Послание из Бездны

Из рукописи, найденной в герметичном цилиндре неизвестного сплава на побережье Земли Королевы Мод, датированной, судя по астрономическим наблюдениям автора, концом эры человека.

"Я пишу эти строки с тяжелым сердцем, ибо знание, которое я обрел, есть яд, способный разъесть рассудок любого, кто осмелится заглянуть за завесу обыденности. Мое имя — Артур Уилмс, в прошлом — профессор геологии Мискатоникского университета, ныне же — пленник тьмы, древнее которой нет во вселенной. Судьба, или, вернее сказать, злой рок, привела меня в июле 1909 года в порт Дурбан, где я, движимый роковым стечением обстоятельств, поднялся на борт парохода «Варата», судна, чье имя теперь должно произноситься лишь шепотом в самых мрачных легендах морского фольклора.

«Варата» была левиафаном своего времени, гордостью компании «Blue Anchor Line», созданным для перевозки грузов и эмигрантов между Лондоном и Австралией. Однако для меня, привыкшего видеть скрытую структуру вещей, она с первого взгляда предстала не триумфом инженерии, а воплощенной аномалией. Еще стоя на причале и наблюдая за ее темным, массивным силуэтом, я ощутил безотчетную тревогу, коренящуюся не в эстетическом несовершенстве, а в чем-то более глубоком, физическом.

Ее архитектура была порочной. Надстройки, чрезмерно громоздкие и высокие, нависали над корпусом подобно циклопическим башням, нарушая гармонию линий. Но истинный ужас крылся в ее поведении на воде. Даже в спокойной гавани, пришвартованная к стенке, «Варата» вела себя как живое, больное существо. Она кренилась. Но это был не обычный крен, вызванный ветром или течением. Она заваливалась на борт медленно, с тягучей, гипнотической инерцией, и замирала в таком положении на пугающе долгие секунды, словно прислушиваясь к зову бездны, прежде чем неохотно, с натужным скрипом шпангоутов, вернуться в вертикальное положение. Метацентрическая высота судна была катастрофически мала, превращая его в гигантский маятник, готовый в любой момент опрокинуться от легчайшего прикосновения стихии.

На борту эта атмосфера неправильности ощущалась еще острее. Я бродил по палубам, изучая вибрации корпуса, и приходил к выводам, от которых холодело внутри. Сталь пела. Это был инфразвуковой гул, находящийся на грани слышимости, вызывающий тошноту и беспричинную панику. Мне казалось, что киль судна служит не опорой, а антенной, улавливающей сигналы из геологических разломов, скрытых под толщей Индийского океана.

Именно тогда я встретил Клода Сойера. Этот человек, опытный путешественник и торговец, был единственным, кто разделял мои предчувствия, хотя и интерпретировал их через призму мистического бреда, а не строгой науки. Я нашел его на юте, смотрящим в мутную воду гавани с выражением животного ужаса на лице.

Сойер рассказал мне о своих снах. Снах, которые преследовали его с самого начала рейса. Он говорил о рыцаре в средневековых доспехах, который восставал из морской пены, гигантский и безмолвный, и наносил по кораблю удар мечом, после чего «Варата» исчезала в водовороте. Обыватель счел бы это галлюцинацией невротика, но я, посвятивший жизнь изучению запретных текстов и древних культов, увидел в этом нечто иное. Сойер, обладавший, по-видимому, повышенной психической чувствительностью, уловил эманации, исходящие не из мира людей. Его «рыцарь» был не чем иным, как атавистической интерпретацией образа, недоступного человеческому пониманию, — возможно, образа Древних Богов или титанических сооружений, скрытых на дне, чье пробуждение предвещала дрожь корпуса судна.

Сойер покинул «Варату» в Дурбане. Он сбежал, бросив свой багаж, ведомый инстинктом самосохранения, который оказался мудрее моего научного любопытства. Я же остался. Мною двигало высокомерие ученого, желавшего разгадать тайну «архитектуры нестабильности» и исследовать аномалии Течения Агульяс, о которых я читал. Я верил, что смогу наблюдать феномен со стороны, оставаясь защищенным броней рационализма.

