Shalfey северный роман Глава 6

    Глава 6


  В минуту, когда на землю опускалась предзакатная тишина, когда огненный эллипс, стремительно скатившийся к западному горизонту, почти касался его своим краем, когда мир обретался в душе, сердце наполнялось покоем, и умолкали даже мысли, лес по правую сторону от дороги снова сменился полем, в конце которого гаснущим силуэтом высился храм.

  Почти два десятка лет Март собирался посетить это место, но каждый раз либо проскакивал поворот на скорости и не желал возвращаться обратно, либо ехал слишком поздно, либо просто куда-то спешил. Но сегодня! Сегодня, ослепленные солнцем звезды сошлись так, что незримая их сила заставила Марта вовремя свернуть с дороги и заехать в храм на экскурсию, а заодно и размять ноги. Дзен согласился, Март к тому времени уже сменил сына за рулем, успел притормозить, повернул на север, вошел в поворот и съехал на узкий извилистый проселок.

  Каждый раз, проезжая мимо этого места, Март обращал особенное внимание на церковь, словно гриб в осиновом лесу неожиданно выскакивавшую из-за косогора.

  В первые годы интересуясь лишь редким для здешних мест архитектурным устройством храма, выстроенного уменьшенной копией «Спаса на Крови», что в Петербурге, лет десять тому появилась у Марта другая причина — еще один интерес, засевший в голову, благодаря родственнице бывшей его супруги.

  То мартовское утро выдалось по-зимнему морозным, хотя накануне была весна. Как примерный семьянин, со всем своим небольшим семейством Март гостил в то время у тещи (в те времена еще не «бывшей»), встав на ночлег в ее маленькой однокомнатной квартирке по окончании традиционного семейного торжества — дня рождения бабушки, отмечавшегося в одной из не столь отдаленных, выживающих деревень, куда ежегодно съезжались почти все родственники клана жены, дабы поздравить с праздником своего матриарха, прабабушку Дзена.

  Когда в окна тещиной квартиры, выходившей строго на восток, начало заглядывать ослепительно холодное зимнее солнце и стало делать это по-весеннему настырно, взрослым пришлось оторваться от стареньких диванов, чтобы заняться делами, женщины захлопотали по дому, маленький Дзен, который тоже уже успел выспаться, продолжал нежиться в теплой постели, включив телевизор и выискивая какой-нибудь сносный утренний мульт, а Март, напившись чаю, закусив медом и плотнее укутавшись в пуховик, спустился во двор, чтобы прогреть мотор, приготовляясь к приятному двухчасовому переезду среди белоснежных полей, лесов и ярких солнечных бликов. Пора было возвращаться домой.

  Несмотря на солнце и календарную весну, датчик машины показал минус пятнадцать. Март покачал головой, двигатель предсказуемо не завелся.

  Этот паршивец с первых дней их совместной жизни отказывался запускаться при температуре ниже десяти. Все сервисмены, которых Март просил с паршивцем разобраться, ковырялись в нем, разводили руками и говорили, что «паршивец здоров», напоследок советуя привезти автомобиль на прием в состоянии вторичной недвижимости, то есть, на эвакуаторе, и оставить в стационаре. Однако руки Марта до этого пока так и не дошли, потому как в сильные морозы теперь он предпочитал отсиживаться дома. И вот, предсказуемый результат: Март застрял под окнами тещиной квартиры уже второй раз, не считая всех тех, что случались под зимними окнами его собственной.

  Бегать по безлюдному провинциальному городку утром в морозный воскресный день в поисках буксира Марту не мечталось совершенно. Прошлый раз пришлось потратить не меньше часа, прежде чем удалось найти подходящий грузовичок с водителем, у которого было свободное время и возможность без ущерба для здоровья собственного авто сдернуть с места две с половиной тонны промерзшего напрочь корейского железа, чтобы, протащив сотню метров, выяснить наконец, поедет оно дальше своим ходом или же, подергавшись лишь для приличия, наглухо встанет, дожидаясь комфортной для себя температуры в обновившейся мертвой точке российских координат. И тут, как говорится, пятьдесят на пятьдесят — минус несколько сотен рублей за буксир, плюс возможная металлическая стружка в топливном насосе и забитые форсунки со всеми вытекающими, — классическая формула Мартовского зимнего несчастья. В прошлый раз, к слову, пришлось бросить внедорожник у тещиного дома и добираться до собственного на автобусе, а затем возвращаться за авто через несколько дней, в оттепель.

  Однако, несмотря на все дорогостоящие ремонты, паршивец, в лице прихотливого трехлитрового турбодизельного агрегата с системой подачи топлива «коммон-рейл», сохранил настолько капризный характер, что никаких гарантий стабильной работы в зимний период для него не существовало в принципе. А потому, не питая больше никаких иллюзий и давно смирившись, Март, ни на что уже не рассчитывая и в этот раз, плюнул, предпочтя сразу вернуться в уютное тепло маленькой тещиной квартиры к жене, к сыну да утренним диснеевским мультикам. Домой решено было возвращаться с родственниками супруги, у которых, к счастью, нашлось свободное заднее сиденье.

