Солнце-Адвокат

Знакомая жара знакомого лета!
В ботинках старых без шнурков… в плавках… в кепке в этой -- серой лёгкой: отцовской… в какой сам-то отец стыдился ходить даже по деревне…
Голицы вот порвались – он и не заметил когда…
Тыльной их стороной то и дело вытирает пот со лба, со щёк. Но глаза всё равно ест от солёного, горячего… ресницы слипаются…
Плавки – уж мокрые: от текущего со спины, с живота обильного, скользкого…
Устал! Есть немного.
Знакомое лето… знакомой жары…
Поначалу чуть стыдился – сам перед собой -- такого своего наряда… и стыдился этого своего стыда.
Но с самого утра – таким и вышел на улицу.
Знал.
Скоро, как ни оденься, придётся всё с себя скидывать.
Выходил, то есть, – радостно, нетерпеливо.
Солнце – будто по-соседски – ещё скромно выглядывало из-за яблоней.
Но прежде всего -- понимал ответственность, так сказать, пребывания…
В труде.
В привычном.
В деревенском.
Сейчас же, в полдень, – даже замирал на месте… как бы с удивлением: откуда этот огонь?..
Пламя.
Пламя!
Главное – не снимать голиц: вмиг облезут голые, обленившиеся, ладони.
…Зашёл один местный.
Ехал на велосипеде мимо: остановился, значит, на стук кувалды.
Он был ненамного постарше его, Терёхина. Здесь ли, в деревне, работает, или в городе – Терёхин постыдился спросить: ведь здешним положено заранее всё знать друг о дружке…
Тот – по-свойски:
-- Здравствуй!
-- Здравствуй.
Руки подали.
-- Ты чо же? Дом подымаешь?
-- Да вот.
-- Один?!
-- Да.
Тот восхищённо засмеялся.
Терёхину же – сделалось чуть стыдно: вспомнил про племянников городских…
Но гость -- словно б кстати или угадав его мысли -- вдруг нахмурился!
Помялся… настраиваясь на что-то весьма серьёзное… даже как бы разозлился на хозяина-земляка:
-- Я хочу тебя спросить…
И сделал паузу…
Такую -- что Терёхин инстинктивно вспомнил всю свою биографию!
-- Мне посоветовали… мол, тебе нужен адвокат.
Терёхин – успокоился.
Вмиг зажёгся:
-- Так. Знаешь, где адвокаты в городе? Найдёшь. Спроси там Сизову Веру. Не знаю, как её отчество… Мы с нею когда-то вместе учились на юридическом… Скажи ей, что рекомендовал я.
Сходил в дом, вынес листок тетрадный: с именем, с телефоном.
И -- книгу!
Свою.
Разумеется – с автографом...
Ей. Той. Вере Сизовой.
С размашистой, сумбурной, как всегда впопыхах, и, как всегда в таких ситуациях, – неповторимо-сердечной надписью на титуле…
Для чего – прежде вымыл руки.
Ну и, разумеется, вторую книгу – ему, односельчанину. С надписью поскромнее.
Снова пришлось заходить в дом: за пакетом – чтоб дар доставлен был в аккуратности!
Гость, теперь особенно сосредоточенный, укатил.
И Терёхин – опять за свою кувалду.
…Но -- огонь! огонь!
Оно, солнце, всем своим существованием -- как бы навязчиво и грубо:
Вот я, солнце, к тебе – всё ближе! ближе! а ты на меня, небось, даже глянуть не посмеешь! не сможешь!
…Голицу то и дело снимал – чтоб обмахнуть или сбить, матерясь, со спины, с ног сволочных слепней!
…Я, солнце, -- важнее! важнее – до невыносимости!
До невыносимости – не меня, которое не отменить, а – всего, кроме меня!
…Как дом «подымают», «подвешивают», Терёхин видывал с детства.
Вокруг дома какого-нибудь бревенчатого начинали бродить два-три мужика… в фуфайках или пиджаках, в кепках на глаза… через день-другой под тем домом появлялась чёрная продолговатая пасть… потом, дней через сколько-то, в этом месте внизу дома – светлое новое бревно оказывалось или несколько таких брёвен…
Детей близко не подпускали: «зашибёт!», «придавит!»
…Приехав, сначала он – с приятным волнением деловым -- подготовился:
Два домкрата, как знал, были у отца прибраны под крыльцом…
Теперь – топор, лом, пила…
Бревно ровное прежде было припасено, в огороде, на столбы для изгороди… теперь ему другое назначение…
Но двух домкратов мало…
И целых полдня тесал топором клинья! Длинные. Берёзовые. Из поленьев, что на дрова.