Как же я ошибался.

Когда «Варата» готовилась к отплытию в Кейптаун, воздух над Дурбаном сгустился и приобрел желтоватый, болезненный оттенок. Чайки, обычно сопровождающие суда, исчезли, словно почуяв приближение чего-то, что не принадлежит к земной фауне. Я стоял на палубе, ощущая, как под ногами дрожит сталь, и в этой дрожи мне слышался не ритм паровой машины, а глухое, ритмичное биение сердца, находящегося где-то бесконечно глубоко под нами.

Мы отчалили вечером 26 июля. Берег Африки медленно растворялся в сумерках, которые в тот день наступили неестественно быстро. Океан был спокоен, но это было спокойствие хищника перед прыжком. Вода казалась густой, маслянистой, черной, как чернила каракатицы. Глядя в эту бездну, я понимал, что мы покидаем изученный мир и вступаем в область, где карты лгут, а компас указывает не на север, а на нечто иное, ждущее нас во тьме веков. «Варата», этот шаткий, перегруженный ковчег, несла нас навстречу тайне, разгадка которой стоила дороже жизни.

*   *   *

Как только огни Дурбана растаяли в болезненной дымке горизонта, океан претерпел метаморфозу, которую ни один океанограф не смог бы объяснить, оставаясь в рамках здравого смысла. Мы вошли в зону Течения Агульяс, но это было не то течение, что описано в лоциях Адмиралтейства. Вода изменила свою консистенцию. Она стала вязкой, тяжелой, напоминающей расплавленную ртуть или остывающую лаву. Волны не плескались о борт, они ударяли с глухим, чавкающим звуком, словно плоть билась о металл.

Я проводил часы на палубе, вглядываясь в эту маслянистую бездну, и замечал вещи, от которых мой научный рационализм трещал по швам. Водовороты возникали там, где их быть не должно — странные, спиральные воронки, вращающиеся против часовой стрелки с гипнотической медлительностью. Они не затягивали мусор, а, казалось, выталкивали на поверхность нечто из глубины — пузыри газа, пахнущие серой и разложением, фрагменты органики, не поддающейся классификации. Однажды я увидел всплывшую медузу размером с шлюпку, пульсирующую мертвенным фиолетовым светом, ее щупальца были покрыты глазами, смотревшими на меня с выражением древней, нечеловеческой злобы.

Атмосфера на борту «Вараты» сгустилась до состояния физического давления. Пассажиры, еще недавно веселые и беспечные, теперь бродили по палубам как сомнамбулы. Разговоры стихли. Смех исчез. Люди жаловались на головные боли, на кошмары, в которых они видели циклопические города под водой и слышали зов, от которого хотелось броситься за борт. Даже капитан Ильгери, опытный морской волк, выглядел подавленным. Я видел, как он часами стоит на мостике, не сводя бинокля с горизонта, хотя там не было ничего, кроме свинцовой пустоты. Он чувствовал, что судно идет не по воде, а скользит над чем-то огромным, дремлющим, готовым проснуться.

Я уединился в своей каюте, завалив стол картами морского дна. Я накладывал схемы течений на геологические разломы и приходил к выводу, который пугал меня до дрожи. Под нами, на глубине нескольких миль, лежал не просто шельф. Там находилась рана в земной коре, геологическая аномалия, не отмеченная ни на одной карте. Это был шрам, оставленный, возможно, падением небесного тела в эру архея, или же — и эта мысль заставляла меня покрываться холодным потом — искусственное сооружение, врата, ведущие в недра планеты, к тем первичным полостям, где, согласно преданиям «Пнакотических рукописей», обитают существа, правившие Землей до прихода человека.

К вечеру 26 июля небо окрасилось в цвета, не имеющие названия в спектре. Это был не закат, а воспаление атмосферы. Облака закручивались в спирали, напоминающие щупальца, и светились изнутри болезненным, зеленовато-желтым светом, похожим на сияние гниющего фосфора. Этот свет падал на палубу, делая лица людей землистыми, мертвенными. Тени удлинились и, казалось, жили своей собственной жизнью, двигаясь независимо от объектов, которые их отбрасывали.