  За паршивцем Март собирался вернуться когда-нибудь потом, когда спадут морозы, когда вернется на землю весна, когда уйдет раздражение, когда паршивец перестанет наконец быть «паршивцем», устанет капризить, а Март перестанет на него злиться и успеет, быть может, даже немного по нему соскучиться.

  У кого-то в автомобильной жизни случалась любимая «Ласточка», кто-то стервенело материл осточертевшее «ведро с болтами», кто-то просто молча ездил на своем «корыте», «развалюхе» или в «тазу», в жизни Марта заметный след оставил этот паршивец, которого он, временами, ласково называл — «Тараканом».

  Воскресная дорога шумела под колесами уже больше часа, куски прессованной мякоти выбивали в подкрылках барабанную дробь, леса сменялись полями, искрились снега, солнце светило им в спины, а они все так же продолжали монотонно вспарывать заснеженное пространство автотрассы М-1, еще не пройденное спецтехникой, но уже прилично раскатанное длинномерами, внутри тесного отечественного кузова, крейсерская скорость которого не превышала сотню.

  Сто километров в час и заднее сиденье! Для Марта это было непривычно. И вот, они дружно проводили взглядами очертания храма, неожиданно выплывшего из-за косогора, что алел старинным кирпичом в снегах метельных заносов с голубой маковкой на самом верху; храм остался позади, родственница, местная чиновница немалого ранга, жившая, однако, не на самую широкую ногу, повернулась к попутчикам с переднего пассажирского, сделала серьезное, почти торжественное лицо, подчеркнуто-важное, можно даже сказать таинственное, и сообщила слушателям знаменательный по всем признакам факт, а именно — что при церкви этой живет и в ней же служит личность в высшей степени незаурядная, именуется которая в народах «черный монах».

  Родственница, всю жизнь находившаяся при власти или рядом с ней, обладала природной рассудительностью, кругозором и немалыми знаниями в различных областях повседневности, но, главное, она обладала абсолютной в своих знаниях уверенностью (качество важное для политика), что позволяло ей внушать эту уверенность всем внимающим, пусть даже те не особо того желают.

  При всем, как и все обычные люди, родственница могла ошибаться или же пребывать в состоянии хронического заблуждения, что, в общем, не существенно, однако доказать ей это не представлялось возможным в любом случае, в силу того, что из родственницы она очень быстро превращалась обратно в «чиновницу», ставила перед собой глухую административную стену, позволяя отрезвляюще стукнуться о препятствие не более одного-двух (в наилучшем раскладе) профилактических раз, после чего ты либо сам понимал, что бессмысленно, либо до тебя это доносили авторитетно-беспрекословным голосовым нажимом, моментально терявшим покровительственную упругость, становившимся непререкаемым и приобретшим, для верности, холодные металлические оттенки, что так свойственны в современности авторитарной русской демократии постсоветского образца начала конца нового НЭПа.

  Март молча вслушивался в шум колес маленькой пятидверной Нивы, удачно модернизированной американскими партнерами еще в прошлых веках, раздиравшей вольфрамовыми шипами участки снежного полотна, чередующегося с вороненым асфальтом и серыми песчаными пролежнями, пытаясь сообразить, надо ли услышанную информацию как-то комментировать и, если надо, то как?

  Решено было привычно помалкивать, чтобы не ляпнуть лишнего. Но, чтобы рассказчицу из вежливости все-таки поддержать, поскольку все остальные тоже почему-то молчали, Март приправил собственное немногословие одобрительными кивками, изображая некоторую в вопросе осведомленность и отчаянно пытаясь вспомнить, чем же монахи черные — отличаются от монахов иных расцветок, в частности, монахов «белых», раз уж зашел о том нешуточный разговор?

  Не так давно Март что-то читал об этом, поскольку вопрос привлекал его внимание можно сказать с детства, однако делал он это, кажется, в фоновом режиме и теперь никак не мог припомнить что-то конкретное про черных монахов именно, потому как из головы совершенно вылетело.

  К тому же, не очень хотелось Марту начинать в эту минуту дискуссию о том — могут ли монахи (и монахи черные, в частности) являться настоятелями обычных приходских церквей. То есть, могут ли простые монашествующие, не иерархи Церкви, жить и служить вне стен монашеских обителей? В этом Март почему-то тоже не был уверен. А потому продолжал молча кивать, помня о невозможности что-либо родственнице доказать и твердо зная, что после очередного интеллектуального фиаско вновь будет чувствовать себя неловко, как бывало это уже не раз, будет снова чувствовать себя дураком — что (и то уж непреложный факт) не всегда и не всем приятно.

