Про Тоську. глава 2. Роза вуду. ч. 9

***

Утром Тоська стала собирать сумку. Аккуратно сложила бархатное платье, так и не выполнившее миссию усиления приворота. Золотое Аи, наверное, надежнее! Так ведь и шампанское вчера тоже пили! И что? Не помогло! Надежнее самогонки ничего нет! «Я послал тебе черную розу в бокале самогона...» – засмеялась она, вспомнив свои деревенские фантазии. Видно, не с Сашей космическая связь была! А уши его горели «ярким пламенем», потому что «золотая рыбка» Лилька его вспоминала. С «пучеглазым телескопом» Антоном Львовичем только о бывшем возлюбленном и думать!
Да и сам приворот не подействовал! Тоська поискала розу… В сумке ее не было. Проверила платье. Там – тоже нет.
«Объект» любви оказался призраком. А что такое призрак? Как сказал «бедный, выбившийся из крепостных» писатель Евграфыч? Он сказал, что призрак – это такая форма жизни, которая силится заключить в себе нечто существенное, жизненное, трепещущее, а в действительности заключает лишь пустоту. Пустоту! Вот в эту пустоту роза и канула… Не судьба! Или судьба?
Тоська оделась. Прислушалась. Показалось, что кто-то говорит. Вышла в коридор.
Сидя за столиком, Нина разговаривала по телефону. Увидела Тоську, замахала ей рукой и протянула трубку: «Это – Марина. Что-то важное...»
– Алло...
– Привет! – послышался возбужденный голос Марины. – Ты что, до сих пор у них? Что, и ночуешь у них?
– А где же еще? Ты же меня прогнала.
– Так я и знала, что ты обиделась! Я же тебе все объяснила!
– Ну не обиделась, не обиделась. Ты чего звонишь-то?
– Слушай, у меня к тебе одно дело. Кон-фен-ден…цен... Черт… В общем, секретное дело! Ты ко мне можешь сейчас приехать? Срочно.
– У меня больше дел нет, как к тебе ездить! – сухо сказала Тоська.
– Тоня! – закричала Марина. – Тоня! Я умоляю. Это для меня вопрос жизни и смерти! Я тебя очень, очень прошу, как подругу. Мне больше некого просить! Ну Тонечка-а-а! – чуть не плакала она.
– Ладно, приеду, – сдалась Тоська.
– Ой, Тонечка, спасибо тебе! Ты – настоящая подруга! Только – побыстрее, ладно? Вопрос жизни и смерти! Тоня!!!
– Ладно. Сейчас оденусь и поеду к тебе. Кофе-то напоишь?
– Все, что захочешь! Тоня! Жду!!!
Нина вышла в прихожую с большой спортивной сумкой и клюшкой, напоминающей перевернутую трость с закругленной ручкой.
– Тоня, я на тренировку убегаю. Уже опаздываю. Так что завтракайте без меня.
– А есть кто дома?
– Нет. Мама – в театре. А Саша куда-то ушел.
– Нина, я тоже должна уйти. Меня Марина просила срочно приехать к ней. А потом у меня самолет в Балабинск. Жаль, что не смогла попрощаться с Ириной Николаевной и Сашей. Вы им передайте от меня, что я их буду с теплотой вспоминать и помнить! Как и вас, Нина. Спасибо за гостеприимство!
Они обнялись. И Тоська ушла.

Возбужденная Марина открыла дверь.
– Как хорошо, что ты приехала, – как-то сразу успокоившись, совершенно искренне сказала она. – Проходи. Иди на кухню. Я тебя покормлю.
На кухне стол был уставлен тарелками.
– Остатки с барского стола?
– Не вредничай. Садись. Ешь. Вот кофе.
Марина уселась напротив. Закурила. Взглянула на Тоську с любопытством. – Ну и как, понравилось тебе у них? Что интересного было?
– Понравилось. Все было интересно.
– Ну, например... Ты ешь, ешь...
