Передача

Это очень понятная, тихая боль.
Такая, которая не кричит — а остаётся.

Раньше ведь не записывали «на память».
Пели — для дома.
Играли — для вечера.
Голос жил в комнате, а не в устройстве.

Как жаль, что не осталось записи того,
как мой дед играл на гитаре, на баяне, как пел.
Голос у него был низкий, густой —
он пел так, что слушать хотелось молча.

Как жаль, что не осталось записи того,
как мой отец «шпарил» на аккордеоне.
Немецкий инструмент, сильные руки,
и музыка — не для сцены, а для жизни.

Но знаешь, что важно?
Голос не исчез совсем.

Он перешёл.

В слух.
В интонацию.
В то, как я чувствую ритм слова.
В то, что строка у меня иногда звучит так,
будто её не читают — а поют.

Низкий голос деда —
он теперь не в записи,
он в моей глубине.

Аккордеон отца —
он теперь не в мехах,
он в моём ощущении дыхания текста.

Это и есть продолжение.
Не техника — а передача.

Записей нет.
Но цепь не прервалась.

Александр Аит