  В задумчивости Март в полном согласии с самим собой снова кивнул, сняв тем нехитрым путем все насущные вопросы монашества, сохранив лицо и всеобщее настроение.

  Родственницу Март уважал искренне, не сомневался Март и в широте ее познаний, не имел также чрезмерной уверенности в себе, а потому вместо уточняющих вопросов, которые могли испортить атмосферу спокойного совместного путешествования, внеся напряжение, на правах гостя (помнящего о своих «правах»), предпочел тихо отсиживаться в своем медвежьем углу не самого просторного отечественного авто, за мощной спиной своей «собеседницы», намереваясь освежить вопрос сразу по приезде домой, добравшись до своего компьютера. Что и осуществил, благополучно прибыв в свою квартиру.

  Сев за монитор, Март нажал несколько быстрых кнопок, сомнения его подтвердились. Выяснилось, что «белое» духовенство — то вовсе и не монахи, но обычные священники, живущие, как и все, с женами и детьми — и детьми часто многочисленными, а потому называть их «монахами» было бы неуместно в принципе, тогда как «черное духовенство» — и есть настоящие монахи, которые в православной традиции являются единственными представителями вида, и зачем было дополнительно окрашивать придорожного монаха в черный цвет — Март так и не понял. «Все равно как молоку добавлять очевидную цветность, называя его "молоком белым", дело пустое», — в некотором недоумении заключил он. «И виноват во всем, видно, Антон Палыч со своим "Черным монахом"», — заключил еще — и успокоился, припомнив, по случаю, что писатель чиновников тоже, кажется, недолюбливал.

  На протяжении последовавшего за тем почти целого десятилетия, принесшего в жизнь Марта немалые перемены, в том числе в семейном его укладе, изредка проезжая мимо мелькавшей в стороне от трассы монашеской обители, Март каждый раз вспоминал бывшую супругу, бывшую родственницу, ставшую за то время еще более «привластной», а с ней вспоминал и черного монаха, таинственным призраком запавшего в его душу, каждый раз испытывая смутное желание храм тот посетить, чтобы познакомиться наконец с необыкновенным тем человеком — и пообщаться.

  И представлялся Марту неизменно одинокий аскет-молитвенник с деревянным крестом, бородою и в клобуке — старец, не древних еще, быть может, лет, но умудренный жизненным опытом, суровый небесный воин, изживший все страсти свои и пороки, оставивший по неизвестным причинам монастырь и проживающий уединенно жизнь свою среди немногочисленной сельской паствы в маленькой смоленской деревне, не позабытой, однако, трудами его, Господом.

  И всегда хотелось Марту познакомиться с этим человеком, поговорить, узнать о духовном подвиге его, о необычайной его жизни (и что сподвигло его к тому?), выяснить что-то необходимое для себя. Что такое это «необходимое» Март тоже представлял смутно, наверное поэтому так до сих пор в храм этот и не заехал. Скажем больше: где-то в сердце своем, в глубине души Март даже немного побаивался этой встречи, неосознанно, но достаточно ощутимо, чтобы продолжать хранить свой маленький и обывательски значимый мир в стороне от извилистой дороги к храму, поскольку казалось Марту в те быстрые минуты, когда проскакивал он поворот на скорости, что в человеке этом он мог бы узнать себя — себя таким, каким мог бы он стать, каким, возможно, стать он был должен, сложись его жизнь немного иначе, вернее, сложись она совсем не так, как складывалась она у него в этой реальности, будь он честен с самим собой, идя по жизни своей «путем сердца» не только в мыслях, но и в своих поступках.

  И вот, вечером, конца августа 2018-го, в минуту, когда на землю опускалась предзакатная тишина, когда огненный эллипс, стремительно скатившийся к западному горизонту, почти касался его своим краем, когда мир обретался в душе, сердце наполнялось покоем, и умолкали даже мысли, пролетев очередной перелесок и выскочив к полю, Март вовремя успел затормозить, вошел в крутой поворот и съехал на узкий извилистый проселок, ведущий к обители.

  Время приближалось к восьми. И, если храм все еще не закрыт, наверняка его закроют не ранее этого часа, веровал он.

  Подъехав почти вплотную ко входу, выйдя из машины, Март встал у дверей храма и принялся с интересом изучать местность вокруг, дожидаясь замешкавшегося в машине отрока. Черные, обитые железом створки были приоткрыты. Слева от подъездной дороги в зарослях гигантского борщевика виднелась заброшенная ферма советских времен, справа от входа, недалеко от крыльца, метрах в пятидесяти, в огороде небольшого частного дома, одиноко стоявшего по соседству, шла оживленная духовная дискуссия. «Впрочем, — подумал Март, — дискуссия эта может быть как проповедью во спасение души, так и разговором о домашних котлетах».

