Рецензия на Борис Годунов К. Сандалова

Ссылка на роман http://proza.ru/2026/01/15/409

Когда мне попадается на глаза современная историческая проза, я всегда сначала проверяю её на предмет концептуальной новизны. Не стилистической — с этим сегодня, как правило, всё в порядке, — а именно смысловой. Если это новый роман или повесть, написанные в рамках старой, давно устоявшейся традиции, интерес к ним у меня сразу снижается. Пересказывать известные сюжеты можно бесконечно, но без смещения оптики это остаётся литературным повторением. И вот мне попался роман «Борис Годунов» автора Константина Сандалова. Я решил проверить, есть ли здесь что-то большее, чем аккуратная реконструкция известного образа.
Начнём с того, как в русской культуре обычно пишут о Борисе Годунове. Канон всем известен. У Пушкина — трагический узурпатор, человек, заплативший за власть муками совести и обречённый на внутренний надлом. У Мусоргского — уже почти мифологическая фигура, раздавленная народом и историей, символ власти как проклятия. Историки же, как правило, колеблются между двумя версиями: либо Годунов — хитрый интриган, ловко использовавший ситуацию, либо он — жертва обстоятельств, вынужденная править в эпоху, где любой выбор ведёт к катастрофе. Но при всех различиях есть общее: Борис в этих версиях появляется уже готовым. Он уже царь, уже виновен, уже осуждён или оправдан. Его путь либо опущен, либо обозначен пунктиром. Живой человек подменяется ролью.
И вот здесь Сандалов делает первый и, как выясняется, решающий шаг в сторону от традиции. Его Борис не начинается с власти. Более того, он вообще не выглядит человеком, который «хочет править». Этот Годунов не одержим троном и не мечтает о величии. Его мотив гораздо проще и, от этого, страшнее: он не хочет быть травой. Не хочет быть тем, кого топчут, кого можно уничтожить случайно, без причины, просто потому что так устроен мир вокруг. Власть в этом романе возникает не как цель, а как способ защиты. Не как вершина, а как броня. И это очень сильное смещение акцентов. В русской традиции власть почти всегда связана с грехом. У Сандалова она связана прежде всего со страхом бесправия.
Вторая важная вещь — это опричнина. Обычно она в художественных текстах служит либо фоном ужаса, либо способом подчеркнуть безумие эпохи Ивана Грозного. Здесь же опричнина становится чем-то вроде школы. Жёсткой, жестокой, но вполне рациональной. Это среда, в которой формируется новый тип человека: холодный, наблюдательный, умеющий молчать, ждать и выживать. И в этом смысле роман предлагает очень точную мысль: Борис Годунов — не случайность и не ошибка истории. Он закономерен. Он продукт системы, в которой выживают не самые добрые и не самые сильные, а самые приспособленные к страху. Такое прочтение сближает текст не столько с классической исторической прозой, сколько с размышлением о механизмах власти вообще.
Отдельно стоит сказать о женских образах. Здесь тоже нет привычной схемы. Ирина и Мария Скуратова — это не любовный треугольник в привычном смысле. Это два полюса внутри самого Бориса. Ирина — вера, мягкость, остаток Бога в мире, где Бога, кажется, всё меньше. Мария — холод, расчёт, нож, логика выживания любой ценой. Через этих женщин Сандалов показывает не выбор между чувствами, а выбор между способами существования. Между сохранением человеческого и принятием логики власти. В текстах о Годунове такой приём встречается крайне редко, и здесь он работает точно и без нажима.
Но главное в романе даже не это. Главное — тот момент, на который обычно не обращают внимания. Сандалов показывает моральный выбор до власти. Его не интересует вечный спор о том, убивал ли Годунов царевича и насколько законен его трон. Его интересует более фундаментальный вопрос: кем нужно стать, чтобы выжить в государстве страха. Это вопрос не исторический, а экзистенциальный. Он касается не только 16 века и не только Бориса Годунова. И именно поэтому роман выходит за рамки жанра исторической прозы и превращается в размышление о природе власти как таковой.
В итоге можно сказать так: Константин Сандалов не переписывает Пушкина и не спорит с Мусоргским. Он делает другое — переносит разговор о Борисе Годунове из области готовых символов в пространство становления человека. И именно в этом заключается настоящая новизна его романа.

Джахангир Абдуллаев   16.01.2026 00:40