– Я ем. Ну, например, приходил профессор, который со мной разговаривал о творчестве Солженицина. И для убедительности приврала: – Часа два.
Марина засмеялась.
– А что это тебя так рассмешило? – обиделась Тоська.
– Ну в то, что профессор мог прийти, я могу поверить. К ним профессора ходят. Но то, что профессор с тобой, с дурой, разговаривал о Солженицине два часа! Тонь, без обиды. Вспомни, как мы его проходили в институте. Так что извини. Не верю.
– Тоже мне Станиславский! Это ты проходила... мимо. А я его читала. И профессор со мной разговаривал! Ну, не два часа... У меня свидетели есть. Можешь у Нины спросить!
– А у Саши? Могу спросить? – лукаво улыбнулась Марина. – Как он тебе? Понравился? Лилька до сих пор переживает! Хотя и называет его... Знаешь как?.. Облако в штанах! – засмеялась Марина, но тут же посерьезнела:
– Тонь, ты помнишь Антона Львовича? На Новый год… У нас...
– Пучеглазого телескопа?
– Ну зачем ты так? –  укоризненно покачала головой Марина и вышла. Вернулась, положила на стол сложенный лист бумаги.
–  Что это?
– Это – его номер телефона! Он просил передать тебе! Ты тогда уехала с Нинкой, а он о тебе расспрашивал! Но я ему телефон Нинкин не дала!
– И зачем звонить?
– А ты не понимаешь? Глаз на тебя положил!
– А Лилька?
– Ее побоку! Не впервой! – с какой-то радостью говорила Марина и внимательно смотрела на Тоську. – Звони! Если согласишься – считай, счастливый билет вытянула! Всё сделает! И из деревни заберет, и здесь обеспечит! Повезло тебе! Звони! Не упускай свой шанс!
– Зачем меня из деревни забирать? Мне там нравится. Какой шанс?.. – не выдержав, разозлилась Тоська. – Марин, ты меня для этого сюда звала? Это и есть вопрос жизни и смерти?
– Дура ты, всё-таки! Подумай! – она подвинула ей бумагу. Тоська, не трогая ее, выжидающе смотрела на Марину.
– Эх ты! – с сожалением усмехнулась та. – А звала я тебя не за этим. Вернее, не только за этим, – она пять посерьезнела. – Ты когда-нибудь врала?
– Ну, приходилось.
– А можешь еще соврать? Ради меня?
– Смотря что. Ты объясни толком.
– Ну, в общем, помнишь, когда ты ушла с Ниной, я тебе говорила, что мы на дачу едем?
– Помню. И про Гундяевых помню. Ну и что?
– Тонь, я тебе соврала. Ни на какую дачу мы не ехали. И Гундяевы тоже не оставались ночевать.
– А Генрих Осипович где был?
– Вот. В самую точку. Его не было. Он был со своими друзьями. Есть у них место такое… охотничья заимка... Там охота, баня, покер. Свои дела. Секреты… Но там без женщин.
– Можешь дальше не рассказывать. Кому соврать, я поняла. Что соврать-то? И кто он, твой адюльтерщик? Толстолобик с залысинами, который ничего достать не может?
– Ну, Тонь, зачем ты так! Сеня же не виноват, что он инженер! Между прочим, он может на своей ЭВМ распечатать портрет Джоконды! Программу составил, в машину заложил – и готово! Он уже всем распечатал. Тебе не надо? Сеня сделает! В деревне на стенку в избе повесишь!
– Обойдусь. У меня в деревне оригинал висит!
– Ну да! – ахнула Марина.
– Шучу! Ты бы уж лучше с этим разноцветным петушком роман закрутила. Он бы тебя в цирк водил. Или в кино.
– С Жоркой? Я тебя умоляю! Тоня, поверь, у меня это было в первый раз! А сушеная стерлядь Дрисина всё Генриху разболтала. Когда только успела и как? Ума не приложу! Он позвонил. А я сказала, что это ты у меня ночевала. Генрих не верит. Говорит, что я придумала. Тонь, скажи ему, что это ты ночевала. Соври!