  В маленьком палисаднике беседовали двое. Говоривший был облачен в длинный черный подрясник до земли и желтые полосатые гетры, второй имел облик классического деревенского мужичка, небольшого ростом, в пиджачке и в легком картузе, преклонных, довольно поношенных лет, склонного употреблять и выслушивать. Очевидно, настоятель храма выполнял свои прямые обязанности, окормляя народ. Было похоже, что то — и был тот самый «черный монах», ради которого Март сюда и приехал. Похоже, но не особо, поскольку монах тот был не сказать, что совсем обычный, потому как выглядел он совсем не так, как Март себе это представлял, какими видел монашествующих в кино, на картинках, иконах или в обычной церковной жизни, когда заезжал когда-либо в монастыри на экскурсии. Не соответствовал этот монах Мартовским ожиданиям… Впрочем, черно-желтые полосатые гетры из своего воображения он все-таки вычеркнул.

  Итак, представший взору нечаянных паломников аскет был довольно высок ростом, коротко стрижен, ухожен в бороде, едва скрывавшей его подбородок, неопределенно зрелых (в виду отсутствия явных признаков) лет, внушительный, осанистый и чрезвычайно грузный, каким-то чудом удерживал он пред собой необъятный свой торс, напоминавший, бог рассказчику простит, колокол весьма солидных размеров, с золотым крестом чуть пониже размашисто-богатырских персей. «Такого нечасто встретишь даже в обычной жизни», — подумалось Марту с невольным уважением.

  Зорко посетителей на малой паперти храма приметив, взгляд Марта по-хозяйски перехватив, монах испытующе удерживал его на себе довольно длительное время. От неожиданности Март даже позабыл кивнуть.

  Тоже не изобразив в ответ ничего приветственного, монах равнодушно отвернулся от Марта и продолжил прерванный минуту тому разговор, вновь обратившись к понурому мужичку, который от того еще более загрустил.

  Подоспел Дзен. Семейство вступило под священные своды.

  Храм был необычен не только снаружи. Но если архитектурные особенности русского стиля Март наблюдал не впервые, нередко встречая их в обеих столицах, то внутренний антураж церкви немало его удивил.

  Потолок нижнего, Георгиевского, храма настойчиво отливал синюшной бирюзой, огромным сферическим крестом ниспадая в междурядья оконных проемов, обрамляясь затейливыми рюшечками и занавесками на окнах, воздушными рушниками по окладам икон, расстилаясь дорожками и цветными ковриками по полам, украшаясь несметным количеством искусственных цветов в вазах да всевозможных склянках, расставленных по всем пристенкам, пестря разнообразием других мельчайших затей, создававших ретроградное впечатление, что попал ты не в обычный православный храм, но в домашнюю молельню дореволюционной крестьянской семьи — семьи, однако, по сути своей, контрреволюционной, потому как семьи — зажиточной.

  Войдя в церковь, Март по обыкновению своему хотел было присесть где-нибудь в дальнем, скрытом от глаз углу, посидеть на скамеечке, погрузившись в вековую историю храма, в молитвенную его тишину, исполненную духом времен, памятных дней и святых деяний, остановить внутренний диалог, прочитать молитву, очистить мысли, поразмышлять о высоком, духовном, не думая больше о суетном и мирском, отрешиться… Однако здесь, в этой церкви, — Март осмотрелся по сторонам еще раз, — размышлять о «высоком» было даже как-то не к месту — слишком много к этому храму было приложено души — и душа эта очень любила украшать.

  Марту даже стало душновато в стенах обители, несмотря на прохладу вечера, открытые окна, обилие воздуха и отсутствие других людей в храме. Подобное, представилось ему, можно испытать где-нибудь в южных краях, знойным, засушливым летом в полдень, подъехав в самую жару к чистому горному озеру, чтобы освежиться, раздеться на тенистом берегу, в предвкушении и затаив дыхание нырнуть… И оказаться вдруг в очень горячей воде! Что тогда тебе захочется сделать? Захочется поскорее из воды выбраться! В общем, от ожидаемой Мартом простоты и скромного монашеского аскетизма храм был так же далек, как до ближайшего мегаполиса.

  Лампады мерцали перед образами, удлинялись тени, последние лучи заходящего солнца заглядывали в окна, пронзая невесомую пыль, преломляясь в стеклах, отражаясь в старинных окладах, киотах, в золоченых ризах икон, играя лучистым румянцем на потемневших ликах. Свечей в храме почти не было.

