Напоследок

Если новогодняя ель пустила корни, не избежать в грядущем году непоправимых  потерь. Украшенная к новому 1979 году сосна в доме бабушки  намертво вросла в землю.

***

Загодя празднования Нового Года и до самого Крещения я чувствую присутствие рядом бабушки ярче и сильнее, нежели в прочие дни. Вероятно, потому. что именно от неё я перенял любовь к этому времени года.

Сколько бы меня не убеждали, что новогоднее возбуждение, вкупе с предвкушением его удовольствий, неизбежно иссякнет ещё до наступления чудесной ночи, - то, верно, происходит вследствие неумения в достаточной мере заострить чувства, вкупе с утраченным или неосвоенном навыке вдумчивого приготовления к празднику. Подготовиться. это не только забить авоську за окном припасами, но наполнить сердце счастьем ещё одну ночь побыть всем вместе: родным и троюродным, близким по сердцу и душе.


Наряженная ёлка  не итог празднования, не кульминация, после которой катится всё в тартарары, по причине наступления обыкновения, кой рассеивает ощущение радости, уничижает его неинтересными, не значащими ничего буднями. Ёлка - действующее лицо, место силы и волшебства.
От ёлки, которую мы наряжали с бабушкой, исходило сияние, хотя не было на ней ни единого огонька. Украшенная самодельными и чудом сохранившимися игрушками, кусочками ваты и конфетами, ёлка в равной мере манила к себе и сластён, навроде меня, и ценителей изящного.

Я не искал подарков подле ведёрка с землёю, обёрнутого чайной серебристой бумагой, в котором большим цветком жила сосенка, но устроившись в уголку  за нею, стаскивал с веток попарно связанные конфетки и жевал. Разглядывая гирлянды разноцветных, крашеных собственноручно бумажных цепей и фонарики, сперва сгрызал карамельку, шоколадную оставлял «на сладкое» или вовсе прятал в карман «на потом».

Это ж было такое удовольствие, видеть сделанную тобой чашечку из бумаги, что висит по соседству со старинной, времён бабушкиного детства, настоящей рождественской игрушкой с облупившейся краской, утерянными бусинами или даже надколотой с одного боку.

Чтобы нам было из чего мастерить, бабушка в течение года складывала в потайной ящичек под телевизором разноцветную фольгу от конфет. Она была не то что теперь, не одного седого цвету, но какой угодно: малиновой, нежно-зелёной, лимонной, розовой. Там же, рядом с сохранившими аромат настоящего шоколада бумажками, разглаженная промеж пальцев ждала своего часу и серебристая обёртка от чая. Она была плотной, удобной. Годная для многого, лучше всего из неё выходили весьма причудливые снежинки, так как она не рвалась от выверта ножниц в неловких покуда или уже руках, а дозволяла выждать, подумать над последующим надрезом, и после как, сложенную во много раз, её расправляли и проглаживали утюгом через  ткань, оказывалась совершенно ровной, гладкой, такою же совершенной, каковой были её ледяные сотоварки.

В ту пору мне чудилось, что те, уличные, сильно завидовали домашним снежинкам. Жалея, я заносил их снежками в дом, но увы, им было не дано расположиться в уюте бабушкиного дома. После них пол в коридоре покрывался выпуклыми лужицами, и бабушка, отставив красить очередную цепь из бумаги, шла за тряпкой.

Чем больше ёлок позади, тем раньше хочется начинать эту предновогоднюю возню с игрушками, со снежинками, с мишурой. Чтобы почувствовать присутствие бабушки опять. Кто-то же должен проследить за тем, чтобы я не поранился о ножницы, пока буду вырезывать снежинки из чайной бумаги. А кому, как не ей это удавалось лучше прочих? Без криков и упрёков, так, чтобы не расхотелось праздновать, не разгневаться в ответ поучениям и не уйти, хлопнув дверью в слякотную темноту декабря.

– Загодя и заранее -  одно и тоже?
– Кому как, кому как...