Дом лишь бы с нужной стороны чуть поднять: нижнее бревно, чуть загнившее, заменить.
Потом – и за кувалду!
Торцы у клиньев надо с обоих концов закруглить: иначе – вмиг потрескаются…
Бить следует – поочередно-одновременно в нескольких местах по нескольким клиньям…
Из поленьев же – клетки-подпорки…
И прочие, и прочее, и прочее…
…Наконец.
Признался себе: не терпится позвонить!
Гордыня это или какой-то другой грех?..
Прошло уж три дня!
Взял в доме свой мобильник и вышел с ним – именно сюда, на улицу: на место его сегодняшней страды.
-- Вера, привет!
-- Привет…
И тут…
В небольшой задержке между этими двумя приветами… мелькнуло -- что-то такое мрачное… что Терёхин – вмиг тоскливо пожалел!.. сам не зная о чём…
Но -- исходя из того, что весть о нём ей, Сизовой Вере, новым её клиентом передана… и что даже книга его ей вручена… от него, от однокурсника!.. ей, однокурснице!.. – он, словно уже падая в какую-то пропасть… и всё-таки наигранно, по-юношески, бодрясь… стараясь – и торжественнее, и непринуждённее, будто виделись ещё вчера:
-- Ну и каков ваш приговор?
-- Тебе делать нечего, а у нас огороды!
…Во рту было противно.
Словно – словно он пришёл туда, где покойник… в чей-то, как случалось, траурный дом… или, как ему приходилось, в морг, где судмедэкспертиза…
Или… будто он сам… вот-вот…
Не помнил даже, произнёс ли он в мобильник ещё хоть какой-нибудь звук… услышав это: «Тебе нечего… а у нас…»
…ОГОРОДЫ.
Так она.
Окая!
И будто -- всё это было сейчас не с ним, с Терёхиным, а где-то по телевизору…
Ай да адвокаты!
Ай да однокурсники!
Друзья, так сказать, молодости…
…Стоял среди поленьев, щепок – СРЕДИ ВСЕГО НИКЧЁМНОГО НА СВЕТЕ.
И – среди, никчёмного, себя.
И самогО, никчёмного, белого света.
Взялся было – с какой-то необычной трезвостью -- за кувалду…
И не мог её поднять!
Сел на бревно.
Голый… грязный… исцарапанный… искусанный слепнями…
С непокрытой головой: ведь набрав номер – выпрямился, приосанился, снял, для солидности и почтения, неказистую кепку...
Ай да интеллигенция!
Или… как это всё выразить?..
…Бесцельно сходил в дом. -- Стыдясь на улице, возле инструмента, своего оцепенения…
Были б живы родители и брат – тотчас бы они к нему: дескать, что с тобой?!
…Он приезжал сюда нынче -- уже дважды: в мае – чтоб дом «открыть»: проведать и распаковать маленькие окошки в подполье; и в мае – чтоб весь участок и, главное, вокруг дома выкосить.
В этот же раз – просто, как говорится, руки чесались…
…И пожалела бы однокурсника-то.
При любом, пусть, своём мнении.
Да и вообще! -- разве не понятно ей, с дипломом вузовским, со стажем солидным, насколько субъекты творческие ранимы…
Вот тебе и университетское образование!
Вот тебе и многолетняя адвокатская практика!
То есть -- каждодневное общение с людьми с живыми… по самым больным жизненным-житейским вопросам…
…И кроме того.
Какова, прямо сказать, драма!
Она сейчас – с самым расхожим обывательским упрёком…
Он сию минуту – в поту и в пыли…
Каково совпадение!
Да и это не всё.
Ведь взялся он за кувалду, чтоб ему подальше от изнурившего, в городской квартире, монитора… к которому он годами вставал в четыре утра…
«Тебе делать нечего… а у нас огороды…»
Окая! Окая!
Естественно. Откровенно.
Вот оно, если на то пошло, – истинное подлинное хамство.
Это которое – дипломированное.
Всякое б другое – фольклор.
…Снова – снова махал кувалдой.
Боже!
Какая тоска!
Недаром…
Что -- недаром?!
А если пошире-то рассуждать…
…Вот – он.
Такой, оказывается…
Что всё -- может! может -- всё!
Притом – в одиночку…
…И опять же.