  Осмотревшись, желая разузнать что-нибудь о монахе, в котором Март начинал немало уже сомневаться, в нерешительности он подошел к церковному прилавку, располагавшемуся справа от входа, борясь с желанием храм быстрее покинуть, но, скорее из вежливости, собираясь сперва ознакомиться с представленным на витрине книжным рядом, а затем уже определиться. Однако сразу попал в цепкие руки хозяйки всего этого домашнего уюта, женщины преклонных, как это бывает почти повсеместно, лет, простоватой на вид, в ярком цветастом платке, подбитой мехом телогрейке, с выбившимися из-под платка крашенными кудрями и бородавкой на правой щеке, — не очень подвижной, но очень живой, находившейся в активной фазе своего пенсионного бодрствования. Матушка, судя по всему, от всей души скучала, тоскуя в глуши и страдая от перманентной невостребованности, дожидаясь окончания рабочего дня. Это сразу давало о себе знать со всей очевидностью, как только ты, совершив свой первый шаг по направлению «к ней», поступал тем в полное ее распоряжение.

  Увидев заинтересованность в новых лицах, женщина встрепенулась, вскочив со стула, моментально ожила, как бы приходя в себя после долгой летаргии, и тут же вошла в режим бурной самореализации. И, если попытаться обрисовать событие в общих чертах, выглядело это примерно так.

  Только Март начал изучать выставленные на всеобщее обозрение книжные корешки, чтобы составить для себя общее впечатление о хозяине дома, как делал это всегда в гостях, как к нему приступили с азартом, с блеском в лучистых глазах, с настойчивой навязчивостью в них же, попытавшись предоставить сразу все экскурсионно-информационные услуги, доступные в храме. Чуть не за руку увлекли его под священные своды и повели строго по периметру несущих стен, как это бывает обычно в музеях, чтобы не нарушить ненароком годами сложившихся алгоритмов, не сбиться.

  Но перед тем, в преддверии неожиданного путешествия по святыням, Марту показали несколько небольших фотокарточек, где на фоне иссиня-бездонных потрепанных в глянце небес были запечатлены лазурные купола храма и белесые облака чуть поодаль — и утверждалось, что в облака те воплотились ангелы, несколько лет тому посетившие здешние места. В облачных силуэтах Март должен был распознать очертания антропоморфных неземных созданий с характерными крыльями за спиной. Фотографии имели вид востребованный. Быть может поэтому Марту не удалось разглядеть не только личности легендарных существ, но и само их на снимках присутствие. Внимательно всматривался он в перистые чудеса под истертым временем глянцем, однако вежливо помалкивал, выслушивая в доказательство несомненного ангельского на снимках присутствия достоверную историю о том, как сам Макарский (певец и православный путешественник), посетив те места, снимками проникся. О Макарском Март, конечно, слыхал, слыхал Март и его пение, видел даже несколько телевизионных проектов с участием, а потому в Макарского Март поверил. Но не так, чтобы верить всему остальному, с именем певца связуемому.

  По окончании мистического вступления и демонстрации глянцевых доказательств, и нескольких уточняющих вопросов не в тему, которые Март успел озвучить, его увлекли в ознакомительный экскурс по храму, сообщая о многочисленных реликвиях (привлекавших не только земных существ), об их всеблагой исцеляющей духовной силе, позволявшей избавляться от недугов, физических либо душевных, а также способности помогать в мирских делах — будь то бизнес, быт или даже любовные коллизии. Наличие сверхъестественных сил подтверждалось реальными историями исцелений, исправлений судеб, благоприятных завершений деловых (и не очень) проектов. Универсальность оглашенных святынь подчеркивалась особо.

