Про Тоську. глава 2. Роза вуду. ч. 10

***

Оставив Марину в задумчивом недоумении, Тоська сразу поехала в аэропорт. Времени, чтобы заехать к Полине, уже не было: «Ничего, она волноваться не будет, а в деревне я ей потом всё объясню».
В аэропорту зарегистрировалась. Нашла место в зале ожидания, села, огляделась.
И увидела своего знакомого, «земелю», как говорили в деревне ребята, отслужившие в армии. Это был Генка Овчинников. Геныч, как все его звали, с районной автобазы. У Геныча были родственники в ее деревне, и он часто приезжал к ним в гости. Делал даже попытки ухаживать за Тоськой. Наблюдая за ним теперь, она подумала, что все деревенские люди ведут себя в городе, как дети. Вот и сейчас этот большой мужик бестолково суетился. Несколько раз пропустил очередь на регистрацию, ища куда-то засунутый билет. Мешал тулуп и шапка с торчащими в разные стороны поднятыми ушами.
Наконец зарегистрировался. Тоська хотела позвать его к себе. Но он уже пристроился, мешая всем, около справочной и регулярно спрашивал в окошко: «На Балабинск, не объявляли еще? Девчат, вы мне сразу скажите, если чо. Я тут рядом».
И вдруг Тоська увидела, как по залу, оглядывая пассажиров, спешно идет Ирина Николаевна в серой каракулевой шубке, прижимая к груди букет белых роз. В другой руке у нее была плетеная корзинка. Актриса растерянно оглядывала толпу…
Так могла выглядеть сцена встречи… Нет, скорее, сцена прощания из какого-нибудь спектакля. «Варшавская мелодия»? Ирина Николаевна – на сцене. Тоська – в зрительном зале. Она встала со своего места. Глаза их встретились, актриса радостно улыбнулась и поспешила к ней.
– Тонечка! Как хорошо, что я успела. Мне Нина сказала, что у вас самолет на Балабинск, – торопясь, заговорила она. – Мы на шефский концерт едем. На автобусе театра. Шофер Иван Егорыч был так любезен, что завернул к аэропорту. Я его попросила. Так что времени у меня немного. Это – от Саши.
Актриса протянула розы.
– Он утром за цветами для вас поехал. Хотел поблагодарить за пение, прочитать написанный им сонет и сказать вам что-то очень важное... – Ирина Николаевна внимательно посмотрела на Тоську.
– Я почему-то надеялась... А!.. – с досадой, изящно взмахнула она рукой. – Он вернулся, а вас нет. Александр расстроился, что вы его не дождались. Захандрил. А потом сказал, что это судьба. Или не судьба? Я не поняла. Саша – сложный человек с непростым характером… Весь в отца…
Ее голос звучал огорченно.
– А Нинка… опять на тренировке. Как говорила моя знакомая актриса, есть только два извращения: хоккей на траве и балет на льду. Но что делать? Ниночка увлечена… Я ведь им недостаточно уделяла внимания маленьким. Надо было больше… Надо было им помочь найти себя, правильно понять…
Она говорила и говорила, а Тоська слушала ее взволнованный красивый голос с чуть театральной интонацией, и монолог ее трогал, завораживал, как в театре… Хотелось плакать...
– Ирина Николаевна! У вас всё будет хорошо! У вас и так всё хорошо!
– Нет, Тонечка, это только так кажется! – она задержала дыхание и бодро закончила:
– Конечно, всё будет хорошо! Конечно! Тонечка, я должна бежать. Артисты ждут. На концерт нельзя опаздывать! Это вам...
Она поставила перед ней на скамейку корзинку.
– Пирожки на дорожку... Будете как Красная Шапочка. Только Волку не попадайтесь! Да, здесь бумага для цветов. Заверните, чтобы не замерзли. Тонечка! Наш дом всегда открыт для вас! Вот адрес и телефон...
Она протянула Тоське открытку.
– Спасибо, Ирина Николаевна!
Они обнялись.
– Чуть не забыла… Вот… Саша просил передать, – Ирина Николаевна вынула из кармана шубы и положила  в руку Тоське… ее розу вуду.