Где-то -- вот в этом же воздухе -- та Вера, та Сизова… где-то -- те законы, те кодексы…
По привычке, от которой юристу никогда не отвыкнуть, стал, под каждый свой удар, приговаривать:
-- Статья такая-то!.. часть такая-то!.. пункт такой-то!..
…Всё – сам.
Всё – один.
И чтоб – всё самому… И чтоб – одному…
Но вот солнце… оно же – одно!
…На время… которого теперь – как бы и не было… вдруг принимался ругать себя:
-- Ну что ты расклеился! Подумаешь! Несчастливая бабёнка что-то с досады ляпнула…
Ты же – мужик… мужик матёрый… да и бывший следак… да ещё и писатель…
Но сердце – стучало, дыхание – задерживалось… будто, когда переусердствуешь с веником, в парной…
…Хоть умирай.
Да и… открывала ли она его книгу?!..
…Вспомнил.
И всегда – оказалось -- это помнил!
-- Статья такая-то…
Когда после вуза все разъехались по городам… он, например, – в областной центр, она – в свой родной город районный… узнавали друг о друге как приходилось…
-- Часть такая-то… Пункт такой-то…
И если конкретно.
На сегодняшний день.
Она мать-одиночка…
Больное сердце…
Так что ж она такая грубиянка с больным-то сердцем?..
Но что же ей остаётся…
А совпадения-то!
Твоя – новая книга, и со списком прежних изданных…
Её – неустранимые и неутолимые невзгоды…
…Вспомнил!
Чего, оказалось, никогда и не забывал.
Когда учились на своём юрфаке…
Однажды однокурсник, друг её, Сизовой Веры, школьный, сказал ему о ней:
-- Хорошая девушка.
В самом деле: в компаниях по общежитию не выпивает… не курит совсем… получает повышенную стипендию…
Только глянешь на неё -- сразу видно: она и в школе была отличница!
Хорошая девушка.
В самом деле.
Только вот что…
Зачем вдруг… однокашник сказал?
Именно – ему.
Именно – о ней.
А потому, прежде всего… что все они, студенты-правоведы, уж с самого начала разглядели, разобрались меж собой, кто есть кто.
Ведь тогда, у них на курсе, -- почти все были что называется НЕ СЛУЧАЙНО:
Кто-то чей-то родственник… соответственно – состоявшегося юриста… кто-то чей-то знакомый… родственник знакомого… знакомый родственника…
То есть -- поступая на юрфак, таковой уже имел впереди для себя более-менее устроенное будущее.
Зато некоторые другие -- как, например, он, Терёхин, -- учась и общаясь, невольно выдавали свои хваткие качества.
И выходит.
Это ведь – она!.. она, Сизова, -- сама подговорила того своего однокашника!.. ему, Терёхину, о себе намекнуть!
Были б, дескать, они – пара.
Всерьёз-то о жизни думая.
Друг друга, в браке и в карьере, -- достойные.
Но тогда он отнёсся к тому намёку… как-то неопределённо.
Вернее сказать, он… как он сам о себе подозревал… какой-то уж такой.
Был и есть.
Ведь – хочешь не хочешь:
Весь мир делится – на две части.
То, что нравится.
И то, что не нравится.
Иначе – жизнь, если она искренняя, бессмысленна.
Потому – и всё у него в жизни так: то он, как он замыслил, следователь… то он, как он вдохновился, писатель…
А если о вопросе интимном… то он на том – классическом-романтическом -- основании: ни поцелуя без любви!
…А если б!
По какому-нибудь чудному чуду!
И в самом деле!
Он с нею тогда сошёлся!
И была б с ним рядом – она…
Всегда…
И сейчас…
Вот эта.
Вот такая.
Которая говорит – окая! -- всякое разное!
Был бы он сейчас жив-то?..
…Да и глянуть по сторонам.
Недаром у него даже не было мысли пригласить для ремонта племянников!
Вот и земляки – недаром-недаром! – рыщут себе адвокатов: по чью-то, своих родных или тех же земляков, душу!
…Казалось – длится лето какое-то прошлогоднее!
Или – какое-то будущее…
…Эко -- ни поцелуя без любви! ни строки без вдохновения!
Ты будто с луны свалился.
Вон люди!
Украл – и сворованное ему в глотку хоть бы что лезет.
Купил диплом – и ты «классный специалист».
Улыбался начальству – получил очередную звезду.
Задерживался на работе – заслужил повышение.
Как-нибудь «продвинулся» – и ты уже «пошёл в политику».
Сходил в церковь – и ты верующий.
