В ожидании наступившего

Саша Воробей отложил шприц на журнальный столик; его пальцы дрожали, а в глазах плавали расплывчатые тени. Он погрузил своё исстрадавшееся тело в глубину обитого коричневым бархатом кресла. Кресло было старым, купленным ещё его отцом, и от него веяло временем и пахло кислым запахом страха, сомнений и надежды. Оно стало его убежищем, его тронным залом, где он правил своим крошечным миром, состоящим из пустых бутылок, окурков и пыльных книг. Саша закрыл глаза, ожидая, что вот-вот наступит то самое состояние, ради которого он и решился на этот шаг. Но ничего не происходило.
— Странно… — прошептал он, открывая глаза. — Вот уже прошло несколько минут, а я всё в том же состоянии. Может, свет выключить? Хотя нет, он и так выключен… Тогда что же? Может, музыка? Да! Да! Не хватает музыки!
— Музыка! — воскликнул Саша, и вдруг магнитофон, стоявший в углу комнаты, включился сам. Он замер на мгновение, удивлённый. Магнитофон был старым, купленным на барахолке лет семь назад, и Саша никогда не слышал, чтобы он звучал так чисто и громко. Звуки, которые доносились из динамиков, были странными, почти неземными. Мелодия, которую он никогда раньше не слышал, наполняла комнату. Она была одновременно красивой и пугающей, как будто звала его куда-то далеко, в неизвестность. Из динамиков полилась странная мелодия – не то рок, не то блюз, с хриплым голосом, напевающим что-то о водовозе Грибоедове и Наполеоне.
— Какая странная музыка… — пробормотал Саша, вглядываясь в потолок. — А песни!.. Просто класс!.. Правда, не пойму, при чём тут водовоз Грибоедов и Наполеон? Но всё равно, прекрасно глушить самогон до утра. Но почему я не слышал у себя этой записи раньше? Интересно, что я в себя влил?
Но музыка затягивала, и он не мог оторваться. Мелодия была гипнотической, словно звала его куда-то, обещая что-то важное. Саша почувствовал, как его тело начинает расслабляться, а мысли становятся всё более хаотичными. Он вспомнил, как познакомился с теми парнями в подворотне. Они были странные – один в кожаном пальто, другой в кепке, которая явно была ему велика. Потом было много вина. Они смеялись, говорили что-то о «новом кайфе», о том, что «это» действует сразу и безотказно. Саша, уже изрядно выпивший, согласился, не раздумывая. На всякий случай новые приятели оставили телефон: скорой помощи. Теперь он сидел здесь, в своей квартире, и ждал обещанного «кайфа». Но до сих пор никакого наслаждения он не ощущал. Только странное чувство, будто его тело стало легче, а мысли – быстрее.
— Может, я что-то сделал не так? — подумал он вслух. — Или это всё-таки подействует позже? Правда, летать хочется, — пробормотал Саша, глядя на окно. — Хотя, летать мне хотелось всегда. Может, разбить окно и попробовать? А вдруг полечу? Нет, попозже полечу. А сейчас нужно этим замечательным ребятам позвонить.
Он потянулся к телефону, который стоял на столе рядом с пустой бутылкой вина. На клочке бумаги были написаны цифры. Саша набрал их, ожидая услышать голос скорой помощи, но вместо этого в трубке раздался хриплый смех и крики.
— Алло! Скорая? Ежа можно? — крикнул Саша, пытаясь перекрыть шум.
— Да пошёл бы ты!!! — ответил пьяный голос, и трубку бросили.
Саша замер, прислушиваясь. В трубке слышались обрывки разговоров, смех; кто-то пел под гитару. Вдруг раздался крик:
— Дуремар, на вызов – старушка при смерти! На обратном пути вина купи! Алло! Скорая слушает!
— Мне Чижика, пожалуйста! — закричал Саша, чувствуя, как его охватывает странное возбуждение. — Чижика! Чижика!
— Да пошёл бы ты!.. — снова раздался голос, и связь прервалась.
Саша опустил трубку и задумался. Кто все эти люди? Ёж, Дуремар, Чижик… Имена казались знакомыми, но он не мог вспомнить, откуда. В голове всплыли обрывки воспоминаний: детство, книги, которые он читал, мультфильмы, которые смотрел.
— Странно, куда я попал? В сказку, что ли? Ну, Ёжик в тумане и Чижик-Пыжик, это понятно, они из народа вышли, а Дуремар? Дуремар — это имя я где-то уже слышал. Ах, да: «о пчёлках поёт пчеловод, о рыбках поёт рыболов, а я о пиявках пою…» Конечно же, как это я сразу не вспомнил – «Приключения Тортиллы!» Тортилла, его любимая пиявка, сейчас при смерти, вот он и поехал к ней. Да уж, ну и сказочка!..
— Классно я их вычислил. Вспомнил, — я же укололся. Плохо, кайф я так и не получил. А говорят, наркотики вредны. Как они могут быть вредны, если со мной ничего не происходит? А может, наркотики на меня не действуют?
— Я понял, — прошептал он. — Я — гений. Мне подвластно всё. Я выше любого Цезаря, Македонского, даже этих — Стёпки Грибоедова с Наполеоном. Я смогу глушить самогон три дня, колоть морфий и героин, курить гашиш и марихуану, нюхать клей и кокаин, глотать транквилизаторы и шпаги, и со мной ничего не случится. Все вокруг — сволочи, плавающие в дерьме. Один я — гений, парящий над всем и всеми. Нет, я — не гений, выше: я — Бог! Настал Судный день, и мне пора лететь на суд. Главное — оторваться от земли, а мне это доступно.
Он рассмеялся, но смех его звучал неестественно, почти истерично. Его сознание начало уплывать. Он встал, шатаясь, и подошёл к окну. За окном был ночной город, освещённый тусклыми фонарями. Где-то вдалеке горели окна, но здесь, на восьмом этаже, он был один.
Саша распахнул окно. Холодный ветер ударил ему в лицо, но он его почти не чувствовал. Где-то этажом выше выключили Башлачёва, и заиграла «Гражданская оборона». Летов пел про суицид, и его голос, хриплый и надрывный, сливался с шумом ветра.
Саша посмотрел вниз. Земля казалась такой далёкой, почти нереальной. Он почувствовал, как его охватывает странное чувство свободы. Он был уверен, что сейчас взлетит, что гравитация больше не имеет над ним власти. Он был Богом, а Бог не подчиняется законам физики.
— Лети, — прошептал он себе. — Лети, Саша. Ты можешь.
Последнее, что он услышал, был голос Летова, доносившийся из окна этажом выше:
— «И я упаду, и я умру, и я не встану больше никогда…»
Перед ним был весь его мир… Земля, на которой был только один Бог, – это он, Саша Воробей… И мир принадлежит только ему… И он летит к своим заблудшим овцам… Он сделал шаг вперёд…