошо, — так же беззлобно ответил портье, лишь крякнул и снова углубился в бумаги.
Мужчина подошёл к Кафкину, оценивающе оглядев его с ног до головы.
— Приезжий? Чувствуется за версту. Сегодня?
— Да, сегодня... прибыл, — сказал Кафкин, чувствуя странное облегчение от появления вменяемого человека.
— Не повезло, — констатировал мужчина, прищурившись. — Завязли вы здесь, дружище. Надолго. Очень надолго.
— Почему вы так говорите? — спросил Кафкин, леденящее предчувствие снова сжало сердце. — Что здесь происходит?
— Объяснять – только время терять. Поживёте — поймёте. Что случилось? Вижу, наш местный хранитель ключей вас достал. — В чём проблема? Номер не даёт?
— Да вот, хочу отдельный номер, а он твердит «никак нельзя». Говорит, есть свободные места, но дать не может. Подселяет к кому-то. Бред какой-то!
Мужчина повернулся к портье, кивнул с одобрением:
— Молодец, сволочь, — беззлобно кивнул постоялец в сторону портье. — Работаешь исправно.
Портье сиял:
— Рад стараться!
Мужчина вздохнул и повернулся к Кафкину:
— Вы уж простите меня, и особенно этого проходимца. Но это я его попросил. Как только появится новый постоялец — сразу ко мне в номер. И поверьте, для вас так будет лучше. Намного лучше.
— Почему? — спросил Кафкин, чувствуя, как его втягивают в новую, ещё более непонятную игру.
— Потому что в одиночку здесь сходят с ума быстрее. И пропадают чаще. Пойдёмте, покажу наше обиталище. Добро пожаловать в «Перевал». — Постоялец махнул рукой в сторону лестницы.
Номер 26 оказался просторным, двухкомнатным. Удобства скромные, но всё необходимое было. Главной особенностью были горы исписанной бумаги — листы, блокноты, обрывки валялись везде: на столе, на диване, на полу. Пахло кофе и табачным дымом.
— Извините за творческий беспорядок, — сказал сосед, сгребая пачку бумаг с кресла. — Не ждал пополнения. После меня сюда никого не селили. Да и до меня тут, кажется, лет десять никто не жил. Гостиница-то пустует. Странно, да? — Он посмотрел на Кафкина с лёгкой усмешкой.
— Более чем, — согласился Кафкин, оглядываясь. — Как вы сюда попали? Если не секрет.
— О, банально, — сосед достал пачку дешёвых сигарет, предложил Кафкину, тот отказался. — Искал вдохновение. Тишину. Место для работы. Однажды… проснулся в поезде. На запасных путях местного вокзала. — Он пристально посмотрел на Кафкина. — По вашему лицу вижу — знакомый маршрут.
Кафкин кивнул. Страх стал осязаемым.
— А уехать? — спросил Кафкин, боясь услышать ответ. – Пытались?
Сосед громко рассмеялся, но в смехе не было веселья.
— Конечно! И не раз! Поезда уходят пустые или битком набитые, но ты в них не попадаешь. Билеты «закончились». Автобусы ломаются на выезде. Дороги… сворачивают обратно. Пешком? Попробовал. Через три дня вышел к тому же вокзалу с другой стороны. Всё безрезультатно. — Он затянулся, выпустил струю дыма. — Пока «Они» хотят, чтобы мы здесь были — мы здесь и будем. Вот и всё, что я знаю наверняка. А вы зачем пожаловали в наши гостеприимные пенаты?
— Журналист. Газета «Утренний Мир». Пригласили сделать репортаж... о городе. О его... уникальности. — Кафкин горько усмехнулся. — Думал, сенсация. Теперь... не уверен.
Сосед громко рассмеялся.
