Коля и Толя

Встречались они по средам выпить пива и поговорить за жисть. Место было выбрано тщательно: задний угол самого шумного пивного бара «У Георгия », где грохот посуды и крики «Кто последний в очереди за колбасой?!» надёжно заглушали любой разговор. — Ну что, — крякнул Толя, отставляя пустую кружку, — как атомы там у тебя в пароварке пляшут? Коля, осторожно оглядевшись, наклонился через липкий  столик. — Пляшут ещё как, — прошептал он. — Но тише, ради всего святого. Помни главное правило!

Правило было одно, железное и появившееся после Великого Инцидента с Рассуждением о Сути Блинов. Тогда они, позволив себе задуматься, является ли блин материей или идеей, довели повариху тётю Глашу до белого каления. Она, зажав снятую с плиты сковородку как щит, кричала, что если они не замолчат, то она им докажет материальность этой самой сковородки на их же лбах. С тех пор — только футбол, погода и пенсия.

Но сегодня что-то пошло не так. Может, виновато было третье пиво, а может — пролетавшая за окном странная пушистая облачина, напомнившая Коле бороду Льва Толстого.

 — А ведь если подумать, — неосторожно начал он, глядя на облако, — что такое, скажем, природа сознания? Толе стало плохо. Он схватился за живот. — Коля, не надо! У меня сейчас изжога от онтологического кризиса начнётся! Давай лучше про крышечки. — Нет, погоди, — Коля уже загорелся. — Вот смотри. Сознание. Оно круглое? Или овальное? Если его потрогать, оно мылкое? Толя закрыл глаза, пытаясь вернуться к безопасной почве. — Может, оно как холодец… студенистое… Или в защитном чехле?

Первые признаки беды заметил дядя Сидор у дартса. Он как раз прицеливался, высунув язык от усердия, когда услышал слова «мылкое» и «чехлы». — Какие ещё чехлы для сознания? — пробормотал он, не оборачиваясь. Дротик сорвался и воткнулся в стену рядом с табличкой «Не ругаться. Штраф 50 рублей.». За соседним столом бабушка Люда, та самая, которая носила пельмени, замерла с половником в воздухе. — Милок, — осторожно спросила она в направлении двух метафизиков, — а это вы сейчас про чехлы для телефонов или… — она понизила голос до шёпота, — …про те самые чехлы?

Компания молодых айтишников у розетки сначала оживилась. — О, философия пошла, — хмыкнул один. — Ща будет про симуляцию и симулякры. Но когда прозвучало «студенистое», они переглянулись между собой, синхронно сняли наушники и как по команде сделали вид, что срочно нужно проверить зарядку.

Даже кот Васька, до этого равнодушно вылизывавший лапу со сметаной на холодильнике, прекратил умываться. Он медленно повернул голову в сторону Коли и Толи и прижал уши — как животное, которое инстинктивно чувствует надвигающееся нарушение когнитивных законов.

В этот момент к их столику подошёл Георгий, хозяин заведения, с лицом человека, нюхающего тухлую селёдку. — Парни, я вас умоляю, — сказал он тихо, но твёрдо. — У меня тут народ простой. Они пришли пиво попить и дартс кидать. А вы тут… — он с отвращением махнул рукой в сторону их стола, — «студенистое, мылкое». У меня у самого в ушах засвербело от вашего. Прекращайте!

Но было поздно. Семя экзистенциальной рефлексии уже было посеяно в плодородную почву Толиного похмелья. — Если сознание мылкое, — шептал Толя плетущимся языком, уже забыв про угрозу Георгия, — то как оно в башке держится? На липучках? Или на застёжках-молниях? — А если чехол, — подхватил Коля, — то что будет, если молнию заест? Сознание наполовину вывалится и будет шаркать по полу? «Ой, извините, моё самосознание тут немного выскочило…» - прыснул он от очередного приступа.

— Я же говорил, — прошептал кто-то у стойки, — не надо было им третье пиво брать. — Да это не пиво, — мрачно ответил другой. — Это… слова у них концептуальные.

Один мужчина в камуфляже резко встал. — Всё, — сказал он, надевая куртку. — Я в этом участвовал уже в девяносто восьмом. Второй раз не поведусь. И, перекрестившись на автомат с закусками, вышел.

Они хихикнули, но смех был нервным. Воздух вокруг их столика сгустился и начал мерцать, как над мокрым асфальтом в жару. И тут случилось непоправимое. Коля, пытаясь представить сознание на липучках, невольно спросил: — А если субъективная реальность — это просто очень длинная личная прямая, которую невозможно представить, потому что у нас глаза круглые?

Над их головами с треснувшим хлопком перегорела лампочка. Толя в ужасе схватился за лысеющую голову с остатками курчавых волос. — Прекрати! Ты сейчас когнитивный диссонанс в баре вызовешь! У Георгия и так недавно санстанция была!

Но Колю уже понесло. — А диссонанс возможен? Если представить, что доминирующий нарратив…

Они не заметили, как вокруг них воцарилась мёртвая тишина. Весь бар — и бабушка Люда с подносом пельменей, и дядька Сидор, застрявший на полпути к дартсу, и айтишники с бесполезными зарядками, и даже кот Васька — смотрели на них одним сплошным, немым, полным священного ужаса взглядом. Потому что над столиком Коли и Вовы зависло НЕЧТО. Небольшое, размером с пончик, фиолетовое и слегка прозрачное. Оно тихо пульсировало и издавало едва слышный звук, похожий на вопрос «Зачем?», заданный на забытом языке. Это была материализовавшаяся Высокая Материя. Родившаяся из смеси пива, страха перед тётей Глашей и вопроса о мылкости сознания и студенистом холодце.

Георгий медленно поднял руку с мозолистыми ладонями и показал пальцем сначала на фиолетовый пончик, парящий в воздухе, потом на них.
— Вон, — сказал он хрипло. — Немедленно. И… этого фиолетового… заберите с собой. Коля и Толя, побледневшие, схватили со стола салфетки, судорожно накрыли ими пульсирующую Высокую Материю (она пискнула от обиды) и, прижимая этот свёрток к груди, попятились к выходу, спотыкаясь о немые взгляды посетителей. Выскочили на улицу. Фиолетовый пончик в салфетках начал понемногу таять, как мороженое, оставляя на руках Толи лишь липкое, философское пятно.

— Видишь? — сдавленно сказал Коля. — Видишь, к чему это приводит? — Вижу, — прошептал Толя. — Дал маху. Надо было сказать, что природа сознания квадратная. Квадратное никого не смущает.

Они молча побрели прочь от бара, крепко зажав в карманах руки, чтобы те больше не выскальзывали в высокие материи. А сзади, из дверей «У Георгия», ещё долго доносился сдавленный плач и крики: — Кто будет есть пельмени, над которыми висела абстракция?! Они теперь непознаваемые! Или кажущиеся непознаваемыми! Скорее убирайте их по добру по здорову!