И подольстилась:
– Ты же артистка!
– Когда врать-то надо? У меня самолет.
– Успеешь! Он скоро будет. Звонил. Короче. Ты у меня с того вечера и до сих пор – безвылазно! Стой на этом до конца!
И тут же раздался звонок.
– Успели! – Марина сжала кулаки и потрясла ими. – Тонечка, не подведи! Я в тебя верю!
Она выскочила в коридор и тут же вернулась: «А похож он не на рыбу, а – на индюка!» Состроила смешную гримасу, вытянув подбородок вниз, и побежала открывать. Вскоре раздались голоса: возбужденный, угодливый – Марины и недовольный, строгий – Генриха Осиповича.
Тоська взяла со стола сложенный лист бумаги, развернула… Номер телефона. «Жду звонка! Антон Л.» Почерк прямой, твердый… «Если соглашусь, кем я стану? Любовницей? Нет. По-другому… Содержанкой! У этого всемогущего пучеглазого телескопа! Бр-р-р...» Она положила записку на стол, отодвинула от себя и стала настраивать себя на вранье.
Марина заглянула на кухню, сделала страшные глаза, выразительно двумя руками взяла себя за горло и громким, неестественным голосом сказала: «Тоня, наконец-то мы не одни! Муж Генрих Осипович приехал!» Тоська хмыкнула: показалось, что Марина сказала во множественном числе: «приехали»! И подала реплику тоном светской дамы: «Я очень рада. Познакомь же нас, наконец!»

Генрих Осипович сидел, раскинувшись, в кресле. Это был человек, про которого говорят: он сделал себя сам! Да, сам. Никто ему не помогал. В институте он учился серьезно. Все бегали по танцулькам и свиданиям, а он с энтузиазмом занимался общественной работой. Это замечали, его продвигали выше. В этом было что-то правильное. И в дальнейшем его целеустремленность не уходила в никуда, а материализовалась в высокие должности, хорошие зарплаты. И это ему нравилось. Когда понадобилось, он женился на засидевшейся в невестах дочери своего начальника.
И дальше усилия его нужны были только для сохранения спокойной семейной жизни. О его карьере заботился тесть. Жена была умна, преподавала французский язык в институте. Говорить дома им было не о чем. Как женщина она его не волновала. Любви и игры в их отношениях не было. Его это стало раздражать. Когда во время очередного раздражения, он высказал все это ей, она спокойно выслушала, не перебивая, и так же спокойно сказала: «Тю ля вулю, Жорж Данден!» И пошла на кухню ставить чайник. Он запомнил эти смешные французские слова, которыми был подведен итог их совместной жизни. Они не стали ничего менять в ней. Детей у них не было. Потом жена заболела. Ничего не задерживало ее на этом свете. И она умерла.
Женитьба на молодой Марине, казалось, даст ему то, что он не разрешал себе в молодости: беззаботную радость, возможность совершать маленькие глупости, легкомысленные поступки. Ему казалось, что с ней он проживет свою вторую молодость так, как должно жить молодому, и с женой, носящей имя девушки, которая ему очень нравилась в юности и которой он предпочел то, что имеет сейчас. Наверстает, как говорят, упущенное. Обманет судьбу.
Генрих Осипович часто вспоминал ту, далекую, Марину. В такие моменты он чувствовал себя молодым, и если бы было возможно всё вернуть назад, то точкой отсчета, от которой он хотел бы повторить жизнь по-другому, был бы тот осенний вечер в колхозе, где они студентами собирали картошку.
Вечером в клубе были танцы. И она пригласила Генриха на танец. Он до сих пор чувствовал шероховатую кожу ее обветренных рук и видел прямой пробор волос для двух косичек. Волосы были не гладко зачесаны, а пушились. Было шумно. Разговаривая, он наклонялся к ее уху. Ее волосы касались его щеки, и от них пахло осенними листьями и дождем.