— Уникальности?! Чуду?! О, в этом недостатка не будет, — сосед жестом обвёл пространство за окном. — Материала – хоть отбавляй. Каждый день – готовый рассказ. Грустный, печальный, абсурдный, жуткий, смешной до слёз... или до сумасшествия. Только вот… — он понизил голос, — кому вы их расскажете? Да и «чудо», которое обещал ваш Ревенкин… — Сосед махнул рукой. — Оно не в одном каком-то событии. Оно — во всём этом. В самой ткани этого места. В воздухе, который вы вдыхаете. В этих взглядах.
— Что здесь происходит, Иван? — Кафкин наклонился вперёд. — Этот воздух… эти взгляды… похороны каждые сто метров… старушки?!
— О-о, вы уже в курсе? — сосед усмехнулся. — Скорость адаптации радует. А что происходит… — он развёл руками, — жизнь. Удивительная, непредсказуемая жизнь. Походите. Посмотрите. Понаблюдайте. Впитайте атмосферу. Всё сами увидите. В общем-то, обычный провинциальный городишко. Со своими… особенностями. — Он встал, порылся в груде бумаг на столе, вытащил толстую, перевязанную бечёвкой тетрадь, — вот мои записи. Наблюдения, мысли, случаи. Берите, читайте на досуге. Для вашего репортажа информации — за глаза. А если что-то покажется невероятным, бредом... — сосед посмотрел Кафкину прямо в глаза, — не спешите не верить. Принимайте как данность. Здесь всё – правда. Каждая строчка. Но что я вам рассказываю? Скоро сами всё увидите. — Он взглянул на часы. — Ладно, вы тут обживайтесь. Я вас не стесняю? Отлично. А мне пора. Девушка ждёт... Тут, знаете ли, есть свои прелести, если присмотреться.
Он легко кивнул и вышел, оставив Кафкина одного в тишине, нарушаемой только гулом города за окном и шелестом разбросанных бумаг. Сосед показался ему странным, но... своим в этом безумии. Единственной соломинкой.
Кафкин долго сидел, глядя на тетрадь соседа. Потом встал, подошёл к окну. За ним был тот же серый, незнакомый, враждебный город. Город тонул в ранних сумерках. В окнах домов зажигались тусклые, жёлтые огоньки. Где-то вдалеке раздался чей-то протяжный, безумный крик, быстро заглушённый городским гулом. Он повернулся, его взгляд упал на аккуратно заправленную кровать соседа. Усталость, накопившаяся за этот бесконечный день, обрушилась на него. Он скинул ботинки, плюхнулся на свою кровать. Запах чистого белья показался невероятно чужим. Глаза сами закрылись. Он проваливался в тяжёлый, беспокойный полусон. Перед ним поплыли образы того злополучного дня в кабинете Нелюбимова. Дрожащие руки редактора, блики на бутылке коньяка, холодный пот на спине, леденящий ужас при виде тех двух фигур в плащах у подъезда… И письмо. Проклятое письмо Ревенкина, заученное наизусть. «…узнаете ещё об одном чуде…»

***
Всё случилось, а лучше сказать, началось, когда Кафкин последний раз был в своей родной редакции.
Тяжёлые, словно налитые свинцом, двери редакции «Утреннего Мира» захлопнулись за Фёдором Кафкиным, отрезав последние звуки суетливого коридора. Внутри его кабинета пахло пылью архивов, старым деревом стола и едва уловимым запахом тайги, который, казалось, въелся в кожу и одежду за тот страшный месяц. Он почти закончил. Последние абзацы статьи «Каннибалы Полярного Круга: Дневник Единственного Выжившего» лежали перед ним, испещрённые пометками красной ручки. Чернила напоминали запёкшуюся кровь. Семь человек. Двое проводников, чьи слишком бесстрастные лица теперь мерещились ему в кошмарах. И он — чудом вырвавшийся из ледяного ада, с ободранной до мяса спиной и пятками, искусанными в последнем, отчаянном броске к дороге. Они прыгали, эти тени из снега и голода, кусая за пятки; их дыхание хриплое и горячее обжигало шею… Фёдор резко тряхнул головой, отгоняя видение. Осталось отредактировать, сдать в набор – и свобода. Залитое солнцем море, шелест пальм, ни одного намёка на снег и мясо. Он уже ощущал солёный бриз на губах, когда дверь распахнулась.