«Варата» начала вести себя еще более странно. Крен на правый борт стал постоянным. Судно шло с дифферентом на нос, словно какая-то невидимая сила тянула его вниз. Вибрация корпуса усилилась, перейдя в низкочастотный гул, от которого вибрировали зубы и лопались капилляры в глазах. Я понял, что мы попали в зону гравитационной аномалии, где законы физики искажаются присутствием чужеродной массы.

Ночью я не мог уснуть. Я лежал на койке, слушая, как стонет сталь, и мне казалось, что я слышу голоса. Они шли не из коридора, а из-под пола, из трюмов, а может быть, из-за обшивки, из самой воды. Это был хор, монотонный, режущий слух, поющий на языке, состоящем из щелчков и свиста. Я знал этот язык. Я встречал его описание в записях безумного мистика фон Юнтца. Это был язык Глубинных, тех, кто служит Дагону и Гидре. Они пели не о шторме. Они пели о Возвращении.

Я вышел на палубу. Океан светился. Миллиарды микроорганизмов, поднятые с абиссальных глубин восходящими потоками, превратили воду в кипящий котел биолюминесценции. В этом призрачном свете я увидел их. Тени под водой. Гигантские, вытянутые силуэты, скользящие параллельным курсом. Они были больше китов, больше самого судна. Они сопровождали нас, как эскорт, или как конвой, ведущий пленника к месту казни.

Барометр в штурманской рубке упал до невозможных значений. Стекло прибора треснуло. Стрелка замерла на отметке, означающей не просто ураган, а катаклизм библейского масштаба. Ветер, налетевший внезапно, пах не солью и озоном, а мускусом, древней пылью и чем-то сладковатым, тошнотворным — запахом открытой гробницы.

Мы приближались к эпицентру. «Варата», этот жалкий человеческий артефакт, входила в зону, где реальность истончалась, уступая место кошмарам, дремавшим в генах человечества с момента его создания. Мы плыли не в Кейптаун. Мы плыли в прошлое, в ту эпоху, когда Земля была молодой и страшной, и когда боги ходили по дну океанов, не таясь.

*   *   *

Утро 27 июля не наступило в привычном смысле этого слова. Тьма, окутывавшая нас ночью, не рассеялась, а лишь сменила оттенок с чернильно-черного на грязно-фиолетовый, цвет гематомы на теле неба. Шторм, который метеорологи в Дурбане назвали бы циклоном, для нас, запертых в этой железной коробке посреди взбесившейся стихии, стал откровением иного порядка. Это была не битва атмосферных фронтов, а пробуждение Древних Сил.

Ветер не просто дул; он обладал голосом. Сквозь вой в вантах и грохот волн я отчетливо различал интонации — то насмешливый шепот, то гневный рык, то многоголосый хорал, распевающий кощунственные гимны на языке, от которого кровоточили уши. Волны потеряли свою хаотичность. Они накатывали на «Варату» с пугающей ритмичностью, словно удары гигантского молота, управляемого невидимой рукой. Интервал между валами составлял ровно тринадцать секунд — число, проклятое во многих культурах, но здесь имевшее иной, космический смысл.

Судно агонизировало. Его знаменитая валкость переросла в паралич. «Варата» ложилась на борт под ударом волны и не вставала. Она зависала в крене на сорок, пятьдесят градусов, балансируя на грани опрокидывания. В эти секунды, когда палуба становилась стеной, а горизонт переворачивался, я чувствовал, как время растягивается, превращаясь в вязкую субстанцию. Мы висели над бездной, и бездна смотрела на нас.

Молнии, разрывавшие фиолетовый мрак, были не белыми и не желтыми. Они были зелеными. Ядовитый, некротический цвет, напоминающий сияние гнилушек на болоте. В их вспышках я видел океан. Он кишел жизнью, но не той, что знакома биологам. Поверхность воды была покрыта пеной, состоящей из слизи и органических останков. Из волн высовывались конечности — суставчатые, покрытые чешуей, с когтями размером с якорь. Это были не обитатели глубин, поднятые штормом. Это были стражи, всплывшие приветствовать своего господина.

