У каждого дня своё утро

­­­­­­­­Дождь бил по рубероидной крыше неистово и с вызывающей дерзостью. Деда Векуньку он сильно раздражал, ему хотелось вскочить с кровати схватить двухстволку, выскочить во двор и пальнуть дуплетом вверх, в этот ненавистные свинцовые тучи, дождь, хламливый воздух, чтоб они знали кого посмели поливать. Но сделать это он никак не мог, потому что у него в холодном, сыром и вонючем от гнилушек доме не было ни патронов, ни тем более ружья, отсутствовал даже свет и газ – их отключили за не оплату три года назад. В двух жилых комнатах и кухни-прихожей мерзко бродили под ручку чухлая сырость и  полумрак.

Деда Викунька, лёжа на кровати водил глазами по комнате, той самой комнате, в которой родился, угрюмо морщась, тоскливо глядя на этот никчёмный мир, как голодная собака на плохого хозяина. Ему было наплевать на всё: и на отсутствие электричества, сырой холод, и на отцовскую двухстволку, которую он пропил за две советских десятки ещё в конце восьмидесятых, На жизнь свою никчёмную  ему было тоже наплевать, он чуял нутром, годика через полтора помрёт втихую  и некому будет даже его тело без души снести на кладбище, не говоря уже об поминках. «А кто же закажет и деньги батюшке заплатит?» – Говорил он сам себе – «Нет ни родственников,  ни друзей – никого, все передохли, даже верная собака Акулка оставила его, околев поутру от старости. Сын сгинул во второй чеченской, где-то под Ведено, пропал без вести,  дочка съехала с хутора и живёт с семьёй в Новосибирске, в Академгородке. До меня ей уже не было никого дела, она упивалась своей жизнью». Он говорил и говорил сам в себе и никогда не искал себе собеседника. Единственным другом у Деда Викуньки оставался юмор. Он мог из любой трудной ситуации или коллективной заварушки с шутками и прибаутками выйти с не побитой мордой, хотя в них виноватым был на все сто процентов.

Лёжа в постели, он томился, как жаркое на медленном огне в духовке. Воспоминания о детстве и юности ударили молнией по голове. Он таких мыслей любой бы другой всплакнул, или напился с устатку, а он всё что наплывало на мозги, смывал юмором, посмеиваясь над людьми и самим собой, приговаривая вслух подробности всех молодецких завирушек, Одна из юношеских разборок настигла его по утру в постели. Он лежал, мучил мозги, прокручивая туда-сюда события  и приговоривал по ходу мыслей:

- Хе-хе.. Вот непонятность какая-то. Кулак друга Култышкина Серёги летел мимо моей морды, в воздух, промахнулся  и  попал точно в лоб, в самую что ни есть серединку. Серёга, этот оболтус, вдрызг бухой, влепил мне сжатой пятирнёй с надрывом, ну и упал я, слетел в канаву, морду замочил. Что мне, шестнадцатилетнего от этого? Да ничего! Встал, отряхнулся, очистил ладошкой свой хавальник, побурчал на обидчика и ушёл в жизнь. Вечером так с шишаком, красным, и уехал на рыбалку. Рыбаки, местные, ещё дразнили меня: что, земеля, рог вырос? Их должно быть два – один справа, другой слева, давай мы тебе второй рог подвесим. Будет отличная симметрия...

Примерно так же гасились и другие мысли о прошлом. Чтобы положить этим воспоминаниям конец, он откинул полого пальто матери, которое ему служило на постели одеялом, встал на холодный полусгнивший  пол. Сидя на кровати, потёр шею. Повздыхал, кашлянул. Приподнялся. Выгнулся как струна. Попрыгал на месте для сугрева и пошёл на кухню. А там тоже - сырость и неприветливость. Глянул на стол. Кроме зачерствелой корки хлеба и пустых и немытых тарелок на нём ничего не было.

- Никогда не думал, что голодуха – это самая страшная болезнь, она только деньгами и богатством лечится, уколы и антибиотики бесполезны. – проговорил он и пошёл прихрамывая ко входу в дом, где на вбитых в стенку гвоздиках висели старые фуфайки, заводская роба, потрепанные временем и вылянившие куртки, кофты, костюмчики.


Покряхтев от боли в спине, одел фуфайку. Вышел во двор. В нос пахнула холодная, но свежая сырость. Дождь уже не бил крупными каплями, а моросью слегка теребил землю. Чавкая со сапогами по жиже, добрёл до калитки.

- Эх, неприятность-то какая, неприятность одна... безвылазная. Что ж я жрать буду, вот мне и  теорема, взаправданешняя...  Свирепая.