— Фёдор! Шеф зовёт. Срочно! — Секретарша Марина выглядывала, её обычно безмятежное лицо было напряжено. — Кажется, что-то важное. Очень важное.
Надежда, взметнувшаяся было крыльями («Премия? Досрочный отпуск?»), резко пошла на снижение. Сердце неприятно ёкнуло. Александр Петрович Нелюбимов не вызывал «срочно» по пустякам. Особенно накануне отпуска.
Кабинет главреда тонул в сизой дымовой завесе. Александр Петрович сидел за своим массивным дубовым столом, но не как обычно — уверенный, чуть ироничный босс. Он выглядел разбитым, постаревшим на десять лет. Лицо землистое, веки припухли. В дрожащей правой руке он сжимал исписанный мелким, нервным почерком листок, левая беспокойно барабанила по столешнице; рядом дымилась забытая сигарета в переполненной пепельнице. Воздух был густым от коньяка и страха.
— Садись, Фёдор, — Нелюбимов не поднял глаз от бумаги. Голос хриплый, безжизненный. — Коньяк будешь? Хороший, французский, завалялся… для нервов.
Кафкин осторожно опустился в кожаное кресло напротив. Его собственные нервы, и без того расшатанные тайгой, натянулись как струны. Крылья мечты рухнули где-то за спиной, оставив ледяную тяжесть.
— Спасибо, Александр Петрович, не стоит. Работы ещё… — он попытался вставить нотку деловитости, намекая на отпуск. — Статью доделываю.
— Как хочешь. — Нелюбимов махнул рукой, всё ещё не глядя на него. Он встал, движения были медленными, неуверенными, будто тело его весило тонну. Подошёл к шкафу с потемневшим стеклом, достал две толстые рюмки и начатую бутылку дорогого коньяка. — А я… я выпью. Совсем расклеился, Федя. Нервы — в клочья. — Он налил себе щедро, залпом опрокинул. Лицо скривилось не от вкуса, а от чего-то внутреннего. — Ну что, отошёл от таёжных приключений? От каннибалов твоих?
Кафкин почуял ловушку. Инстинкт выживания, обострённый в тайге, зашевелился.
— Куда там, Петрович, — он сделал горькую гримасу, потирая виски. — Кошмары гонят каждую ночь. Ребята… их лица… крики. Как щенков резали тех проводников… А запах жареного мяса — хоть на улицу беги. Да и пятки, — он нарочито пошевелил ногой в ботинке, — ноют, особенно к непогоде. Как напоминание. Отпуск — как спасение. Хоть на море это всё вымыть, выжечь солнцем.
Нелюбимов тяжело вздохнул, налил себе ещё. Коньяк плеснулся через край, оставив тёмное пятно на полировке стола.
— Повезло тебе, Фёдор. Единственный корреспондент… и единственный живой. Я бы… — он покачал головой, — я бы не вытянул. Не морально.
— Вытянул бы, Петрович! – Кафкин попытался вложить в голос уверенность, которой не было. — Если б знал, что дома друг ждёт, да статья важная для газеты… Ради этого и держался.
— Исполнительный… — Нелюбимов произнёс это слово с какой-то странной, горькой интонацией. — Ответственный. Таких, как ты, днём с огнём. – Он взял бутылку, подержал в воздухе над второй рюмкой. — Ну, может, капнуть? Для храбрости? Или… для забвения?
Предложение звучало зловеще. Кафкин упрямо покачал головой:
— Пока держусь. Спасибо.
Нелюбимов пожал плечами, налил себе снова. Выпил. Поставил рюмку с глухим стуком.
