Пищевод

- И интересно тебе этим заниматься? – не унималась Вера.
- Если бы было не интересно, я бы этим не занимался, - равнодушно бросил Влад и повторил уже измозоленную фразу, - изучение хронотопической – системы весьма перспективное направление в литературоведение. Например, в фантастике хронотоп является важным «аксептом» жанрообразования...
- Аспектом?
- Аспектом, аспектом, - выдохнул Влад и подумал «Ох, уж эти технари».
- А как же... – начала было новую атаку Вера, но следующие слово, видимо, заблудилось по дороге от легких до накаченных связок. Влад и молчаливая Надежда повернули головы: по эскалатору спускалась Смерть. Влад профессиональными движениями привёл свой старенький Canon в боевую готовность. Пленил дыхание. Запечатлел лик Смерти.
- Химический циник, неужели Вас, что-то могло повергнуть в шок? – издевательским голосом спросил Влад.
- Просто неожиданно. И как таких в метро пускают?
- Уже все привыкли. Он постоянно стоит возле Чкаловского проспекта. Какая-то акция, связанная с ППД?
- С чем?
- С правилами дорожного движения, - сморщил лоб юноша, вертя в пальцах крышку от объектива. Он был рад, что бессмысленная битва между гуманитарием и технарём закончилась. Он не понимал, почему последние не могут понять их, служителей искусства. Считал всё это бессмысленным, – вечные споры между двумя жрецами угнетали – но уступить не позволяла гордость.
Выйдя на улицу, Влад закурил, мимолётно сфотографировал проходящую мимо девушку, как он говорил: «Для коллекции».
- Ну, веди нас Надежда, наш GPS петербуржский.
Надежда повела. Сначала на Большую Зеленина, потом во двор. И по дворам, по дворам, по дворам...

***

Это был большой, двухэтажный, полуразрушенный дом советских времён. С одной торцовой стороны стены вовсе не было. Стекла, как и полагается, преимущественно побиты. Краска... Остатки краски доцветали свой век. Повсюду истошно торчали обесточенные провода. Одним словом, всё было до прекрасного убого – восхитительный индастрил-нуар.
Всех порадовало и удивило, что внутри не было стандартного набора: окурков,  старых башмаков, пустых банок из-под пива и прочих винно-водочных изделий, упаковок от чипсов, сухариков, лежанок бомжей, фекалий, в конце концов. Зато хватало другого: это здание, видимо, раньше служило чем-то вроде ДДТ: видео- и фотоплёнки, кассеты, виниловые пластинки, плакаты, старые книги по «рукоделию»... Атмосфера как раз подходила для трешовой фотосессии.
Ребята стояли на крыше и смотрели, как небо тушит огарок солнца: сумерки уходили в ночь. В ночь приходило искусство. Ох, ночь – королева противоречий. В ночи рождается всё самое прекрасное, всё самое ужасное; всё самое романтичное, всё самое пошлое... Конечно, питерские Белые ночи к истинным ночам можно было отнести с большой натяжкой, к тёмным, непроглядным. Но даже это не мешало нести им бремя поэтической таинственности. И с этим соглашаются даже самые пробитые, самые циничные технари.
Девочки сидели на краю крыши. Мальчик бегал с фотоаппаратом, разбивая серость белой темноты вспышкой. Небо осквернил пролетающий вертолёт; небо возвысили первые звезды, такие редкие на этом низком, северном небосводе.
«Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль...» - раздалось в тишине. Кто-то из девочек вздрогнул. Возможно, вздрогнул и мальчик, но дамы этого всё равно не увидели.
- Это верх занудства. Ставить стихотворение на звонок, - брякнула Вера.
- На смс. И это поэма.
- Зануда, - хором воскликнули девушки.
- Ну, это вопрос кто из нас зануда.
Снова заимпрествовало молчание. Вновь все уставились на то место, где совсем недавно умерло солнце. Даже Влад перестал выжимать фотоаппарат. По крыше пробежал угрюмый восточный ветер – ребята поёжились. Раздался звук сирены – машина скорой помощи промчалась по пустой дороге. Город засыпает, просыпается ночной народ.
- Ах, как хотелось бы вот так сидеть и вечно смотреть на это чудо. Надечка, ты хотела бы жить вечно? – Надя неопределенно дёрнула плечами, - А я бы хотела. Представьте, как было бы здорово, если бы люди жили вечно.
- Это было бы глупо, - Влад уставился в объектив, пытаясь заколлекционировать полную луну.
- Отчего же?
- Где бы мы все уместились?
- На других планетах...
- И суть даже не в этом. Если бы люди жили вечно – жизнь потеряла бы всякий смысл.
- А какой смысл в жизни?
- Чтобы умереть, Вера, чтобы умереть. Вот представь. Ну, стали бы люди жить вечно. Родились бы у нас писатели на уровне Достоевского, Лавкравта, Гумилёва, Хирна, Набокова, По и других, и других. И они бы писали. Долго и много. Как бы тяжело пришлось читателям – всё это читать. Конечно, у них бы тоже была целая вечность. Но даже сейчас вечности не хватит, чтобы прочитать все прекрасные книги. Но это ещё полбеды. Вот эти писатели пишут, пишут. И вдруг им становится не о чем писать. Вдруг они исписались, представь какой для них это психологический удар! Несказанно повезло тем писателям, которые погибли прежде, чем исписались!
- Что за чушь ты несёшь? Жить вечно – здорово.
- Откуда ты знаешь? Ты же не пробовала.
- Ребята, пошлите уже фотографироваться, с солнцем мы попрощались, - тихо произнесла Надя, Надежда.
- Как жутко ты это сказала, - засмеялась Вера.
- Мне вообще здесь как-то не по себе.
- Надь, а как ты об этом месте узнала?
- На прошлой неделе гуляла – увидела. Очень хотелось зайти, но страшно одной было. Вот вас и притащила. Мне больше интересно, почему Влад, наш специалист по заброшенным домам, об этом месте не знал. И живёт недалеко.
- Сам удивляюсь, как такую прелесть взял и не заметил, - снова обрадовавшись, что больше не нужно противостоять глупым доводам. Обрадовалась и Вера.

