10 23am

Дорога была похожа на ту, что идёт из Сиэтла по девяностому.
Та же тяжёлая красота.
Тот же затяжной подъём, когда кажется, что ты не едешь,
а перетаскиваешь себя вместе с машиной.
Большегрузы ползли вверх,
как толстые дядьки,
которых зачем-то погнали в гору.
Они пыхтели.
Ворчали моторами.
Держали дистанцию — не из правил, а из уважения к весу друг
друга.
Лес стоял плотно.
Хвойный, влажный, тёмный.
Иногда казалось, что он ближе, чем дорога.
Я шёл вторым.
Слева — обочина.
Справа — бесконечный склон вниз.
Руль тёплый.
Спина усталая.
Всё было настолько обычно,
что даже красиво.
И именно в этот момент
мне вдруг пришла мысль притормозить.
Не тревога.
Не предчувствие.
Просто мысль —
надо остановиться.
Движение было односторонним.
Я легко ушёл влево,
встал на обочине,
заглушил двигатель
и остался сидеть,
как будто кто-то сказал:
подожди здесь.
И вот тогда
всё и началось.
Но не сразу.
Сначала — ощущение,
что кто-то перемотал плёнку.
Я не «увидел».
Я оказался внутри обзора.
Как будто лес был нашпигован камерами.
В каждой росинке.
Между иголками.
В воздухе.
Так много,
что муравейник показался бы местом одиночества.
Тогда я ещё не знал,
насколько этот мир просматривается.
Насколько мы внутри чего-то,
что давно записывается.
Наивные мы.
И тут —
МОТОЦИКЛИСТ ПОГИБ ПЕРВЫМ.
Не «погиб».
Слово здесь не подходит.
Как будто реальность дала трещину —
не сверху,
а сразу везде.
Воздух сломался.
Небо, ещё секунду назад ровное и голубое,
пошло пятнами,
как экран, которому больше не хватает сигнала.
Звук исчез.
Потом вернулся — сразу весь.
Не громко.
Объёмно.
Так, будто тебя выбросили из салона самолёта,
и ты падаешь вместе с обломками,
держась за айфон,
а он всё ещё ловит сеть
и на экран непрестанно сыпятся сообщения,
которые уже некому читать.
Мотоциклист был в левой полосе —
и его не стало.
Не отбросило.
Не унесло.
Не сбило.
Его как будто провели через что-то,
что не предназначено для материи.
Как если бы по нему ударили
невидимой плоскостью
размером с полштата.
Он распался не на части —
на направления.
В ту же секунду
белый фрейтлайнер попытался уйти в сторону —
и его вырвали из дороги.
Не перевернули.
Не столкнули.
Его схватили
и скомкали
как бумажку,
в которой секунду назад был порядок.
Фуры начали разлетаться.
Не сталкиваться.
Разлетаться.
Как если бы дорога перестала быть твёрдой,
а стала чем-то вроде воды,
в которую кинули слишком большой камень.
Я видел это сразу со всех сторон.
Сверху.
Сбоку.
Изнутри.
Время стало вязким.
Как будто кто-то размешал его ложкой
и забыл остановиться.
Ветер пришёл не с гор.
Он вырвался.
Деревья не гнулись —
их вырывали,
как плохо вставленные декорации.
Небо местами чернело,
как будто за ним
кто-то двигал тяжёлые шторы.
И в этот момент
у меня впервые мелькнула мысль —
а где я?
кто я?
что вообще происходит?
Но мысль не успела оформиться.
Потому что
очередь дошла до меня.
Chapter II
Это случилось без пафоса.
Не было паузы,
не было внутреннего монолога,
не было времени сказать себе хоть что-то внятное.
Прицеп оторвался,
как будто на него просто наступили ногой.
Я даже не успел испугаться.
Сам трак взяли за металлический бампер —
жёстко,
уверенно,
без усилия —
и подкинули вверх.