— Завидую, честно. Вы колесите, пишете, мир видите… А я тут, как крот в норе, бумажки перебираю, телефоны рвут… — Он внезапно резко обернулся к Кафкину, глаза его, наконец, встретились с Фёдоровыми. Они были красными, полными непонятной муки. — Вот брошу всё к чертям! Вернусь в репортёры! А тебя — на моё место! Как, Федя, пойдёшь? Руководить людьми?
Глаза Кафкина невольно сверкнули. Мираж спокойной жизни, кабинета, власти…
— Да я… я бы пошёл, Петрович, — вырвалось у него искренне. — Устал мотаться. Хочется стабильности, покоя. Планы строить, людьми руководить, а не… не от каннибалов бегать.
— Покой?! — Нелюбимов вдруг вскочил, ударив кулаком по столу так, что рюмки подпрыгнули. Голос его сорвался на визгливый крик. — Какой покой, дурак?! Покой нам только снится! ПОКОЙ ТОЛЬКО В БИБЛИОТЕКЕ И НА КЛАДБИЩЕ! А здесь?! — Он дико замахал рукой, указывая на дверь, за которой слышался гул редакции. — Беготня! Идиоты-корреспонденты! Телефоны! И ЭТО! — Он швырнул на стол тот самый листок, который всё это время сжимал. Бумага скользнула к Кафкину. — На! Читай! Сегодняшняя почта! Полюбуйся! Кто такие письма пишет?! Вот бы глянуть на этого умника!
Кафкин вспомнил дрожащие руки шефа, его испуганное лицо, когда он читал письмо. Он взял его осторожно, двумя пальцами, как что-то заразное. Как только бумага оказалась в его руке, Нелюбимов резко отдёрнул свою, будто обжегшись, схватил бутылку и глотнул прямо из горлышка. Коньяк потек по подбородку.
— Читай! – прошипел он, закуривая новую сигарету дрожащими руками. — Очень… познавательное чтиво. Очень.
Кафкин понял. Мосты сожжены. Что бы ни было в письме, бремя теперь и на нём.
«Уважаемая редакция!» – начал он читать про себя, но голос Нелюбимова, нервное лицо, дрожь рук — всё это встало перед глазами, мешая сосредоточиться. «Так как я являюсь вашим коллегой, то есть редактором газеты и по совместительству корреспондентом (правда, не такой большой газеты, как ваша, но всё же единственной в нашем городе «N-ский Вестник»), то надеюсь, вы уделите чуточку своего драгоценного внимания и прочтёте моё небольшое письмо, а скорее… предложение».
Слово «предложение» прозвучало в голове Фёдора как щелчок взведённого курка. Холодная игла страха ткнула под сердце. Он машинально потянулся к пачке сигарет на столе Нелюбимова, вытащил одну, закурил, глубоко затягиваясь едким дымом. Взглянул на шефа. Тот смотрел на него с какой-то измученной, почти издевательской ухмылкой.
— Ну, как тебе начало, а? — спросил Нелюбимов, выпуская струю дыма в потолок.
— Да обычное… — пробормотал Кафкин. — Такие мешками на почте лежат. Акубович ими камин на даче растапливает.
— ОБЫЧНОЕ?! — Редактор снова вскипел, вскочив. — «Обычное», говоришь?! Да если б все такие «обычные» письма были, знаешь, ЧТО БЫЛО БЫ?!
— Что? — тихо спросил Кафкин, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— ЧТО?! — Нелюбимов заорал, но тут же схватился за висок, повалился в кресле. — Л-ладно… извини… нервы… Читай дальше. Сам всё поймёшь.
Кафкин опустил глаза, стараясь не видеть искажённого лица начальника. Буквы на листке плясали, сливаясь.
«Я, Борис Ревенкин, по своей редакторской обязанности изучал и продолжаю изучать множество газет и журналов. Изучаю глубоко, аналитически. И пришёл к твёрдому выводу: ваша газета «Утренний Мир» — единственная из всех мною прочитанных (а читал я ВСЕ центральные издания!), кто пишет так живо, так захватывающе, с такой истинно профессиональной хваткой! Читая вас, чувствуешь высокий уровень, образованность ваших сотрудников. Порой просто дух захватывает от мастерства!»
