В автобусе

В автобусе № 20/б, следовавшем по своему маршруту, стояла атмосфера, по густоте и составу напоминавшая кисель из пота, дешёвого одеколона и невысказанных претензий к мироустройству. Окна запотели от дыхания пассажиров, каждый выдох которых был маленьким актом протеста против скученности и собственного существования. Люди сидели неподвижно, как мешки с костями, уставившись в запотевшие прямоугольники, за которыми мелькали огни вечернего города, похожие на блуждающие души. Гул двигателя был единственной молитвой этого металлического храма.
Внезапно тишину, как тупым ножом, разрезал голос:
— Сумку! Убери! — провозгласила Дамочка Первая. Она сидела, выпрямившись, как гвоздь, вбитый в сиденье. Пальто её было аккуратным до неестественности, шарф повязан с математической точностью, претендующей на элегантность, но достигшей лишь эффекта туго затянутого мешка. Голос её не просил, а констатировал нарушение фундаментального закона Вселенной, согласно которому её ногам должно быть просторно, а сумка должна немедленно испариться. — Она мешает фундаментальному процессу расположения моих ног!
Автобус вздрогнул от коллективного напряжения. Глаза пассажиров, до этого вяло блуждавшие по потолку или собственным коленям, синхронно, как по команде, повернулись в сторону эпицентра нарушения космического равновесия. Напротив Дамочки Первой восседала Дамочка Вторая. Она была облачена в строгость: очки в оправе тоньше паутины, волосы, уложенные с точностью шахматной доски, и на коленях — сумка из натуральной кожи, выглядевшая единственным разумным существом в радиусе пяти метров. В руках у неё была книга. Толстая.
На ультиматум Дамочка Вторая не отреагировала. Совсем. Ни единой мышцей. Лишь её глаз, словно крошечный перископ в океане спокойствия, медленно поднялся над краем книги, осмотрел объект возмущения (Дамочку Первую) с холодным любопытством энтомолога, рассматривающего редкого, но назойливого жука, и так же медленно опустился обратно в текст. Книга поглотила её целиком.
Дамочка Первая остолбенела. Её лицо начало менять цвет с бледного на свекольный. Губы сжались в тонкую, белую от напряжения линию. Она явно приготовилась к Великой Словесной Битве, к размазыванию наглеца по стенкам автобуса логикой и сарказмом. Но её оппонент... просто исчез. Растворился в книге и собственном безразличии. Это молчание было тяжелее стопудовых гирь, брошенных ей на грудь. Все её гневные тирады, отточенные годами практики в очередях, застряли внутри, булькая и шипя, как перегретый чайник, который вот-вот взорвётся, но крышка слишком тугая.
— Сумку! Убрать! Немедленно! Мешает капиллярному движению крови в моих конечностях! — её голос взвизгнул, достигнув частоты, болезненной для ушей и для моральных устоев. Это был уже не ультиматум, а акт отчаяния, попытка пробить броню равнодушия звуковым тараном.
И тогда случилось Невероятное. Дамочка Вторая, не отрывая глаз от книги, не меняя выражения лица (которое, впрочем, и так было лишено выражения), молча, одним пальцем, отодвинула свою сумку на ровно 7 сантиметров в сторону. Ровно настолько, чтобы формально освободить пространство перед ногами Дамочки Первой. Движение было плавным, безэмоциональным, как движение робота-манипулятора. И сразу же взгляд её утонул в книге снова. Словно ничего не произошло. Абсолютно. Ничего.
В автобусе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только рокотом двигателя и тихим всхлипом кого-то на заднем сиденье. Даже муха, до этого бодро гудевшая над потолком автобуса, замерла в воздухе, поражённая. Пассажиры затаили дыхание. Кто-то даже привстал, балансируя на одной ноге, чтобы не пропустить кульминацию. Но кульминации не последовало. Только Ледяное Спокойствие Дамочки Второй, настолько плотное, что им можно было заморозить Финский залив. Это спокойствие действовало на Дамочку Первую, как красная тряпка на быка, но бык, увы, был привязан, а тряпка была сделана из непробиваемого титана равнодушия. Казалось, пар вот-вот пойдёт у неё из ушей.