Очень высоко.
Я вращался.
Не падал.
Не летел.
Именно вращался —
как предмет,
который больше никому не принадлежит.
Я видел кабину.
Стекло.
Панель.
Собственные руки,
которые уже не держались ни за что.
И в этом вращении
я каким-то образом понял,
что сейчас умру.
Без истерики.
Без драматизма.
Как факт,
который наконец-то дошёл.
Боль была.
Но не вся.
Она поднималась до вершины —
и в самой верхней точке
пропадала.
Как будто в вену ввели что-то такое,
что мгновенно выключает всё сразу:
тело,
страх,
напряжение.
Смерть оказалась тишиной.
Я умер внутри кабины,
и при этом видел,
как мой трак
с остаточной тенью меня
выпадает где-то далеко —
среди домов,
среди обычных людей,
в прибрежном городе
на другом континенте.
Мне даже пришла мысль,
что там кто-то в этот момент
поставил чайник
или открыл окно.
А потом
я оказался в другом месте.
Я подумал,
что это преисподняя.
Это было первое слово,
которое попытался подобрать разум.
Но оно не подходило.
Здесь не было ужаса.
Не было огня.
Не было крика.
Это место было…
совсем неплохое.
И я сразу понял —
хорошо здесь не будет никогда.
Я как будто включился.
Не очнулся —
а именно включился,
как персонаж в игре,
которую не выбирал.
Я стоял полусогнутый,
в тёмной робе,
и в руках у меня был
большой малиново-бордовый бампер.
Я сразу понял,
что он попал ко мне из кабины
в момент вращения.
Наверное,
это было последнее,
во что я вцепился,
как в спасательный круг.
Так мы и оказались здесь вместе.
Под ногами было что-то
похожее на раздробленный уголь
мелкой фракции.
Вокруг —
огромный карьер.
Кучи этой чёрной субстанции
лежали повсюду,
как следы какой-то бесконечной работы.
Недалеко я заметил
небольшой самосвал,
размером с гольф-карт.
Я подошёл к ближайшей куче
и положил на неё бампер.
Он расплавился мгновенно.
Я заметил других.
Они были человекоподобными,
но сразу — не людьми.
Одинакового роста.
Чуть ниже меня.
С чертами всех рас
и при этом — ни одной конкретной.
Я попытался заговорить.
Никакого желания общаться
я в них не увидел.
Но и отвращения —
ни грамма.
Они работали.
Монотонно.
Без спешки.
Без рвения.
Без видимого порядка.
Я не понимал,
кто они,
сколько их
и зачем я здесь.
Моё состояние было средним.
Я не паниковал.
Не радовался.
Не впадал в отчаяние.
Только где-то внутри
тихо скулило
что-то похожее
на саможалость —
как у брошенного щенка,
который ещё не понял,
что его бросили навсегда.
Я начал задавать вопросы.
Не вслух.
Мысли работали
только при приближении к ним.
Я спросил,
почему я здесь.
Где именно я.
И надолго ли.
Ответ пришёл
не сразу.
Фраза возникла в голове
как будто с лёгким сожалением:
—
ну ты всё-таки сделал
очень много хороших вещей в жизни.
После этого
общение прекратилось.
Надолго.
По земным меркам —
на несколько часов.
Потом пришёл ещё один ответ:
—
не переживай.
погиб только ты.
с твоей семьёй всё хорошо.
И земля под ногами
вдруг стала экраном.
Круглым.
Я увидел свой дом.
Я увидел,
как старшая дочь приехала.
Как жена и двое младших
занимались обычными делами.
Младшая сидела на полу.
Сын выполнял задания.
Жена была в розовой блузе
и джинсах.
Я не понял,
знают ли они,
что меня уже нет.
Или прошли месяцы.
Или годы.
Но в этот момент
я впервые ощутил
что-то похожее
на покой.
И радость.
Очень тихую.