Лесть была густой, как дёготь. Фёдор почувствовал слабый укол тщеславия, но тут же подавил его. Льстец всегда опасен.
«Хочется особо отметить, и я уверен, история вас отметит, вашего корреспондента Ф. Кафкина. Где только он ни побывал, в каких смертельных переделках ни оказывался! И ВСЕГДА выходил живым (не знаю, правда, здоровым ли — шутка!). Таким людям памятники надо ставить при жизни! За то, что несут свет истины, открывают тайны, столь необходимые нашему массовому читателю! Я испытываю истинное наслаждение, читая его материалы. До сих пор, например, не могу отойти от впечатлений после его блистательной статьи «Не пустынная пустыня» о встрече с НЛО! Пусть я, как и многие в нашем городе, не верю в «тарелочки», но описанный им ужас… он засел глубоко! А вдруг? А вдруг пришельцы действительно среди нас? Тогда страшно подумать, что ждёт человечество!»
Упоминание статьи про НЛО заставило Кафкина поморщиться. Тогда он сильно приукрасил, под давлением шефа, искал сенсацию… И вот результат. Похвала была отравленной.
— Ну, как? Лесть удалась?
— Стандартно, Петрович. Пишут же…
— Стандартно?! — Нелюбимов снова взорвался. — Да если бы все письма были такими…! — Он сдержался, махнул рукой. — Ладно. Читай до конца. Там «предложение».
«Теперь о сути моего предложения. Главное, что меня зацепило в статьях Кафкина (особенно в его финальных строках!), это его мысль: «На нашей маленькой, крохотной планете ещё скрыто огромное множество тайн и неизученных феноменов! Мы будем их открывать и рассказывать вам, дорогие читатели! Ибо, как мудро сказано: всё тайное когда-нибудь становится явным!»
Читая эти вдохновляющие слова, я подумал: а почему бы вашей газете не направить именно вашего лучшего корреспондента, чтобы он открыл ещё одну тайну? Приезжайте в наш город N! Познакомьтесь с его уникальными жителями! УЗНАЙТЕ ЕЩЁ ОДНО ЧУДО! И тогда весь мир приоткроет ещё одну завесу над Вселенной! Что это за чудо? Не стану писать — лучше увидеть своими глазами. А то, не ровен час, не поверите…
С уважением и надеждой, ваш вечный читатель и поклонник, Борис Ревенкин!»
Кафкин оторвался от листка. Тишина в кабинете была гулкой, давящей.
— Ну? — хрипло спросил Нелюбимов. — «Обычное» письмо? Такие «мешками»? Такой же бред, как у Акубовича на даче в печку идёт?
— Да… — попытался отмахнуться Кафкин, но голос его предательски дрогнул. — Ну, фанат… Написал… Что тут такого? Успокойся, Петрович, выброси и забудь!
— ЗАБУДЬ?! — Нелюбимов вскочил, и Кафкину показалось, что в его глазах блеснули слёзы бессильной ярости и страха. — Да ты знаешь, что почтальон сегодня заставил меня РАСПИСАТЬСЯ В ПРИЁМЕ этого шедевра?! Что бы отметили — во столько-то, такого-то числа? А через пятнадцать минут, Федя, пятнадцать едва прошло… ЗВОНОК!
— Не… неужели сам Ревенкин? — еле выговорил Кафкин.
— БЫЛ БЫ ОН! — Нелюбимов выкрикнул это так, что слюна брызнула. — Я б с ним как-нибудь… договорился! Отшил! Нет! — Он понизил голос до страшного шепота, наклонившись через стол. — Звонил… Безлистьев.