Я пробрался на мостик, цепляясь за леера, сбивая руки в кровь. Капитан Ильгери стоял у штурвала, но он не управлял судном. Его руки безвольно лежали на спицах, глаза были широко раскрыты и устремлены вперед, в туман. Он не видел шторма. Он видел то, что скрывалось за ним.

— Они здесь, — прошептал он, не поворачивая головы. Его голос был сухим, лишенным эмоций, голосом человека, чей разум уже перешагнул порог безумия. — Они раздвигают воды.

Я посмотрел туда же, куда и он. И я увидел.

Впереди, по курсу, океан вел себя вопреки всем законам гидродинамики. Волны не шли стеной. Они расступались. Вода уходила в стороны, образуя гигантский коридор, каньон с отвесными стенами из черной, бурлящей жидкости. А в конце этого коридора, в миле от нас, поднималось Нечто.

Это был не айсберг и не остров. Это была вершина. Вершина колоссального сооружения, шпиль, увенчанный символами, от одного взгляда на которые начинала болеть голова. Геометрия этого объекта была неправильной, неевклидовой. Углы казались острыми и тупыми одновременно, прямые линии изгибались, обманывая зрение. Материал, из которого оно было сделано, напоминал черный, маслянистый камень, покрытый слоем ила и водорослей, среди которых копошились твари, похожие на гигантских белых червей.

«Рыцарь» из сна Клода Сойера. Только теперь я понял метафору. Это был не рыцарь в доспехах. Это был монолит, страж, восстающий из пены, чтобы преградить путь и нанести удар.

— Полный назад! — закричал я, хватая капитана за плечо. — Мы должны повернуть!

Ильгери медленно повернулся ко мне. На его лице играла странная, блаженная улыбка.

— Повернуть? — переспросил он мягко. — Разве можно повернуть, когда тебя зовут домой? Мы не плывем, профессор. Нас призывают.

«Варата» вздрогнула. Двигатели, работавшие на пределе, вдруг изменили тон. Гул сменился визгом. Винт, оголившийся из-за дифферента на нос, молотил воздух. Судно, подхваченное течением, которое неслось в этот чудовищный водный каньон, начало набирать скорость. Мы скользили вниз, по наклонной плоскости океана, прямо к подножию черного монолита.

Пассажиры, высыпавшие на палубу, не кричали. Паника сменилась религиозным трепетом. Они смотрели на встающий из воды город Древних, и в их глазах отражался не страх смерти, а ужас узнавания. Они вспоминали то, что их предки пытались забыть миллионы лет. Генетическая память проснулась в них. Они видели своих богов. И боги были голодны.

Зеленая молния ударила в шпиль монолита. Раздался звук, похожий на гонг, — низкий, вибрирующий тон, от которого лопнули стекла в рубке. Это был сигнал. Врата открылись. Мы входили в Циклон Древних, в воронку, ведущую не на дно, а в иное измерение, где материя и дух сплетены в клубок вечного кошмара.

*   *   *

Ночь 28 июля стала не концом существования «Вараты», а началом ее трансформации в нечто, не имеющее названия на человеческих языках. Мы неслись по наклонному желобу, образованному расступившимися водами Индийского океана, навстречу циклопическому сооружению, которое теперь, вблизи, заслоняло собой небо. Это был не просто шпиль; это была вершина подводного горного хребта, искусственно обработанного, превращенного в храм или крепость неведомой расой за эоны до появления первого млекопитающего.

Черный камень, из которого состоял монолит, был покрыт барельефами. В свете зеленых молний я различал изображения существ, сочетающих черты спрутов, драконов и карикатур на человека. Эти фигуры двигались. Иллюзия, созданная игрой света и тени? Или камень был живой плотью, застывшей в мучительном ожидании? Я склонялся ко второму. От стен исходил жар, и воздух был насыщен запахом серы и разложения, который я чувствовал еще в Дурбане, но теперь он стал невыносимым, удушающим.