– А Александр… Как в «Варшавской мелодии»? Женщина отступает, но не предает свое чувство, и лишь расходится мрак, готова начать всё сначала… Мужчина же сдается сразу и навсегда… – грустно улыбнулась Ирина Николаевна и, чуть усмехнувшись, добавила: – Он сказал, что нашел ее в библиотеке, на диване! Счастливого пути!
Она поцеловала Тоську в щеку и поспешила к выходу.
Тоська завороженно смотрела ей вслед. Это была всё-таки сцена прощания... На такой высокой ноте, что Тоська не смогла взять ее. Надо было сказать что-то важное, значительное! А она не нашла нужных слов. «...Не предает свое чувство… чуть расходится мрак… готова начать всё сначала?»
– Нет, это не про меня. Я сдаюсь сразу и, наверное, навсегда. Как с Петровичем. А с Сашей… «А был ли мальчик?» Была бы я ему нужна – приехал бы в аэропорт… Сказал бы то важное... Прав Евграфыч про призрак!
Тоська вздохнула, положила на сиденье цветы, убрала открытку и розу в сумку. Она уже не роза вуду, а просто – бумажный самодельный цветок. Наверное, прекрасная Незнакомка так же возвратила Блоку его черную розу. Возвышенная многозначность символа превратилась в пошлую дешевую аллегорию. «Черная роза – эмблема печали…» Вот так ничем и закончилась моя мистическая игра в розу вуду! И кто виноват? Может, роза старалась и делала всё, что было в ее силах? А я, как на экзамене с пятаком под пяткой, просто предмета не знала?
– Тонь, привет! Чо это за дама такая?
Тоська не заметила, как подошел Геныч.
– Привет, Геныч! Актриса. Ирина Николаевна, – с удовольствием повторила ее имя Тоська и шмыгнула носом.
– А чо это она тогда тебе цветы дарит, если артистка? Ты ей должна!
– А я что тебе? Не артистка, что ли?
– Какая ж ты артистка?
– Хорошая. Сегодня подруга спектакль устраивала по пьесе «Генрих Осипович, или Одураченный муж». Я там главную роль играла. Почти по Мольеру. Знаешь такого?
– Я много чо другого знаю. И цветы за это дали?
– Нет. Цветы – за другое. За песни. Это мне мой… поклонник передал. Знаешь, Геныч, если бы не этот дурацкий спектакль, может, я сегодня бы счастье свое нашла... – сказала и засомневалась: – А может, и нет!
– Не грусти! Еще найдешь! А песни ты здорово поешь! Мне нравится.
– Нравится... Чего ж тогда цветы не даришь?
– Всё. Заметано. С меня – цветы. С тебя – бутылка. Не пропустим самолет-то? А то я эту хренотень по радио не понимаю.
– Не боись. Я понимаю.
И тут же строго заквакал динамик:  «посадка... Балабинск... всем... пройти...»
– Это нам, – сказала Тоська.
Геныч подхватил свою и Тоськину сумки, она завернула цветы в бумагу, взяла корзинку, и они пошли выполнять то, что им было наквакано.

В самолете были свободные места, и они уселись рядом. Геныч сидел в тулупе и в шапке. Тоська тут же пожалела, что сели вместе. Он прижал ее своим тулупом к иллюминатору. Она отодвинула его локтем и положила цветы на колени. От Геныча и его тулупа вкусно несло жаром тела, смешанного с запахом бензина и свежего перегара (еще один «Тройной мужской»!), и этот запах перебивал нежный запах цветов, запах еще не до конца утраченных иллюзий. Она опустила голову в цветы. Но запах Геныча был и там, вытесняя иллюзорный запах воспоминаний.
– Геныч, а ты любил кого-нибудь?
– Кого?
– Это я спрашиваю. Ты кого-нибудь любил? Или любишь? Ну так, чтобы по-настоящему.
– А как же! Любил. И сразу двух!
– Что же это за любовь, если сразу двух?
– Еще какая! Они мне обе нравились. Сначала – старшая. А потом – младшая. Файка с Розкой. Знаешь таких?
Тоська их знала. Две худенькие девушки, сестры, с раскосыми черными глазами. Из местных балабинских татар. Они работали вместе с Тоськой в школе методистками в младших классах. Что они делали как методистки, Тоська не интересовалась.