Она не вынесла. Не вынесла тотального игнорирования своей персоны, этого вакуума внимания. Когда автобус, скрипя и вздыхая, подкатил к следующей остановке, Дамочка Первая вскочила, как пружина. И, демонстрируя принцип действия рычага, резко ткнула локтем в бок своей безмолвной оппонентке.
Тело Дамочки Второй отклонилось ровно на одиннадцать градусов по отношению к вертикали. Ровно настолько, чтобы компенсировать приложенную силу. Ни крика, ни взгляда, ни даже намёка на неудовольствие. Голова её лишь слегка наклонилась, будто она углубилась в особенно сложный абзац о природе внешних воздействий. Физическое воздействие было проигнорировано с той же лёгкостью, что и вербальное.
— Фу! Бездушный предмет! — фыркнула Дамочка Первая, громко цокая каблуками, чей звук напоминал дробь судьбы по крышке гроба, и вывалилась на улицу. Перед тем как скрыться в вечерней мгле, она швырнула в автобус такой ядовитый взгляд, что одно из запотевших окон, казалось, покрылось трещинками. На остановке она замерла, размахивая руками и что-то неистово бормоча в пространство: «…и сумка… и книжка… и равнодушие… это же нарушение… статьи… параграфа… и ноги! Мои ноги! Они требуют пространства! Абсолютного!»
Пассажиры проводили её разочарованными взглядами, кто-то даже ругнулся. Кто-то просто зевнул. Но тут внимание всех, как по волшебству, привлёк другой конец автобуса. У самого входа, словно гриб, выросший из полу, стояла Бабушка в платке, напоминавшем географическую карту неизвестных сражений. Лицо её было красно и исполнено священного гнева.
— Ой, да вы смотрите, куда прете-то?! — завопила она, обращаясь, казалось, ко всему мирозданию, но конкретно — к молодому человеку, который, видимо, нечаянно наступил ей на ногу. — Ногами-то смотрите! Молодёжь! Совсем уважения нет! А водила?! — Она резко перевела гневный взгляд на кабину. — Гонит как угорелый! Торопится, понимаешь! Куда? В могилу? Раньше ездили с достоинством! А теперь — тараканы испуганные! И запах тут! Она шумно втянула носом воздух. — Пахнет… потной неопределённостью и дешёвым будущим! А ещё вы все… все!.. Она сделала паузу для вдоха, достаточного, чтобы озвучить главное обвинение, но энергия иссякла, — я вам точно говорю!
Автобус замер вторично. Даже Дамочка Вторая, эта цитадель безразличия, медленно подняла глаза от книги. Её взгляд, лишённый обычной ледяной глубины, выражал лишь лёгкое научное недоумение, как у исследователя, столкнувшегося с неописанным видом кричащего гриба.
Пассажиры переглядывались. Уголки губ у некоторых предательски дёргались. Кто-то тихо фыркнул в ладонь. Кто-то качал головой, но в глазах читалось: «О, драма! Настоящая!». Все испытывали странное, почти неприличное удовольствие от этого внезапного гротескного монолога, врывавшегося в унылую реальность автобуса № 20/б. Водитель, существо, уже достигшее гармонии автомобильных перевозок, лишь глубже вжался в сиденье и прибавил газу, словно пытаясь убежать от бабушкиного гнева и собственных мыслей о неправильном моргании.
— Вот раньше люди были… — попыталась Бабушка найти второе дыхание, но её голос, теряя мощь, начал тонуть в нарастающем гуле двигателя и шёпоте пассажиров, обсуждавших теперь уже её.
А за запотевшими окнами, как вечные свидетели, мелькали огни города. Автобус, этот металлический ковчег, набитый равнодушием, невнятной агрессией и внезапной поэзией бабушкиных проклятий, кряхтя и подпрыгивая на колдобинах, продолжал свой бесконечный путь по собственному маршруту. На следующей остановке вошла новая пассажирка с огромной авоськой, похожей на раздувшуюся жабу. Она окинула взглядом салон, нашла свободное место рядом с Дамочкой Второй и громко потребовала:
— Подвинься! Авоське дышать надо, там свежая курица!
Книга не дрогнула. Пассажиры замерли. Цикл начался заново. Огни города равнодушно мигали в такт.