  — …О здоровье, о удаче, о успехе молимся Великомученику Георгию Победоносцу! — на распев, слегка резонируя в нос, бодрым речитативом, неправильно выговаривая некоторые слова и согласные продолжала возвещать матушка, плотнее запахиваясь в подбитую мехом душегрейку, поправляя платок и выскочившие из-под цветастой ткани кудри, подводя Марта ко второму ряду икон, собираясь, видимо, в долгое путешествие. — …Чтоб дети продвигались по должности, архиерею Божью, святителю Спиридонию Чудотворец молюся… Помолитеся Николаю, Пантелимону Целителю о здоровье, помолитесь Серафим Соровский, чтоб ручшки-ножки не болеть; Святитель Лука, чтоб хорошо прошла операция, удачно прошли роды. Божья Матерь Всех Скорбящих Радость, у этой Божьей Матери у кого бессонница, плохой аппетит молимся. Чтоб не попасть в плохую компанию, чтоб ваши дети не попали в плохую компанию, Божья матерь Троеручица от всех неизлечимых болезней и от рака. А в верху Тихвинская Божья Матерь — этой Божьей Матери молимся особенно благополучной жизни детей, особенно здоровью детей. Эту иконочку ложут деткам под подушечшку, когда болеют детки. Нам эту икону привез кинорежиссер, он ездит в Москва-Минск, евонной прабабушке подарили икону, когда она заканчивала гимназию. Женщина прожила 102 года, семь ейных сыновей прошли весь фронт и ни один из них не был поранен. Один из сыновей рассказал следушчую историю. В Чехословакии они подъехали к костелу, он предложил: давайте зайдем в костел, помолимся, посмотрим, Бог один. С ним согласился только один солдат. Двери костела закрываются… Падает бомба! Все остальные погибают. Спаслись только двое. Я эту историю знала, когда привезли иконы, мне ж рассказали много историй. А в 17-ом году к нам заехала женщина из Житомира, мы с ней разговорились, было одиннадцать часов вечера, женщина далеко ехала. И вот сказываю эту историю: она достает ма-аленькую иконочшку металлическую, пробитую гвоздиком, и говорит: «Вторым солдатом был мой папа! С этой иконой не расстаюсь я теперь. Тихвинская Божья Матерь». И, видно, Сталин сказал, чтоб Тихвинской Божьей Матерью обносили Москву и Ленинград во время блокады, потому что он отлично знал, что этой Божьей Матери молются особенно благополучной жизни детей, особенно о здоровье детей. У человека очшень болела дочечшка, два года она задыхалась, ему сказали: молись Тихвинской Божьей Матери, ты только смотри на Нее, и Она тебе будет по-мо-гать. Тихвинская Божья Матерь… Вот он и стал ездить по храмам искать Тихвинскую Божью Матерь, нашел! Стал молиться, стал читать акафист. В двадцать восемь лет дочка вышла замуж, и ни разу не болела! Подсказали ей в шахту… очень рано, и денег, говорит, хватило на шахту и на дорогу оплатить, вот, дочка родила внука, а я, говорит, акафист Тихвинской Божьей Матери выучил как таблицу ум-но-же-ни-я. Вот так. Казанская и Спаситель, и Николай Угодник обязательно должны быть дома. Казанская — хранительница семьи, домашнего очага, о здоровье, чтоб хорошо видеть, чтоб хорошо слышать, и когда наши дети вступают в брак, родители должны благословлять их Казанской Божьей Матерью. Спаситель на все случаи жизни. Николай Угодник — без него вообшще никак нельзя! Вот. Он скорый помощник во всех наших делах. Вот когда там бура, вью-ю, когда мужик раскричался, когда дети не слухают — всегда надо к Николаю обрашщаться. Так. Божья Матерь Семистрельная. О добывании мира, разрешения конфликтов, о давании любви к ближнему. Божья Матерь Всецарица! От колдовства и рака. Владимирская Божья Матерь от бур, стихий, опасностей, путешественники молются о благополучном путешествии, о укреплении православной веры просим Владимирскую Божью Матерь. Святая Мученица Варвара, чтоб хорошо все было в дороге, о здоровье нашем, о здоровье наших детей, дабы не умереть без причастия молимся Святой Мученице Вар-варе. Людмила, Раиса, Ирина — покровительница. Нина, Галина, Марина и очшень редкая Богородица со слезой — Корсунская Божья Матерь. Такую икону вы не увидите нигде. Икона прославилась особой благодатью, чудесами исцелений, душевных, телесных, благодатных доуш… в скорбях, бедах и болезнях. Здесь молются и просят всё. Здесь молились артисты Макарские, они сочинили про наш храм песню «Церковь при дороге» и клип. Такую икону нигде не увидите, Богородица плачущая за нас грешных. Ефрасинья Полоцкая выкупила икону у греческих монахов. Александра выходила замуж за Александра Невского по благословенью Корсунской Божьей Матерью. Корсунской Божьей Матерью благословляли и Кутузова, когда он шел в бой. Эту икону маленькая девочка вынесла из огня в 30-ые годы, когда жгли иконы храма, родственник продал икону в одну благочестивую семью в Смоленск, но сказал, что икона с этого храма. До двухтысячного года в семье все было хорошо, с двухтысячного года начались неприятности… И тогда они решили возвратить икону в храм. Сюда батюшка весил Иверскую Божью Матерь, она упала. Смоленская Божья Матерь висела наперекосок. А когда повесили Корсунскую Божью Матерь, она прамо вписалась сюда. Здесь молились артисты Макарские, они сочинили про наш храм песню «Церковь при дороге» и клип…

  Рассказывала матушка хорошо и складно, без запинок проговаривая заученное, словно читая писаный по стенам храма видимый только для нее акафист, однако рассчитано было на публику несколько иную, чем та, что присутствовала в этот вечер в храме. Именно «присутствовала», потому что слова отлетали от Марта, словно лущеный горох от деревянной стены, поскольку звучало все это, при иных обстоятельствах познавательное и несомненно для путешественников необходимое, совсем невовремя.

  Дзен видимо затосковал, пребывая от экскурсии не в восторге, большую часть услышанного тоже пропуская мимо ушей, что было явно видно по отсутствующему взгляду и отрешенному выражению его лица, по застывшей в вежливом напряжении позе.