Сестры всегда присутствовали на собраниях учителей. Старшая Роза была очень активна  в отстаивании своих и учительских интересов. («Девчата, я подниму вопрос... Поддержите!» – писала она на учительском собрании в записке и подвигала ее по столу училкам. Те терялись, потому что вопрос был всегда спорный и не такой уж и важный). Младшая Фаина была тихушницей. Всегда тихо сидела, смотрела в окно и ни в какие разборки не встревала. Но, как сплетничали, именно она и уводила всех женихов Розы! Из-за чего сестры постоянно находились в ссоре.
Обе были некрасивы: какая-то печать вырождения была на них. Но, судя по всё тем же сплетням, очень любвеобильны. 
– Раз любил, чего ж не женился?
– А-а, – он махнул рукой. – Я в них запутался. Каждая тащит в свою сторону. Ругаются.
– Ты их и бросил...
– Ну.
– Ну... – передразнила Тоська. – Баранки гну. Чего же им так не везет-то на мужиков?
– А тебе везет?
– И мне не везет.
– А знаешь, почему не везет?
– Ну... – непроизвольно вырвалось у Тоськи.
– Ну, – передразнил теперь Геныч. – Баранки гну. Ладно, объясню. Вот тебе сейчас плохо, грустно. Я это вижу. Так?
– Ну... – Тоську заклинило.
– Я сижу рядом, молодой, сильный, здоровый мужик. Так ты, вместо того чтобы уткнуться в меня, в мой тулуп, и поплакаться, засунула нос в цветы и страдаешь в мечтах! А я бы тебя пожалел, и тебе легче бы стало.
– Не в каждую жилетку, Геныч, хочется поплакаться. У некоторых не жилетки, а слезонепробиваемые бронежилеты. Утыкаться неудобно. Плакать – неуютно. И слезой до души не пробьешь.
– Не понял. Это ты сейчас про что?
– Давай, Геныч, дальше. Не обращай внимание. Я тебя внимательно слушаю.
– Ну вот, значит. Я так понимаю: каждой бабе нужен мужик. Так? Ну вот я на примере птиц. Ты из той породы птиц, которым не все равно, с кем гнездо вить, где петь захочется и где дети вырастут...
– Кому же всё равно? Всем этого хочется.
– Не перебивай! А то – собьюсь! Вот птицы. Самки выбирают лучшего, сильного. Дятел должен молотить своим клювом громче и дольше своих соперников, до сотрясения мозга, чтобы добиться лучшей подружки. И прилетит к такому самая сильная. Не самая красивая, Тоня, а самая сильная! А ты – не сильная! Ты красивая и ро-мант-тическая, – споткнулся Геныч на давно не употребляемом им слове, – как эта, ну... Татьяна Ларина. Вот. Я ж видел, как ты черный цветок в сумку прятала. Как девчонка, ей богу!
– Розу вуду, – смущенно пробормотала Тоська.
– Розамунду? Знаю. Один мужик с автобазы научил. С войны песня. И Геныч, перебирая в воздухе пальцами, как по клавишам аккордеона, спел:

«Ro-оsa-а-munde-е, schenk mir dein Herz und sag ja-а!; Ro-оsa-а-munde-е, frag doch nicht erst im dana-а-ch…»

– Как ты без напряжения на немецком шпаришь. Учился хорошо?
– Мы все учились понемногу... – опять удивил он Тоську и перевел: – Это он ее просит, чтоб она ему сердце подарила и «да» сказала!
– Перевел тоже мужик с автобазы? – по привычке съязвила Тоська.
– Я сам – с усам. Так ты дальше слушать будешь?
– Такого-то полиглота? Конечно, буду! Давай!
– Так вот. Ты, если надо будет выбирать: с мужиком поцеловаться или книжку интересную почитать, а потом о ней трындеть с мужиком, так ты – лучше потрындишь, чем поцелуешься. Так? А добрая кума живет и без ума. Вот.
– Ну это смотря с кем. С одним – потрындеть. С другим – поцеловаться.
– Это можно. Но ты же хочешь еще и любви, в которой можно будет делать и то, и другое! Вот захочется тебе со мной поцеловаться. Зацелуемся вусмерть, так, что голова кругом пойдет. Все, кажется, любовь пришла. Но ты ведь потом захочешь со мной культурно потрындеть! А я не умею! И вся любовь! Таких, каких ты ищешь, не бывает в природе, Антонина! А потом спрашиваешь, почему не везет!