Имя Министра печати повисло в воздухе, как гильотина. Оба невольно выпрямились в креслах, будто по команде «смирно». Через полминуты Нелюбимов рухнул обратно, прошептал, почти не шевеля губами:
— А ему… до этого… звонили из Комитета. Вежливо так… попросили не оставить письмо без «внимательного рассмотрения». Очень вежливо.
— Коми… Комитета? – Кафкин почувствовал, как холодеют руки. — Какого… причём тут они? Откуда им знать про какое-то письмо в редакции?!
— Откуда им знать?! — Нелюбимов истерически хрипло рассмеялся. — Да они ВСЕ знают, Фёдор! ВСЕ! А мы с тобой… — он ткнул пальцем сначала в Кафкина, потом в себя, — мы уже по уши в этом дерьме! По самые гланды!
— Я-то тут при чём?! — вскрикнул Кафкин. — У меня отпуск! Завтра билет! Я… я вообще не видел этого письма! Не читал! Я ухожу! — Он вскочил, готовый бежать.
— Поздно пить «Боржоми», дружок, — Нелюбимов произнёс это с ледяной усталостью. — Сначала взгляни в окно. А потом… делай что хочешь.
Сердце бешено колотилось. Кафкин подошёл к большому окну, затянутому лёгкой пыльной занавеской. Отодвинул край. Улица внизу жила обычной жизнью: машины, спешащие люди. Но его взгляд, закалённый в поисках опасности, мгновенно выхватил их. Два человека. Не просто здоровенные — монолитные. В длинных чёрных плащах, не по сезону. Серые, невыразительные лица. Они не спеша прохаживались взад-вперёд у тёмной машины с номерами другого региона, изредка бросая бесстрастные взгляды на подъезд редакции. Их позы, полная отрешённость от суеты вокруг — всё кричало о профессионализме и абсолютной власти. Мурашки побежали по спине Кафкина, лоб покрылся холодным потом. Он отшатнулся от окна, ощутив резкую колющую боль в груди. Рухнул в кресло, хватая ртом воздух.
— Н-на, выпей… — Нелюбимов протянул ему рюмку. Его собственная рука дрожала. — Главное… решить, как жить дальше. Вернее… как выжить.
— Я… я увольняюсь! — выдохнул Кафкин, хватая рюмку и опрокидывая коньяк в горло. Жидкость жгла, но не согревала. Он судорожно полез в карман за сигаретами, уронил пачку, вытащил одну. Руки тряслись так, что он не мог поймать огонёк зажигалки. Три спички сломались, четвертая погасла, не коснувшись табака. С диким усилием воли он схватил зажигалку Нелюбимова, прикурил, затянулся так глубоко, что закашлялся. – Дай бланк… Заявление… Пишу!
— И что дальше? – спросил Нелюбимов почти равнодушно.
— Отдохну! Потом… на телевидение! Там чище! И эти… — он кивнул в сторону окна, — не достанут!
— Ну что ж… — Нелюбимов вздохнул, открыл ящик стола, достал чистый бланк. — Пиши. Только не забудь… что может случиться с тобой… в этом твоём отпуске. Кстати, где собрался? На море?
— Да… в Сочи… Хочу… — Кафкин замолчал. Тишина в кабинете стала звонкой. Воздух словно сгустился. — Что… что может случиться? – спросил он шёпотом, уже зная ответ.
— Ага, дошло, – в голосе Нелюбимова снова появились нотки мрачного удовлетворения. — Письмо читал. О Службе Безопасности знаешь. Пытался сбежать… а за морем — чужая страна. Сразу в списки предателей. И тогда… — он начал загибать толстые пальцы, — …ты можешь не проснуться. Или проснёшься, а в квартире — газ. Или по дороге на вокзал… случайная авария. Очень жестокая. Поезд может… ну, сойти с рельс. Или столкнуться. Особенно если в нём едет ещё один… неосторожный человек. Если проскочишь… — Нелюбимов сделал театральную паузу, впиваясь взглядом в побледневшее лицо Кафкина, — …в Сочи… балкон в гостинице. Случайность. Или море… а там, понимаешь, акула. Редко, но бывает. Или просто… волна. Сильная. Унесёт. Или… — он махнул рукой, — …просто исчезнешь. Как утром туман. А после тебя… — Нелюбимов посмотрел прямо в глаза Кафкину, и в его взгляде был настоящий, животный страх, — …моя очередь. Я в их подвалы, Фёдор… ни за что. Лучше шею в петлю. Но в подвал — нет. Пиши увольнение.