  Март пытался было намеками от матушки избавиться, но и это ни к чему не привело: прозрачных намеков матушка не понимала, неудовольствие в лицах слушателей в своем увлечении определить не могла, и тогда пришлось Марту увеличить экспрессию осторожных своих слов, чтобы несвоевременное настроение не особо довольной публики до матушки все-таки донести, но и это ни к чему положительному в итоге тоже не привело. В удивлении переглядывался он с сыном, начиная, было, по этому поводу шутить… Но матушка упорно продолжала гнуть свое, без устали повторяя заученное, изливаясь на слушателей неудержимо, словно поток горячей воды, вырвавшийся из религиозной трубы под давлением.

  Когда же стало Марту совсем невмоготу, и терпение его закончилось, он описал происходящее прямым текстом, попросив по завершении вынужденного монолога предоставить им наконец «услугу тишины», что стало для матушки новостью неожиданной и неприятной.

  На миг от удивления оцепенев, женщина сразу поникла, видимо на Марта обиделась, но все же оставила посетителей в покое, вернувшись обратно к своему прилавку; экскурсия на том завершилась.

  Уходить из храма сразу было теперь нельзя и пришлось Марту продолжать обход периметра оставшихся церковных стен, рассматривая висящие на них неназванные святыни, однако надолго его теперь уже не хватило: окончательно испортилось все, включая возвышенное настроение. Не хотелось ни ходить по храму, внимательно что-либо в нем изучивая, ни сидеть, притаившись где-нибудь в дальнем углу на скамеечке, не хотелось молчать, созерцая бирюзовый крест, падавший по простенкам на пол со сферического потолка, не хотелось думать о высоком, духовном, кроме, разве, обиженной служки в подбитой мехом телогрейке, крашенных кудрях и с бородавкой на правой щеке.

  Быстро проскочили они безымянные скорбные лики, осуждающе взиравшие на них с затененных стен, и вихрастую голову Иоанна, живописно уложенную в золоченое блюдо иконописцем, и Спасителя на золотом кресте, и спуск в гробницу генерала Ракеева с полированными деревянными перилами… И вернулись туда, откуда путешествие свое получасом тому начали: к церковной лавке. Март извинился.

  Однако заметил, что экскурсионное сопровождение в храме необходимо далеко не всем, приобрел несколько брошюр о монашеской жизни, потому как свечи обычно не покупал и не ставил, тем хозяйку отблагодарив и вернув радушное ее расположение.

  Повеселев, женщина снова расслабилась и разговорилась, на радостях поведав Марту о «хорошей купельке при храме», находившейся в некотором удалении от него, предложив купельку ту незамедлительно посетить и сразу вручив от нее ключи. Однако настрого наказав вернуть ключи обратно и не увозить с собой, как сделал то один «забывчшивый дальнобойшчик», вернувший ключи лишь следующим рейсом, а ключики те единственные — и других таких «болчше нету»!

  Март понял, что ключи те, верно, такие же уникальные, как ангельские облака на потертых глянцевых снимках, принял реликвии с почтением (чтобы снова никого не обидеть), и пообещал не забирать с собой.

  Наконец они выбрались на улицу.

  Сумерки обнимали церковь, взбирались по серым оконным отливам на железные крыши, чернили синие маковки куполов, цеплялись за скаты и водостоки, срываясь, временами, вниз, укрывая дремотной вуалью каменные основания и цветники подле них, и брусчатку, и кирпичную кладку со следами от пуль Великой войны, красными кавернами изъевших побуревший кирпич. Сумерки накрывали церковь, поля, перелески, старые деревянные домишки, разбросанные повсюду огороды, заброшенную ферму напротив под изломанным шифером, советских еще времен, утопавшую в зарослях гигантского борщевика, и медленно сползали вслед за путниками в овраг, прорезанный небольшим, почти пересохшим за лето ручьем, что вытекал из обмельчавшего за дамбой озера. Дзен шагал вслед за отцом, поспешая засветло добраться до купели.

  Спустившись в овраг, они вышли к колодцу и небольшой избушке, в которой была устроена купель. Отворив дверь, осмотрелись. Внутреннее убранство купальни напоминало храм. На полу лежали ковры, кружевные занавеси скрывали единственное окно, рушники свисали с икон, висевших на бревенчатых стенах, однако здесь это было вроде бы даже к месту. Но источник в этом году почти иссяк, дождей было мало, вода в купели застоялась, сильно пахло тиной. Погружаться в этот раствор Марту не очень хотелось, но, пересилив себя, он все-таки окунулся, пропитавшись запахом стоялой воды и прилично озябнув, поскольку вода все же была студеная. Почти бегом бежали они обратно к церкви, спасаясь от несметных полчищ надоедливых комаров, живой вуалью облеплявших им спины, руки, голые ноги. Но теперь Март едва поспевал за сыном, размашисто вышагивающим в горку перед ним в полосатой футболке, сплошь покрытой кровожадным гнусом.