«Варата» достигла края бездны. Водный каньон обрывался, переходя в гигантский водопад, низвергающийся в недра планеты. Мы зависли на мгновение на гребне, балансируя между миром людей и миром Древних. Внизу, в километровой глубине, я увидел свет. Не солнечный, не электрический, а мертвенно-бледное сияние, исходящее от подземного моря, раскинувшегося в гигантской каверне под земной корой.

Затем мы упали.

Это было не падение камня. Мы скользили по потоку воды, который, подчиняясь неведомым законам гравитации, закручивался спиралью. Скорость была чудовищной. Ветер срывал одежду, давление воздуха росло, закладывая уши. Судно стонало, его заклепки вылетали, как пули, но корпус держался. Казалось, какая-то сила берегла нас, как берегут жертвенное животное до момента заклания.

Мы рухнули в подземное море. Удар был смягчен подушкой из пены и газов. «Варата» погрузилась по самые трубы, затем, качаясь, всплыла. Вокруг нас простирался грот, размеры которого не укладывались в сознании. Свод пещеры терялся в вышине, поддерживаемый колоннами толщиной с гору. Стены были усеяны отверстиями, похожими на соты, из которых струился тот самый бледный свет. И повсюду, насколько хватало глаз, виднелись руины. Города, построенные из костей и обсидиана. Мосты, перекинутые через потоки лавы. Статуи богов, чьи лики были стерты временем, но чьи позы выражали абсолютную власть и жестокость.

На палубе люди начали сходить с ума. Это было не буйство, а тихая, окончательная деградация разума. Женщина в вечернем платье стояла у леера и смеялась, разрывая на себе жемчужное ожерелье и глотая жемчужины одну за другой. Мужчина пытался выцарапать себе глаза, чтобы развидеть открывшуюся истину. Капитан Ильгери сидел на палубе мостика, баюкая штурвал, как ребенка, и напевал колыбельную на языке, состоящем из шипения и клекота.

Я посмотрел на воду. Она была прозрачной, как стекло. В глубине, под килем, я увидел движение. Тени поднимались к нам. Их было много. Сотни, тысячи. Существа с перепончатыми лапами, гребнями на спинах и выпученными, немигающими глазами. Глубинные.

Они не нападали. Они окружили корабль, создавая живое кольцо. Они пели. Тот самый хор, который я слышал ночью, теперь звучал в полную силу, резонируя со стенами пещеры. Это была месса. Месса встречи. Они ждали нас. Мы были тем самым «грузом», которого им не хватало.

«Варата» медленно дрейфовала к берегу, где возвышался алтарь — плоская черная плита размером с футбольное поле. На ней что-то лежало. Что-то огромное, бесформенное, пульсирующее в такт пению. Шоггот? Или сам Ктулху, дремлющий в ожидании звездного часа?

Я понял, что смерть была бы милосердием. Но мы были лишены этого дара. Нас не убивали. Нас забирали. Мы должны были стать частью их мира, их ритуалов, их биологического цикла. Нас ждала не гибель, а трансформация. Слияние с Древними.

Корабль коснулся камня. Глухой удар возвестил о конце нашего путешествия и начале вечности. Глубинные полезли на борт. Их мокрые, чешуйчатые тела шлепали по палубе. Они не проявляли агрессии. Они брали людей за руки, как пастухи берут овец, и вели их на берег. И люди шли. Покорно, безвольно, с пустыми глазами.

Я спрятался в трюме, среди мешков с почтой. Я нашел этот цилиндр и бумагу. Я пишу, пока слышу их шлепающие шаги в коридоре. Они ищут меня. Они найдут меня. Но я должен оставить свидетельство. Мир должен знать, что океан — это не просто вода. Это дверь. И иногда, в штормовые ночи, кто-то забывает ее запереть.

«Варата» не пропала без вести. Она прибыла в порт назначения. Просто этот порт не был отмечен на картах людей. И теперь, когда я дописываю последние строки, я вижу, как дверь трюма открывается. Свет, бьющий оттуда, слепит меня. И я вижу силуэт. Он протягивает мне руку. На ней нет пальцев. Только щупальца.

Я иду. Я иду к Ним".

Конец записи.


Из отчета экспедиции Мискатоникского университета, Антарктида, 1931 год.