…А всякий иначе рассуждающий – просто «не умеет жить».
И даже идиот.
И даже враг.
…Вот же! – Самому смешно.
Вспомнил – учёбу университетскую… факультет юридический… вспомнилась атмосфера та: строгость! стройность!.. вплоть до формул латинских…
Однако.
Почему-то теперь на уме – нечто вечное…… и сомнительное.
Говорить, например, всерьёз: memento mori – означает: выражать, что жизнь твоя – именно ограничена, а именно – кратка, а именно – прискорбно кратка… поэтому ты в ней, в жизни, прежде всего – ничтожен и прежде всего – угрюм… поэтому – нет у тебя иного, кроме скорби, смысла жизни и ни смысла для какого-то иного, кроме печального, телодвижения…
Выходит… чтоб не пасть духом!.. все представления о ней, о жизни, нужно время от времени пересматривать.
Все!
Представления!
Даже – от самых древних.
Пересматривать -- именно самому. – Ведь все на свете представления… когда-то формулировались кем-то одним -- именно самим!
Живо представил лица – физиономии однокашников в миг дарения, как случается, им своей книги…
Так что же выходит: и не дарить нельзя… и дарить нельзя…
Как та грозящая небесная труба – звучало-свистело сейчас в ушах и во всём в нём нечто несомненное, хладнокровное, бесцеремонное.
Одновременно -- с кувалдой с этой… прямо-таки с каким-то молотом античным!
Больно.
Больно…
Однако.
А разве им, его однокашникам, – кто вдруг держит в руках его, с автографом, книгу – не больно?!
Ведь – зависть.
Ведь – ревность.
Во где эврика-то!
Во, солнце, кого ты греешь...
…Наконец – для чего как раз и приехал! – Терёхин чувствовал себя измождённым физически.
…Да и чему собственно человек всегда в жизни возмущается? – В конечном итоге -- наивности своих каких-то прежних убеждений!
…Он взялся за ремонт, не потому что дому грозила опасность или хотя бы вид дома сделался неказистым.
А чтоб – ещё и в этой деятельности себя проявить.
Как и всегда прежде.
Но всем на свете -- всем другим на свете от него нужно, потребно только одно: ЕГО КАКАЯ-ЛИБО ФУНКЦИЯ!
Его силы -- телесные, душевные, умственные… его время, его профессия, его навыки… его всяческая энергия и его всяческая энергетика…
А он – трудяга и законник! -- нарушил общепринятый устав будничной людской жизни!
Когда-то нарушил.
И в этот раз.
Он для неё, для однокурсницы, да и для всех живущих нормальной, так сказать, жизнью… вроде бы как преступник…
Притом такой -- которого не достать… до которого – не дотянуться…
…Так как же, в конце-то концов, вообще -- быть?
…Но и это не всё!
Вернее – тут лишь начало… некоторой тайны… некоторой истины…
Неужели и правда никому ничего – о нём, о Терехине, не понятно?..
Нет.
Понятно.
А ЕЙ – прежде всего.
…Вдруг!
Вдруг стало ему -- сейчас, сию минуту -- известно!
Что-то…
…Давно не виделись.
Так давно!
С тех студенческих дней…
Но.
Известно стало.
Как-то…
Ему – тут, среди солнца и под Солнцем -- вдруг сделалось известно.
Что она – всегда, всегда… все эти годы… думала о нём!
А именно – пребывала в думе о нём!
А именно – ПРОКЛИНАЛА ЕГО…
…Вот же – опять он сидит парализованный.
А энергетика-то… чья-то далёкая вездесущая…
Но – солнце!
Оно выжигает, выпаривает на этом свете живых живущих…
И оказывается:
Одни -- ангелы.
Другие – бесы.
И верно: не спрятаться!
Ни от чего…
И ни от кого…
…Но тогда.
Чего расслабляться!
Значит:
Есть сосредоточенность у бесов.
Нужна сосредоточенность и ангелам!
Ведь он -- жил и жил.
Хотя где-то глубоко в себе… может быть, может быть… что-то о сторонних мнениях в свой адрес и подозревая…
Но -- всё читал-искал, всё писал-корпел.
И было ему – ни до чего.
Выходит.
Кроме Солнца -- нет на свете ничего спасительного.
И даже ничего более приветливого.
…Встал.
Огляделся.
Благодарный Солнцу – злому и упрямому -- за даруемые им силы!

Ярославль, декабрь 2025

(С) Кузнецов Евгений Владимирович