***

Ребята спустились на второй этаж, зашли в заранее примеченную комнату – самую цивильную из всех. Побочного мусора здесь было не много. Зато родной хлам гармонично вписывался. Пол покрывал слой строительной пыли, которой купались длинные ленты видеоплёнки, разбитые куски винила. С потолка свисали провода и старые двухцокольные прямолинейные люминесцентные лампы. На одной из стен висела большая классная доска, на которой белым мелом было начерчен Анх. Рядом находилось сохранившееся каким-то образом зеркало. Стекла окон преимущественно разбиты: осколки лежали повсюду. На одном из окон даже судорожно билась занавеска, подначиваемая ветром. Но самым интересным в этой комнате оказался нож. Большой, для мяса. Он был замурован в бетонном полу примерно на одну треть лезвия. После ряда фотографий, Влад ласково обозвал его «Эскалибуром» и попытался вытащить – не вышло. Тогда он сделал ещё ряд фотографий.
Влад положил фонарь на грязный стол и стал доставать из рюкзака оборудование: лампы, отражатели, штатив и прочее. Девушки тем временем напяливали на себя новые образы.
Крик. Жуткий крик раздался внизу, в самый разгар фотосъёмки. Ребята замерли. Вслушивалась. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Влад шёпотом произнёс:
- Нужно посмотреть, что там...
Он шёл впереди, рассекая тьму лучом фонаря; девочки, вцепившись друг в друга, крались за ним. Осторожно обводя пучком света комнату, Влад забыл главное правило пребывания на заброшенных территориях: смотри под ноги. Раздался второй крик – Влада – он успешно насадил свою ногу на ржавый гвоздь. Фотограф поднял ногу: на гвозде крови не было – из ботинка потёк тоненький, алый ручеёк.
- Кажется, фотосессия окончена, - проворчал он, снимая ботинок. Девочки вскрикнули, - что Вы крови ни разу не видели?
Он посмотрел на них, но их взгляд был устремлён в другую сторону. Надя вскрикнула ещё раз, потому что там, в углу комнаты, она увидела себя. Точнее девушку в точно таком же платье, в котором Надя была сейчас. Было похоже, что девочка упала с большой высоты – Влад знал, потому что однажды видел разбившегося человека. Правая рука девочки была отрублена по локоть. Всё было залито кровью. Надя упала спиной на стенку и тихо опустилась, закрывая раскрытый рот ладошкой. Они все в очередной раз замерли, и им было просто сейчас не до того, чтобы подумать: «А откуда она могла упасть?».
- Что, чёрт возьми, это...
Труп, который оказался вовсе не трупом зашевелился: девушка попыталась поднять голову. Рядом с ней происходило движение: прямо из бетона одна за другой вылазили руки: шестипалые, бескожные, будто обгорелые, в волдырях. Руки обхватили девушку и потянули к стене. Ребята не сговариваясь рванули к выходу. Но там где несколько часов назад двери не было – была дверь. Влад врезался в неё. В него – девушки.