"Найденный цилиндр, выполненный из неизвестного металлического сплава, обладающего аномальной устойчивостью к сверхнизким температурам и коррозии, содержал в себе свиток, исписанный мелким, убористым почерком. Бумага, на которой велись записи, по химическому составу напоминала пергамент из человеческой кожи, но молекулярный анализ выявил присутствие элементов, не встречающихся в земной таблице Менделеева. Почерк автора, поначалу четкий и академический, к концу манускрипта деградировал до примитивных, угловатых символов, напоминающих клинопись или иероглифы дочеловеческих цивилизаций.

То, что вы прочли выше — лишь перевод первой части текста, сделанный до того, как оригинал начал необъяснимым образом распадаться на глазах у исследователей, превращаясь в серую, маслянистую пыль, источающую зловоние. Но последние страницы, те, что были написаны уже после того, как автор, профессор Артур Уилмс, «пошел к Ним», сохранились в моей памяти навсегда, выжженные ужасом откровения.

Уилмс описывал не смерть. Он описывал жизнь. Жизнь в городе под землей, где время течет не по прямой, а сворачивается в петли. Он писал о том, что пассажиры «Вараты» не погибли. Они изменились. Воздух пещер, насыщенный спорами древних грибов и миазмами, перестроил их биологию. Их кожа стала бледной и влажной, глаза увеличились, жабры прорезались на шеях. Они забыли язык людей, но вспомнили язык, на котором говорили звезды, когда Земля была еще сгустком газа.

Он описывал ритуалы. Бесконечные, монотонные танцы вокруг Черного Камня, где в качестве даров приносились не жизни, а воспоминания. Люди отдавали свою память о солнце, о траве, о любви, взамен получая видения иных миров и иных измерений. Уилмс писал, что он сам стал летописцем этого нового общества. Он сидел в нише, выдолбленной в кости гигантского ящера, и записывал историю падения человечества, которое еще не произошло на поверхности, но уже свершилось здесь, в глубине.

«Мы — авангард, — гласили последние разборчивые строки. — Мы — семена, посеянные в чернозем. Скоро мы прорастем. Когда звезды встанут в правильное положение, когда Течение Агульяс снова изменит свое русло, открывая Врата, мы вернемся. Не как призраки, а как хозяева. "Варата" всплывет. Она поднимется из пучины, покрытая кораллами и слизью, и на ее палубе будем стоять мы. Мы принесем вам благую весть: человечество — это болезнь, и лекарство уже готово».

Рукопись обрывалась на фразе, написанной, судя по цвету чернил, кровью самого автора, смешанной с чем-то фосфоресцирующим: «Я слышу их. Они зовут. Я больше не Артур. Я — Голос. Йа! Йа! Ктулху фхтагн!».

Мы закопали цилиндр обратно в лед. Мы не могли забрать его с собой. Знание, заключенное в нем, было слишком опасно. Оно заражало разум, как вирус. Один из членов нашей экспедиции, молодой геолог, прочитавший оригинал, той же ночью вышел из палатки в пургу и не вернулся. Мы нашли его следы, ведущие к полынье. Он снял с себя одежду и шел босиком по льду, не чувствуя холода.

Мир считает «Варату» пропавшей без вести. Страховые компании выплатили компенсации, родственники оплакали погибших. Памятники стоят на кладбищах Лондона и Сиднея. Но это ложь. Самая страшная ложь XX века. «Варата» не пропала. Она ждет.

Она лежит там, в подземном море, законсервированная в вечном мраке, и ее котлы все еще теплы от дыхания преисподней. Ее пассажиры не спят. Они смотрят вверх, сквозь толщу воды и камня, своими новыми, немигающими глазами, и ждут сигнала. Сигнала к всплытию.

И когда в штормовые ночи моряки в Индийском океане видят странные огни под водой или слышат гул, от которого вибрирует корпус их судна, они крестятся и молят Бога, чтобы это были просто киты или подводные лодки. Но в глубине души, в той темной части сознания, что досталась нам от предков, выползших из моря миллионы лет назад, они знают правду. Они знают, что там, внизу, что-то есть. И это что-то однажды постучится в днище их корабля".