– Ну вот Василиса же вышла замуж за тракториста! И счастлива!
– Сравнила! Василиса… Васька, как Тимоху увидела вот таким, какой есть, сразу поняла, что он для нее – самый лучший. Вот она – сильная!
– Надо же, Геныч, какой ты умный. Ну хорошо, ладно. А Роза с Фаиной?
– Розка с Файкой – тоже сильные. Они знают, чего хотят. Только их беда, что они вдвоем. Им бы разъехаться. Но они ведь без родителей росли. Привыкли к друг дружке. Так и будут ругаться и жить – одни и вместе.
– А мне-то что делать, Геныч?
– Не знаю. Думай сама. Ты – умная.
– Я – дура. Мне сегодня подруга моя так сказала.
– Это та, что в пьесе про мужа этого обманутого с тобой играла?
– Геныч, я тобой восхищаюсь!
– Да ладно. Чо там. Ты вот лучше скажи: с тем, кто цветы прислал, целовалась? Только честно.
– Если честно, то нет. Мы и знакомы-то всего ничего... Какие поцелуи?
– Но потрындеть-то успели, попеть успела, а поцеловаться – нет? Значит, он – из породы трындежников. Для которого трындеж важнее поцелуя. А тебе хоть хотелось с ним целоваться?
Тоська задумалась: «А действительно, хотелось мне, чтобы он меня поцеловал?» Геныч искоса глянул на нее, усмехнулся.
– В тебе как будто два человека: женщина и девчонка. Только девчонка снаружи, закрывает собой женщину, которая где-то там глубоко внутри... Не дает ей проявиться!
– Интере-есно! – Тоська с удивлением посмотрела на Геныча. С ней так еще никто не разговаривал.
Геныч хмыкнул, и Тоська отшутилась:
– Я – ни женщина, ни девчонка! Я – училка!
– Это как?
– Уже не девчонка, но еще не женщина! Что-то среднее! – засмеялась она.
– Так хотелось-то тебе целоваться, училка?
– Ну... – начала Тоська и опять замолчала: «Вот тогда, в сквере, когда подхватил, как Петрович, хотелось. А потом, действительно, как-то не до этого было».
– Ну вот видишь. Молчишь. Значит, не хотелось. Трындеж важнее. Нет, Тонь, это – не твой человек!
«Может, я – не его?» – пришла вдруг простая мысль, но Тоська ее отмела как обидную для себя и сказала:
– Геныч, ты не прав! Как у птиц, про которых ты рассказывал? Сначала стучит клювом до посинения, чтобы привлечь внимание к себе? Так?
– Ну...
– Тот же самый трындеж до сотрясения мозга, чтобы привлечь внимание, только человека. Какая разница?
– Все-таки подружка твоя права. Дура ты! Дятел стучит, чтобы привлечь не курицу, не утку, а дятлиху! И только она откликнется на его зов. Потому что порода одна. Может, утка, курица и слышат зов дятла, но они понимают, что это – не для них!
– Геныч, ты – прирожденный философ! Разложил всё по полочкам. Это тебя надо было назвать Платоном!
Геныч на ее слова почему-то усмехнулся, а Тоська продолжала:
– Мне как-то на ум ничего не приходит, что тебе возразить. У тебя в роду ученых не было?
– У меня маманя – счетовод!
– Может, мне тебя полюбить и замуж за тебя пойти?
– Нет. Тонь, ты – не для деревни. Ты лучше домой поезжай. Там себе пару найдешь. Знаешь, как у птиц? Должны быть одной породы... Только ты, как глупая курица, против своей природы обязательно на зов какого-нибудь дятла побежишь.
– Думаешь? – грустно спросила Тоська. – А с любовью-то как?
– Любовь – это когда курица захочет стать дятлом. И это ей будет нравиться всю жизнь, – определил Геныч, подумал и добавил: – Мне так кажется.
Объявили о посадке в Балабинске. За полчаса все иллюзии, и без того уже траченные Тоськиными сомнениями, превратились в прах, как тронутый молью некогда живой, искрящийся мех.

***