Вдали улицы светился вывеской «НОРД» магазин Любки процентщицы. Так её звали хуторские за жадность и беспощадность к должникам. Увидев приближающуюся фигуру к магазину, прошептал:

- О, Любка, в магаз прётся... Щас открывать будет, – повеселел Деда Векунька. – Пойду к ней на грамзапись запишусь, может выпрошу у неё кое-что на утреннюю пожевать. Подлюка, она, прошлый раз обматюкала как хотела, а три дня назад наоборот умягчилась, дала в долг три помидорины, булку хлеба и печенье просроченное... Может и сейчас повезёт, сгоношит мне в сумку чё-нить. Главное, чтоб муж её, алкаш, с утра настроение ей не испортил, он такой, что может по пьяни всю ночь нервы трепать и спектакли катать. Испортит настроюху и к ней лучше не подходи. Враз отошьёт. А то и в лоб зачешет.

Молча, оправляя на ходу, он побрёл к Любкиному магазу. Поравнявшись с калиткой батюшки Никодима, святого отца Всехвятского станичного прихода, он услышал какое-то шуршание а потом шаги по деревянному тротуару, четкие и отрывистые.

Из калитки, поросшую беcпорядочно вьюнами, раздался мягкий мужской голос:

-Раб Божий, Викунька... Ты ли это?

Деда Викунька вздрогнул и встал как вкопанный, повернув голову в сторону дома отца Никодима.

- Ну я... кому же ещё быть...
- Пойди сюда. – Проговорил тот же голос со двора отца Никодима.
- Куда идтить-то? Вправо или влево? Не разберусь.

- Я тут, у калитке...

Подчиняясь голосу, деда Векунька развернулся в пол оборота и пошёл к дому, нашоптывая себе под нос:

- Мне это вот надо ходить куда ноги не несут... Отвлекают меня... от дел... Я может быть по серьёзным заботам иду в магаз... А тут хотят меня пустыми разговорами поразвлекать психологи местные... Итить-ти... Одну минуту поговорю не больше...

Калитка распахнулась, дверцей со двора на улицу.

 - Заходи, раб Божий... просьба есть. – споловинившись в полтора тона призвал тот же голос, но кто говорил не видно из-за разросшихся вьюнов, обволокших забор и часть калитки.

Войдя в калитку и закрыв её за собой, увидел говорящего. Перед ним стоял отец Никодим, статный высокий с николаевской бородкой и крепкий телосложением. Деда Викунька не поклонился ему как положено, не перекрестился и не попросил благословения. Стоял и смотрел в батюшку не моргая. Смотрел дерзко и немножко нагло, как будто перед ним был не батюшка, а какой-то приблудок без роду и племени.

  - Вот... пришёл, стою...

- В «Норд» идёшь? К Любке?

- Угу – отозвался недоверчиво Деда Векунька.

- Понимаю. Пустой желудок – это путеводная звезда, ведёт либо в столовую, либо в продмагазин, а то в пивному ларьку.

- А что тут плохого... И иду и иду себе... Никому не мешаю.

- М-да... Я вот что хочу сказать. Сегодня картину закончил, два года рисовал, наконец-то сделал последний мазок, Картина обычная, таких на свете тысячи, и все они похожи друг на друга, это по моему мнению, а вот хотелось, чтобы и другие на неё посмотрели, страшно, конечно, выносить на суд, людской, своё творение, а вдруг не понравится кому-нибудь и скажут: «мазня». Вот это беспокоит. Хочешь быть первым ?

- А на что оно мне... быть первым?

-  Ладно, не хочешь, как хочешь... У каждого своя воля... Иди с Богом... Вот тебе – он нагнулся и поднял в дощатого пола тротуара пакет и протянул его Деду Векуньки. – Там хлеб, колбаса, курица варёная, сладости... Бери и иди...

Оторопевший деда Векунька посмотрел тупо на отца Никодима, взял тяжёлый пакет, огляделся. Снова глянул в глаза батюшки и тут же их отвёл. Хотел что-то сказать, но отец Никодим опередили его:

- Иди, иди, раб Божий... Да поможет тебе Бог...

Деда Векунька развернулся и медленно, и нехотя побрёл к калитке. Остановился, как будто что-то вспомнил и, повернув голову, спросил: - О чём хоть картина, батюшка?

- Да всё об одном – о жизни, человеческой.

Последние слова батюшка сказал нараспев, почти спел, как в церкви, во время службы, а слова: «о жизни, человеческой» получились как «Господи помилуй».

Дед Векунька аж вздрогнул. Глаза его заблуждали, по телу пробежала лёгкая дрожь, она будто морось дождя щипала тело.

- И про мою тоже написано в этой картине?

- Про всех...

Переминаясь с ноги на ногу, деда Викунька робко оглядывался по сторонам, как бы ища взглядом тех, кто может заметить его неловкость и внутреннюю слабость, да ещё и перед кем, самим батюшкой Никодимом, слова которого он воспринимал с улыбками и прибаутками, как он говорил: «чтобы чисто поржать».  Но в этот раз он так не думал, уже как полгода, когда речь на пьянках и попойках с такими же как и он, заходила об отце Никодиме, отмалчивался или вставал со стола и уходил куда-нибудь покурить.