Обмануть судьбу не получилось. Нынешняя молодая Марина видела в нем старика и вела себя с ним, как его ровесница. Молодые прелести скоро пресытили его. И не его одного. А другого капитала у нее не было. Не было ничего за душой! Его ждала старость, хоть и очень хорошо обеспеченная – он всё сделал для этого, – но с чужим человеком. Тю ля вулю…
Тоська поздоровалась. Посмотрела на Генриха Осиповича. Вылитый индюк. У Марины – тоже глаз-алмаз.
– Здравствуй, здравствуй... Тоня, кажется? Марина говорила, что ты в деревне работаешь? Ну и как там? Справляешься?
– Справляюсь.
– Марина сказала, что ты у нас жила эти дни... Что тебе ночевать было негде...
– Да. Извините, так получилось.
– Ну и чем вы здесь занимались?
– На выставку ледяных скульптур ходили.
– И что там было интересного?
Тоська перечислила всё увиденное подробно, как на уроке.
– И что, все эти дни одни были?
– Одни. Нам с Мариной и одним интересно. Столько воспоминаний! Столько рассказов! Мы так давно не виделись! – как можно задушевней говорила она. – А сегодня я улетаю. И Марина очень обрадовалась, что вы вернулись! Она очень без вас скучала. Много рассказывала о вас...
«Господи, что я несу? – испугалась Тоська. Взглянула на него. Генрих Осипович сидел, покачивая головой, и внимательно смотрел на нее. Так смотрел в кино «Адьютант его превосходительства» начальник контрразведки полковник Щукин. А кто этот Генрих Осипович? Интересно, где он работает? Он же всё знает!
Ей показалось, что он сейчас встанет и строго, как в детстве надменная учительница Анна Георгиевна, спросит: «Кто тебя, Тоня, врать научил?»
И Тоська не сможет стоять до конца, как просила Марина. Ей станет стыдно, и она уйдет. Она посмотрела на Марину. Та слушала ее скромно, немного растерянно, улыбаясь, переводя взгляд то на мужа, то на нее. Так на учителей смотрят матери двоечников, когда их детей вдруг начинают хвалить.
– Ну и что же ты замолчала? Что она рассказывала тебе обо мне? – строго спросил полковник Щукин.
«Нет, Щукин не стал бы тыкать. У него воспитание. А этот, видно, привык с подчиненными так вести... Сказать ему, чтобы не тыкал? Не на работе!» – пронеслось в мыслях Тоськи. Но, ради Марины, она вежливо ответила:
– Вы знаете, ничего интересного... И, увидев взметнувшиеся брови и удивленный взгляд индюка, поспешила закруглиться.
– Большое спасибо за ваш гостеприимный дом, – второй раз за сегодня произнесла Тоська. – Я здесь хорошо отдохнула и с новыми силами еду на работу на селе!
Спектакль закончен. Аплодисментов не было.
– Ну, мне пора!
– Tu l’as voulu, Georges Dandin! – усмехнулся Генрих Осипович.
Потом поднял руку в прощальном жесте: «Успехов в работе!»

В прихожей Марина обняла Тоську и жарко прошептала ей в ухо: «Спасибо! Ты меня спасла!» Сказала опять очень искренне, от души. Отстранилась, потом снова припала к уху: «Какой-то он странный сегодня. Ты поняла, что он там сказал про тю-ля-лю-ля... по-ненашему?»
– Он сказал по-французски: «Ты этого хотел, Жорж Данден», – прошептала Тоська в подставленное ухо.
– А кто этот Жорж? – испугалась Марина.
– Твой муж! Книжки надо читать! – шепнула Тоська и спросила: – А где он работает?
– В органах! – в ухо ей прошелестела Марина, отстранилась от нее и значительно покивала головой.
«Ох, и дура же ты, Шершнева! И я – тоже... Нашли, кому врать...» – подумала Тоська. Но сказала другое, шепотом, искренне и от души:
– Он у тебя, может быть, и индюк, но не дурак! Так что держись! Еще не вечер!