Последний ход перед одуванчиками

Зал пах школой: воском, старыми книгами и чьим-то забытым яблоком. Финал областного чемпионата по шахматам. Все эти взрослые дяди в пиджаках смотрели на меня, как на собаку, которая вдруг заговорила. А я просто видела клетки. И фигуры. И как всё это движется, даже когда не движется. Это проклятие, честное слово.

Ираида Юрьевна, моя завуч, сидела в первом ряду. Она вся была как натянутая струна, и до меня долетали её духи «Белая лилия». Она мне говорила: «Лиза, ты представляешь честь школы». Правда? Словно я транспарант на параде. А мне просто нравилось, как конь ходит буквой «Г». Это красиво. И одиноко.

Противник у меня был — Борис Кремер, аспирант политеха. У него прыщ на щеке цвёл малиновым цветом, и он все время потел. Страшно потел. Он играл, как читают учебник — правильно, скучно и смертельно предсказуемо. Я поставила ему мат в семнадцать ходов после королевской вилки конём. Когда я взяла его ферзя, он аж подпрыгнул. Взрослые зааплодировали вежливо, будто на концерте чужих детей. Фальшиво, знаете ли.

А потом был папа. Он стоял сзади всех, прислонившись к косяку двери. Не аплодировал. Он смотрел на меня таким взглядом… будто я сделала что-то неприличное. Будто я не выиграла, а прочитала его дневник вслух. Он ненавидел, когда я выигрываю у мужчин. Особенно у взрослых. Он сам играл со мной только до девяти лет, а потом сказал: «Ты слишком серьёзно относишься, Лиза. Это же игра». И всё. Больше ни одной партии.

Он подошёл, похлопал меня по плечу. Рука тяжёлая.

— Молодец, — сказал он. И добавил, глядя куда-то мимо: — Теперь хоть замуж будет легче выйти с таким достижением.

Это был его ход. Короткая рокировка в сторону пошлости. Всегда так.

И была Лена. Моя старшая сестра. Она не пришла на турнир. Ждала меня дома, на кухне. Сидела, закутавшись в старый клетчатый плед, и разбирала мою шахматную задачу из журнала. Не для того, чтобы решить. А просто переставляла фигурки. Беспорядочно. Ей было восемнадцать, и у неё были глаза человека, который только что сошел с поезда, а вокруг — незнакомая станция. Она отчислилась из колледжа полиции. Говорит, что там слишком по-настоящему.

Я вошла, бросила свой маленький покосившийся кубок на стол. Он загремел.

— Выиграла? – спросила Лена, не обернувшись.
— Угу.
— И что почувствовала?
— Ничего. Боря Кремер вонял как мокрый пёс.

Она слабо улыбнулась. Потом ткнула пальцем в моего чёрного короля.

— Он же в ловушке. Совсем. Зачем он туда полез?
— Это жертва. Чтобы связать белых. Чтобы потом… — я замолчала. Объяснять бессмысленно.
— Чтобы потом проиграть красивее? — закончила она. Её голос был тихим и родным. Мы всегда дружили.

Она встала, подошла к окну. На улице смеркалось.

— Папа звонил. Говорит, гордится тобой. Сказал, ты «вундеркинд». — Она произнесла это слово, будто оно было липким.
— Он врал.
— Я знаю. — Она повернулась. Её лицо было в тени. — Знаешь, что он мне сказал, когда я бросила учёбу? Что я сошла с дистанции. Как будто жизнь это гонка, а я просто свернула на обочину, чтобы посмотреть на одуванчики. И знаешь, он, кажется, прав. Но с одуванчиками лучше.

Я смотрела на неё, на свою сестру, которая всегда знала названия всех птиц и могла плакать, читая стихи. И которая теперь была похожа на пешку, которую двинули не в ту сторону. Заблудившуюся.

Я подошла к доске, смахнула все фигуры в коробку ладонью. Дерево глухо застучало.
— Надоело, — сказала я. Просто надоело.
— Что надоело?
— Всё. Эндшпили. Цугцванги. Вечные комбинации. Они все кончаются либо матом, либо патом. А я хочу, чтобы что-то кончилось ничьей. Просто тишиной. Чтобы никто не победил.

Лена накинула мне на плечи угол пледа.
— Тогда пойдём, — сказала она. — Я покажу тебе, где в парке совы селятся. Они не играют в шахматы. Они просто смотрят. Это лучше.

Мы вышли. Я оставила кубок на кухонном столе. Пусть стоит. Папа, наверное, определит его на полку в гостиной, чтобы показывать гостям. Пусть. А я, кажется, сыграла свою последнюю партию. Взрослые могут оставить себе свои клетки и правила. Мне они вдруг показались ужасно тесными. Как коробка с шахматами.