- Что стоишь Викентий Павлович? Иди сам посмотри...

К комнате, где стоял у окна на полу холст, было светло, чисто и убрано, пахло чем-то томным и обвораживающим. На стенах – иконы, некоторые из   них в блестящих оправах, деревянные остовы крашены лаком. Горела лампадка. Святые лики в красном углу – почерневшие, видимо, самые дорогие для батюшки.

- Иконы-то у тебя, батюшка, не того... Мрачные какие-то...

- Это они от старости такие, а внутри чище чем родниковая водица ... Вон та, – указывает кивком головы, батюшка, - что возле шкафа – икона Блаженного Старца Павла. Ей, наверно, сто лет, до сих пор как зеркало души, смотришь в неё и видишь себя.

- Кто такой старец Павел?

- Святой из Таганрога, наш заступник перед Богом. Людям помогает. Кому здоровье даст, кому счастье в жизни... А кому ума добавит... Сейчас быть умным -  редкость. Люди просят у него покровительства и внимания  к себе, а он – мозги добавляет страждущим, чтоб понимал о чём просит... 

- И многим помог-то...? Что-то не верится...

- Вера не всегда сразу даётся грешному, кому-то приходится прежде помыкаться, чтоб понять зачем и для чего живёшь..., а кого-то сразу осеняет. Господь Бог Ииисус Христос сам определяет кому что дать в первую очередь...

- Ладно, будет тебе, батюшка... Показывай картину-то. – Отмахнулся Деда Викунька.

- А вон она в углу стоит, бери в руки и смотри.

Дед Векунька крутнул головой в сторону, на то место стоял холст ребром к стенке. Развернувшись через правое плечо, подошёл к ней. Вытащил из угла, сдёрнул пыль рукавом, перевернул на оборот, затем ещё раз повернул, пожал плечами:

- Батюшка, зачем обманываешь, ведь она ж пустая? Здесь же ничего не нарисовано.

-  Эта картина особенная. Не каждому написанное открывается, кто-то видит море, кто-то горы, кто-то усопших родителей... я  вот вижу лужайку, синее небо, солнце, раннюю траву, зелёную, нежную... Николай Чудотврец с Господом Богом стоят в стороне, смотрят на лужайку, где резвятся дети с ангелами, Оба улыбаются человеческому счастью.

  - Какая лужайка!? Нет здесь ничего! Картина пустая! Белый холст и только !

- Выходит не открылась она тебе...

- Почему же?

- Видно, пустой ты человек и видишь пустыми глазами пустое. Это тебе Божье наказание – не видеть лучшее...

Ошарашено посмотрев на отца Никодима, деда Векунька, присел на пол, потеребил правой рукой седые волосы, будто ища что-то в них, а другой рукой положил холст на пол.

- Может я всю жизнь прожил и кроме пустого ничего не видел. – тихо заговорил  Деда Викунька. Вот и картина мне пустая попалась... За что он меня так, Господь Бог-то, скажи батюшка. Я же вроде и ничего плохого не сделал... Справедливо ли это?

- Справедливость наступает тогда, когда понимаешь, что  сам неправ.

Сидя на полу, Деда Викунька слегка трусился, дрожь крутила грудь,  по спине бегали мурашки. Он отвёл глаза от отца Никодима и посмотрел на икону Святого. Ему показалось, что Блаженный Павел стал  ещё болеестрог лицом, но глаза его улыбались

- Батюшка, я, кажется, его видел... Да, да, да вспомнил... Я его видел... ей-ей видел...

- Как ты его мог выдеть, если он жил в 19 веке...

- Во сне. Он был как здесь на иконе, держал в руках кулич и свечи. Говорил он мне что-то, улыбаясь глазами... Я ничего не запомнил, кроме одного слова.

- Какого, интересно...?

- Вера... Он произнёс его три раза.

По лицу деда забродили желваки. Дрожь утихла. Он уставился в пол. Рядом с ним стоял отец Никодим и тоже смотрел в пол.

- Не пойму, Викентий Николаевич, – проговорил батюшка. – Куда делся твой юмор ?

- Ушёл... Навсегда ушёл... Пришло ко мне что-то другое, не пойму что... Ты вот кулёк дал с продуктами мне дал... Наверно, знал, что я в магаз пойду.

- Знал.

- Любка сдала...?
- Нет.
- Да ладно там... Любка! Точно она!

- Блаженный Павел указал мне. Вчера указал на вечерней молитве... С иконы сказал – помоги Рабу Божьему Викентию, ему сейчас тяжко...

- Батюшка, я же тебе сказал, что юмор ушёл из меня, выветрился... Не шути так.

- Иди с миром, раб Божий... А вера... Вера уже внутри тебя.  Ты ещё увидишь картину, не прежнюю пустую, а настоящую... красивую... Да поможет тебе, Блаженный Павел Таганрогский, наш заступник перед Богом!