Кафкин вот-вот должен был потерять сознание: в подвалы комитета он тоже не хотел; о них ходили жуткие слухи; что на самом деле там происходило со смертными, никто не знал; известно было одно – из них никто не возвращался, даже мёртвым. Он сглотнул ком в горле, налил себе коньяку дрожащей рукой, выпил. Легче не стало. Только горечь и страх.
— ЗАЧЕМ?! – сорвался он, хватая письмо. — Зачем ты дал мне это читать?!
— Ты ещё не понял? — Нелюбимов устало потёр переносицу. — Приказ был. От самого Безлистьева. «Письмо должен прочитать Нелюбимов. Затем — передать Кафкину. Обеспечить ознакомление». Вот и вся песня.
Кафкин взял бутылку и хотел себе налить, Нелюбимов выхватил её и спрятал под стол.
— Потом будем пить. Мы обязаны вместе решить о дальнейших наших действиях по отношению письма.
— Это тоже приказ?
— Да!
Кафкин замер. И вдруг… странное спокойствие, ледяное и отчаянное, разлилось по нему. Игра начата. Выхода нет. Только вперёд.
— Тогда… всё понятно, — его голос стал ровным, профессиональным, каким он говорил в эфир из горячих точек. — Значит, нужно выполнять. Кого пошлём? Кознер свободен?
— В Америке. Про аборигенов пишет, — он решил пока ему не перечить.
— Барабуля?
— Тоже там. Про городских.
— Пусть один материал делает! Они все на одно лицо!
— Они в разных странах, Фёдор. Физически не могут.
— Вымерший? Офицеров? Акубович? – Кафкин лихорадочно перебирал имена, зная, что это агония.
— Вымерший — в горячей точке. Офицеров — на чемпионате мира. А Акубович… — Нелюбимов вздохнул, — …пока ты в тайге пропадал, мы его… на пенсию сплавили. Движок сдал. Крутился как рулетка, … да и сгорел, бедолага. — Оба машинально сплюнули три раза через левое плечо и постучали костяшками пальцев по дереву стола. — Всё. Свободных нет. Только ты. Да я.
— Почему Я? — последний, жалкий вопль.
— Потому что в письме — твоё имя! Потому что сверху — твоя фамилия! Потому что «поклонник» зовёт именно тебя! И потому что… — Нелюбимов посмотрел в окно, — …они ждут решения. И если не ты… то кто? И тогда… — он не договорил, но Кафкин понял. Тогда начнётся то, о чём говорил Нелюбимов: газ, авария, балкон, подвал.
Кафкин глубоко вдохнул. Запах коньяка, табака и страха заполнил лёгкие. Он выпрямился.
— Когда ехать? — Голос был твёрдым. Решение принято. Выжить можно только там, в этом проклятом городе.
На лице Нелюбимова отразилось невероятное облегчение, смешанное с виной.
— Сегодня уже не успеешь. Завтра. Утренним поездом. — Он достал бутылку из-под стола. — Теперь можно. Вот письмо. Конверт с адресом. Выучи, что ли… или сожги… Хотя… нет, лучше сохрани. Мало ли. — Он налил в обе рюмки. — Ну… за успех?
Кафкин взял свою рюмку. «Успех»? Успех — это выжить. Вернуться. Не стать «чудом» для чьего-то следующего репортажа.
— За успех, — глухо сказал он. Рюмки звонко стукнулись. Они выпили. Улыбки были похожи на гримасы боли.