- Через окно! – воскликнула Вера. Надя, не боясь обрезаться, сунула руку в окно, зацепилась за стену, и сверху упал осколок стекла. Часть руки упала на подоконник. Крик. Слёзы. Кровь. Окно превратилось в огромную зубатую пасть, которая как бульдог, только совершен беззвучно, пыталось укусить кого-нибудь из ребят. Они отпрянули, врезались в стену и оказались на той самой ступеньке, где Влад осматривал ногу – оставленного ботинка уже не было, тела девушки в платье Надежды – тоже. Все инстинктивно бросились туда, где было оставлено оборудование, туда, где был свет. Они не знали, что делать. Все снова были в глупом оцепенении. Первым пришёл в себя Влад, он скинул рубашку и неумело затянул остаток руки Нади, кровь почти не шла, но было не время удивляться:
- Больно?
- Страшно, - Надя вся дрожала. Забившись в угол рыдала Вера.
- Держись подальше от стен, - крикнул ей Влад, но та никак не отреагировала. Юноша подошел к ней и перенес подальше от стены, поближе к свету. Обернулся, чтобы Надю приволочь сюда же, но Нади не было. На том месте, где она стояла, затягивалась в полу дыра. Раздался крик, тот же, самый первый. Влад уже знал: Надежда ушла первой. Знал, но всё равно бросился вниз. Он спустился на первый этаж, но... он был снова на втором. Снова крик. Чёрт, это сводило с ума. Крик раздавался и с этого этажа (к дьяволу нумерацию!), и с того, с которого он только что спустился. Влад разрывался, он понял, что кричала Вера, но куда ему бежать. Инстинктивно он рванулся вверх. Видеопленки обхватили Веру и тянули в сторону доски. Влад схватил нож, тот самый, «Эскалибур», в этот раз он спокойно поддался тощей руке паренька.
- Я не хочу умирать, - плакала Вера, когда друг вытащил её из плёнки. Влад, обнял её:
- Я тоже, Вера, я тоже.
Он сидели так довольно долгое время (хотя время имело уже более, чем просто относительный характер), боясь пошевелиться. Но вечно сидеть им не дали: из стен вдруг начали вылазить гигантские, уродливые многоножки.
- Это всё он, - прокричала Вера, указывая пальцем на Анх на стене, - он.
- Нет, - но девушка уже кинулась к доске и стала рукавом стирать древний символ. Многоножки замерли. Вера обернулась и потихоньку пошла в сторону Влада, стоявшего с ножом в руке. Неожиданно, резко прямо из доски вырвалось щупальце и обвило Веру, на Влада накинулись три многоножки. Отчаяние заставило юношу орудовать ножом, как профессионала-фехтовальщика. Отбившись от последнего врага он упал на пол; сработал, висевший всё это время у него на шее, фотоаппарат. Влад рефлекторно посмотрел на экран: он запечатлел смерть, смерть Веры. Он остался один. Достав из кармана помятую пачку сигарет и зажигалку, он закурил. Когда выкурил примерно половину сигареты, то  увидел как дверной проем превращается в огромную пасть. Рассматривать дальше он не стал, а просто резко бросился в окно, с непонятно какого этажа.
Влад очнулся. В глаза било солнце. Черт, получилось! Выжил! Он бросился бы танцевать, если бы не смерть девочек. Он поднялся. Осмотрелся: каким-то образом он оказался на Невском, на безлюдном Невском. Что-то не то. Почему нет людей? Почему нет машин? Влад подошёл к РНБ. Прислонил руку стене: рука пробила стену. Здание было из бумаги.

