Страшный сон, до ужаса крамольный

Приснится же такое!

Весь наш подъезд, человек полста, сводят в подвал дома с вонью и лужами на полу – на регулярную теперь проверку. Рассаживают на каких-то лавках – а потом всем надо раздеться догола для шмона на запрещенку из продуктов, текстов и фоток. И все уже так свыклись с этим унизительным обрядом, что никто и не думает ему сопротивляться, а две наглые бабехи даже рады, по их глазам, посиять своими телесами.

Командует всем пара халдеев из наших же алкашей, которые с утра на скамейке в скверике перед подъездом загаживают все вокруг себя окурками, плевками, всякой пивной и винной тарой. Им раздеваться не нужно, поскольку к ним нет подозрений, вся их жизнь с пропитыми дотла мозгами на виду. И они на верху блаженства с того, что получили под их плетки остальных, покрикивают, похрюкивают: живей входите, рассаживайтесь и раздевайтесь. И нечего кислые рожи корчить, кто не хочет плеткой по загривку!

А мы с одним еще соседом придумали, как заносить с собой запрещенку по литературе – и пока других шмонают по всем складкам и дыркам тел их, втихаря ее читать. Так как скамеек на всех все же не хватает, даем усесться остальным, а сами отходим за выступ стены с большой полкой, заваленной картонками с рекламой: ее только и можно стало легально шлепать и читать. Под ней и прячем свои рукописные листы с запретной под страхом пыток и тюрьмы крамолой – про то, как всех спасти от этого всего. А рукописные – потому что все компьютеры и принтеры тоже запретили и у всех забрали, а пишущие машинки пропали еще раньше.

– Эй вы там, отщепенцы! – орет нам алкаш-смотритель. – Че прячетесь? А ну со всеми раздеваться!

И впрямь пока мы возились с нашими бумажками, остальные уже заголились, кто-то еще пытается прикрывать руками срам, а другим уже, как первобытном предкам, все равно. Те две срамницы еще помахивают нам руками и грудями: видно, мы их привлекаем своей отстраненностью, еще припудренной какой-то тайной, но нас больше влекут наши письмена, чем их срамота.

Мы начинаем тоже раздеваться, но тот алкаш, не первый раз уж клавший на нас глаз, что-то все же заподозрил, подходит и сует свое хрюкало под рекламные картонки, которыми мы прикрыли наши листки. Они прилипают снизу к тем картонкам – и дурной халдей не видит их, что приводит нас в злорадное веселье, и мы, уже тоже голые, давай ржать ему в лицо. Он не на шутку свирепеет и орет:

– А ну показывайте, что тут у вас, а то сейчас вызову наряд – и увезут туда, где швабры в задницы вставляют!

Но мы только над ним хохочем: ты надсмотрщик – и ищи! И вдруг случается такая дрянь: из-под реклам, которые он ворошит, вылетает на пол наша пропись – преступная уже тем, что от руки: карается страшней, чем все остальные, жуть как выросшие преступления.

– Попались, твари! – теперь ликует уже он. – Ну сейчас вам будет!

И тогда мой сосед творит такое, чего я от него никак не ждал: хватается за ту большую полку и обваливает ее прямо на нагнувшегося за бумажкой гада. Полка тяжеленная, сбивает его с ног и придавливает к полу, ребром упершись в его горло, отчего он начинает исходить предсмертным хрипом. Я хватаюсь за конец полки, чтобы поднять ее и дать ему выбраться, но сил моих на это не хватает – и я ору соседу:

– Помоги! Ты же его убьешь!

Но он с какой-то неведомой мне прежде волчьей нотой в тоне отвечает:

– Туда ему и дорога, – и уходит из нашей ниши к остальным.

Я же оказываюсь в самом эпицентре настоящего кошмара, какими любит угощать нас жизнь во сне, когда не ведаешь, что это сон, и все ужасы как наяву! Руки мои страшно режет острая кромка тяжкой полки, сил держать ее нет, я чувствую, что сдохну сейчас от своей натуги, а если эту тяжесть отпущу – то сдохнет тот халдей. Но никто не видел, что лавку на него свалил не я, теперь все видят над ним именно меня, готового стать убийцей человека. Я зову на помощь, но к моему изумлению и ужасу никто из наблюдающих все это, как кино, не сходит с места, даже второй халдей и собутыльник первого.

И я впадаю тут в какой-то немыслимый просто перехлест страшных физических и умственных мук. Вжимаемый в пол тяжестью, пахучей моей смертью, пытаюсь понять во всем этом бешеном сумбуре: нужно или нет спасть халдея, если он самый отпетый негодяй? Спасать народ, который сам урод и своей недвижностью убивает пусть плохого, но все равно же человека? И как верить дальше людям, если ближайший товарищ по несчастью только что подло предал меня и обрек на смерть – к которой меня приговорят за халдея, если спасусь от той, что ждет меня, если не брошу эту полку?

И это я еще здесь так складно и не в полном далеко объеме излагаю – а в  том страшном сне весь мысленный клубок был куда более запутанным и  душераздирающим, еще и на фоне смертельной боли во всем теле. Аж на какой-то миг мне показалось, что весь мир рухнул на меня и я даже не себя тщусь тут спасти, а его в моем лице – но уже вон из мозга не понять, держать из кожи вон эту гильотину для того урода подо мной или бросать...

Спасение пришло, откуда я никак его не чаял: я проснулся. И с таким великим облегчением вздохнул, словно впрямь спасся от какой-то страшной казни. Хотя нелегкие вопросы, в том числе к соседу, который был реальным, но вдруг открывшимся с самой внезапной стороны лицом, остались – и трепали мне еще и после мозг...

А вам подобное не снилось никогда?