— Ладно, – Кафкин встал, ощущая свинцовую тяжесть в ногах. — Пойду. Собраться надо. Душ… хоть смыть эту… гадость. Выспаться попытаться.
— Заеду за тобой завтра утром, — сказал Нелюбимов, тоже поднимаясь и протягивая руку. Рукопожатие было влажным, липким. — Проводить хочу. До вокзала довезу.
Кафкин кивнул, не глядя в глаза. Он вышел из кабинета, оставив за спиной запах страха, коньяка и сигарет, и три пары глаз: одну пару – полную вины и облегчения — в кабинете, и две пары — бесстрастных и всевидящих — на улице.

***
Кафкин открыл глаза. Утро. Утренний свет, серый и равнодушный, пробивался сквозь занавеску. Рядом – пустая, аккуратно заправленная кровать соседа. За два месяца в городе Кафкин привык к его распорядку: приходил поздно, уходил рано, часто пропадал на сутки. Но именно сосед стал его спасательным кругом в этом море абсурда. Он показал Кафкину город — настоящий, скрытый за фасадом серых улиц. Он свёл его с людьми — такими же потерянными или уже смирившимися. Благодаря соседу материала для статьи накопилось предостаточно — жуткого, сюрреалистичного, правдивого. Он видел, как на рынке действительно раздавали вещи нищим. И как люди ставили ставки на падающих старушек на Сытинской — это оказалось жутко, но правдой. Он даже побывал на кладбище, поражавшем своими размерами и количеством свежих могил. Город раскрывался перед ним как ядовитый, но безумно интересный цветок. Он писал свою статью — монстроподобную, сенсационную.
Но была одна тема — табу. Стоило Кафкину в разговоре с кем-то из новых знакомых осторожно намекнуть на отъезд, на вокзал, на билеты — как человек буквально замыкался. Разговор обрывался, взгляд становился стеклянным, и собеседник быстро исчезал. Как будто слова об отъезде были чем-то неприличным, опасным. Сосед лишь мрачно хмыкал: «Забыл? Никак нельзя».
Кафкин встал, привычными движениями заправил постель, умылся ледяной водой (горячая в «Перевале» была понятием мифическим). На кухонном столе, как каждое утро, лежали два аккуратных бутерброда (сыр, колбаса) и варёное яйцо в скорлупе — забота невидимого по утрам соседа. Кафкин сварил крепкий кофе в старенькой турке. Завтрак был ритуалом, якорем нормальности.
После еды он пересел в потрёпанное кресло у балкона. Дверь на балкон была приоткрыта, впуская влажный, сладковато-гнилостный воздух города. На улице начинался новый день.
Он уже давно понял: в этом городе время не просто остановилось, оно превратилось в тягучую материю, а сладковато-гнилостный воздух был вкусом этого времени.
Он вышел на балкон. Внизу, на пустынной улице, медленно шла похоронная процессия — та за утро. Маленькая, тихая. Всего несколько человек. Никто не плакал. Кафкин почувствовал, как знакомая тоска и страх сжимают горло. Он поймал себя на мысли, что уже автоматически считает процессии. И что мысль о том, чтобы пойти на Сытинскую посмотреть на падающих старушек, уже не кажется ему такой дикой, как в первый день. Он обживался и привыкал. Это осознание было страшнее всего.
Кафкин вернулся в комнату, удобно устроился в кресле. На журнальном столике лежала потрёпанная тетрадь соседа. Он открыл её. Крепкий, нервный почерк покрывал страницы.
Кафкин откинулся на спинку кресла. Шум города — гудки машин, чьи-то отдалённые крики, всё тот же пугающий детский смех – доносился с улицы, но казался теперь лишь фоном к словам на странице. Он читал, и граница между безумием города и «нормальностью» прошлого становилась всё тоньше, всё призрачнее. Он был здесь. И, похоже, надолго. А пока... пока была работа. Статья. И хроники соседа. Он углубился в чтение и перевернул страницу.