***

Подбирая бычок, у злосчастного дома остановился «молодой» бомж: лицо ещё не пропиталось алкошрамами, тело не покрылось годовыми слоями грязи, одет он был среднеприличностно, и даже шёл он гордо. Но, тем не менее, он был бомжом. Всю ночь он пил какую-то сверх-палёную водяру, всю ночь он жаловался на судьбу. Мол, как так. За что так? За что, он лучший, по собственному мнению, поэт Петербурга в одно мгновенье лишился дома, документов, денег. Он винил всех: жену, которая его бросила, друзей, которые не поддержали (завидовали!),  психиатров, которые поставили ему диагноз, а так же правительство и евреев, которых все винят в своих бедах. В принципе, на правительство у него был свой зуб. Он считал, что именно они подстроили пожар в его доме. «Ну и что! Я писал правду! – думал бомж, - Да, я погибну вот так, бесславно. Но придёт мой час и все по мне всплачутся. Мои стихи ещё станут достоянием нации! Мои произведения ещё возненавидят школьники и будут цитировать литераторы. Ещё настанет моё время». Примерно с такими мыслями и проходили у него ночь за ночью. Может так оно и будет, может и нет – история всё рассудит, время всё покажет. Но ему это явно не узнать: он в надежде переночевать шагнул за порог ужасного дома. Вроде обычный заброшенный дом. Только чистоват как-то непривычно. Бомж осматривал комнаты, ища, где удобнее будет спать. Где солнце будет греть его утренний сон. Поднявшись на второй этаж, он зашёл в ту самую комнату, где расползлась по полу плёнка, где на доске уже не было анха. Зашёл, и по спине его пробежала дрожь, что-то ему подсказывало, что не самое это хорошее место для ночёвки. Случайно взглянув в зеркало, он увидел то, что заставило его рвануть вниз со всех ног. Но там где несколько минут назад двери не было – была дверь. Бомж понял, что он либо спит, либо – обречён. Он не спал: нога жутко болела и выплёвывала ручеёк алой крови. Шестипалая рука упала ему на плечо. Вырваться не удалось. Две руки схватили за ноги. Что-то похожее на змею обволокло его тело, прижало к стене. Он дёргался. Он – бомж, но ему тоже хотелось жить. Он дёргался, потому что знал, что будет дальше, знал, так как много раз видел это в своих снах. Он дёргался потому, что на его глазах ленты видеоплёнки поднимали бесчувственного паренька на второй этаж. Он дёрнулся в последний раз и стена его поглотила.
Место, в котором он оказался, напоминало огромный пищевод.  К его стенам окаменевшими руками были прикреплены тела людей. Бомж видел только ближние: около сотни, но что-то ему подсказывало, что этот «пищевод» нескончаемый. Некоторые тела, были конечностей. Некоторые – одеты в причудливые одежды явно не этого века. Некоторые, как три тела (того самого юноши и двух девушек), совсем «свежие». Все подвешенные тела, были разные, но все они были живы и жить, наверное, ещё будут целую вечность. Да, всё так. Всё так, как в его снах. Скоро появятся они: пожиратели страха. Они подвесят его так же как других, воткнут в его тела десятки трубок и игл. И он присоединится к вечности, к вечному страху, к вечному сну. Бомж сел. Он уже знал, что не будет сопротивляться. Зачем? Те, кто за ним придут, - порождения страха. А перед страхом все равны – бессильны.