  Добравшись до церкви, наскоро хозяйку поблагодарив, сдав ключи и быстро с ней распрощавшись, вполуха выслушивая ответное, они поспешили покинуть это гостеприимное место, чтобы опять что-нибудь не затянулось.

  — Я с Макарскими не общаюсь! Они общаются с батюшком! — слышалось им вослед бесконечным дребезжащим напутствием. — Ну а я что? Я Бога открыла, свешки продала, рассказала, что знаю — и ладно… Заезжайте! Всегда рада видеть! Всех люблю, всех встречаю как могу, если что не так — извините!..

  Вернувшись в холостяцкий уют своего автомобиля, Март с облегчением выдохнул и взглянул на сына. Тот по обыкновению своему не проронил ни слова, но по лицу его было видно, что, как и отец, он вряд ли когда захочет сюда вернуться, чтобы повторить этот удивительный вечер, так восхитительно начинавшийся с предзакатной тишины и «огненного эллипса, стремительно скатившегося к западному горизонту».

  С монахом Март в тот вечер так и не познакомился, к аскетическому подвигу подвижника прикоснуться не смог, не поговорил. Сказать откровенно, не очень ему уже и хотелось, сказать откровеннее, не хотелось уж вовсе, поскольку успел он матушку о монахе том расспросить, о том — что стоял с мужичком, в рясе, в кресте и полосатых черно-желтых гетрах. Оказалось, что монах тот вовсе и не монах, но обычный священник, который служит при храме «уж многая лет», любит жену свою «и детишчек» — и, вероятно, любит много чего еще.

  О батюшке работница отзывалась уважительно, искренне хвалила его, ценила, главной заслугой считая начало работ по восстановлению росписи верхнего Никольского храма, который в этом году, по случаю, был закрыт на ремонт. Ни о каких других «черных монахах» она не слыхивала, хотя и работала при храме тоже уже «очшен давно».

  «Странно, что родственница так в монахе ошиблась, — думал Март, в сомнении оставляя обитель. — Уж в таких-то вещах должна была разбираться». «Но и на старуху ведь бывает проруха, видно, перепутала», — мысленно прибавил еще, также мысленно перекрестившись.

  В Смоленск они вернулись довольно поздно, порядком уставшие, поездкой несколько разочарованные. По крайней мере, Март. Дзен, как обычно, эмоции свои не проявлял, был непроницаем и сразу ушел к себе.

  Март долго еще не мог уснуть, лежал в темноте, смотрел в потолок, непроницаемый и черный, как бездонная августовская ночь в самом конце лета, вспоминал события последних дней и дня минувшего, путанные дороги Подмосковья, полуденную жару, вечернюю свежесть, звезды и Солнце, хмурую, неприступную Аишу, бессмертных муравьев в зыбучих песках, черных безвестных монахов, ленивых жуков, арбузы с нитратными прожилками, тещину малину, котлеты, купель, стоялую воду с запахом тины… И сон его в эту ночь был не спокоен.

  Спустя неделю они снова укатили в Москву на очередной вегетарианский маркет, случавшийся в столице ежемесячно, чтобы в этот раз точно уже «развеяться». Негативные впечатления от первой поездки за эти дни отпустили Марта, потеряли свежесть, сгладились в памяти неприятные моменты. Он снова начал слушать Аишины песни, смотреть видео с последнего концерта, появившееся в сети, по-прежнему Аишей любуясь и вновь размышляя о призрачной возможности близкого с ней общения, поскольку для дела, задуманного Мартом уже очень давно, нужна была особенная женщина — и Аиша для этой цели подходила почти идеально, являясь, сказать откровенно, единственным кандидатом на эту роль.

  Спустя еще несколько дней размышлений, сомнений, уговоров и раз-уговоров самого себя, несмотря на все внутренние противоречия, разумные доводы и трезвые возражения своего «внутреннего критического», коих, к слову, было немало, Март окончательно понял, что снова должен попытаться войти с Аишей в эпистолярный контакт, вообразив себе следующий план.

  Зная, что Аиша предлагает всем желающим услуги по развитию вокальных данных и постановке сценической речи, а также эксклюзивную услугу «творческой вдохновительницы», Март решился обратиться к певице за профессиональной помощью в осуществлении некоего творческого проекта, зафрахтовав ее на осенний сезон в качестве музы, а заодно, чтобы подкрутить физиологические тумблеры своего голосового аппарата, необходимые для озвучания материала уже имеющегося. Не безвозмездно.

  Посомневавшись ради приличия еще пару несносных дней, последний раз проверив свои желания «на истинность», в самом начале календарной осени, теплым, ласковым, словно юная провинциальная девушка ясным сентябрьским днем, Март, окончательно решившись где-то между тремя двадцатью и тремя двадцатью пятью по полудни, написал Аише еще одно «первое письмо».