Ветеран

В начале восьмидесятых прошло моё детство. К охоте я был не причастен. Но в это самое время мне запомнился человек — дед одного из друзей.
Тогда почти в каждой семье был фронтовик. И наши разговоры часто касались тех лет.
Детское воспоминание о Девятом мая. Некоторые мальчишки уже открывали купальный сезон. Весенняя сырость подсыхала на солнце, в безветренных уголках припекало, напоминая о лете. Деревья шумели молодой листвой, выползала на свет вся зимовавшая живность. Повсюду было шумно, громко, звонко. Жизнь — полная радость. А под вечер гремел салют.
В этот день повсюду встречались участники войны. На их лицах — гордость, торжественность, радость. Воздух словно пропитан душевным благополучием, сама весна источала ощущение счастья. Казалось, всё это нам подарили они. Победители.
Посреди нашего двора стоял вкопанный стол с лавками. По вечерам мужики играли тут в домино — «козла забивали». И вот за этим столом, после парада, собирались герои нашего двора во всей своей доблести.
Да, это легло в память событием: вот они — герои! На груди сверкают знаки отличия. Мы могли подойти, потрогать, поговорить. Среди них был мой дед и деды друзей — о них знали только мы и гордились.
Мой рассказ я начал с охоты и деда товарища — одного из таких героев.
Я всегда находил его жизнерадостным, душевным. Общаясь со сверстниками, он был живее многих. Ему могли позавидовать и молодые в умении остро и шутливо сказать. В праздник я часто видел такую картину: сначала — множество сверкающих наград, и лишь потом — самого человека. У деда Андрея на лацкане пиджака скромно красовались горстка медалей да один-два ордена. Как рядовым ушёл, так рядовым и остался.
Мой дед Иван, относившийся к нему с огромным уважением, как-то сказал с искренним сожалением:
— У деда Андрея медалей мало. Нет современных, юбилейных. Только хорошие. Боевые.
Я плохо понимал, но уяснил: все они — с войны.
Дед Андрей был высокий, худощавый и жилистый. С возрастом многие расплываются — он, наоборот, усыхал. Он был трудолюбив и аккуратен до педантичности — всё у него знало своё место.
Позже, вспоминая пору своего увлечения охотой, я вдруг представил, как он уезжал летом куда-то с ружьём. Для наших детских умов — зрелище непривычное. Я, как сосед, знал: ружьё — немецкое. Уезжал он рано утром, возвращался поздно вечером, несколько раз за лето.
Спустя три десятка лет, когда я писал охотничьи рассказы, это всплыло в памяти. Я набрал номер друга, высказал интерес и договорился о встрече — надеялся услышать что-нибудь занимательное об охотничьей практике деда Андрея.
За столом друг удивился моему любопытству и за рюмкой чая поведал историю. Выслушав, я долго её обдумывал, но решил записать. Как-никак, я видел многих ещё живых фронтовиков, разговаривал с ними, ждал рассказов о подвигах. Но ничего этого не было. О подвигах мы читали в книгах. В жизни мы часто были обделены откровениями. Как стало известно теперь.
После очередной чашки чая друг произнёс:
— А знаешь? Мой дед был хороший и порядочный человек!
Я кивнул. Между нами возникла пауза. Оба вернулись во времена, когда его дед был ещё жив.
— Серёг, — обдумывая слова, начал я. — Кому интересно, хороший он или порядочный? Напишу ему хвалу — читать никто не будет, кроме тебя. А на деле он, может, был лучше, чем я напишу с твоих слов.
Друг смотрел на меня, не понимая.
— Когда мне было пятнадцать, подобные мысли меня не занимали. Помнишь? У него было ружьё. На охоту хаживал. Может, случай какой припомнишь?
Я по-дружески пытался его расшевелить, отчётливо понимая, как близок был ему дед. Я предвкушал историю. Пусть самую заурядную.
— Лёха, Лёха… — протянул он вздохом. — Дед мой, Андрей Фёдорович Гаврилов, из деревни Березняки. Вырос в зажиточной семье: огромный дом, большое хозяйство, много скотины, свои поля.
Перечислять такие факты стало новомодным. Разбогатевшие ищут чистоту кровей, прикрываются родословной, не научившись понимать, что хорошо, а что плохо. Беседа о раскулачивании носила неприятный оттенок. Из вежливости я не перебивал.
— Пришёл комиссар с приспешниками, несколько местных лоботрясов да добровольцев из соседних деревень. В один день описали имущество, составили протокол и растащили всё. Опустошили амбары, погреба, угнали скотину. Отца деда, несогласного с таким раскладом, забрали как контрреволюционера. Переправили в город, в тюрьму. Через год расстреляли.
Мать и одиннадцать детей переселили в баню и в сарай, где раньше держали лошадей. Дом переоборудовали под сельсовет.
Я представил молодого парня, у которого ещё вчера было будущее, довольство, работа, хозяйство, книги, мечты. А сегодня — земляной пол, сырость, никакого завтра. Не скажешь правды, на жизнь сетовать вслух опасно. Бывают ситуации, где ни покаяние, ни подлость не сделают тебя своим. Отверженных не брали в колхозы. Бывшие буржуи, классовые враги.
Мольба в ночи, слёзы — пустое. Вздор. Конец. Тяжело, но переосмысливаешь и начинаешь жизнь сызнова. Уже тихо и молча.
На деда Андрея как на старшего легла забота о семье: кормить, поднимать братьев и сестёр. Через несколько лет, когда один из братьев подрос, Андрей переложил на него заботы и уехал в город за счастьем. Не один — с подругой. Незадолго до этого, приписав ей в документах пару лет, они поставили штамп: муж и жена.
Так они оказались в Горьком, в Канавине, в районе Нижегородской ярмарки.
Затерялись в бараках, сделали пристрой к таким же, как они сами. На восьми квадратных метрах сколоченный из досок домик, буржуйка.
И жизнь наладилась. Не хуже и не лучше других — потому что другие жили так же.
— Серёг, оставь размышления историкам, — осторожно перебил я. — Желание жить лучше, хорошо одеваться — объяснимо. Ты лучше меня знаешь. Мне бы про лес, зверей, охоту.
Он словно не слышал:
— Кстати, дед призвался в армию, как все, а попал на «финскую». Так вышло.
Я с любопытством взглянул.
— Что рассказывал?
— Что-то. Смутно помню, про «кукушек» разве. Стрелки-женщины у финнов — коварные, меткие. Легенды о них ходили. А ты не слышал?
Я покачал головой. Удивился — много читал о войне, а такого не знал. Стало не по себе.
Ему, видимо, пришлось по душе рассказать о неизвестном мне факте. Он даже вырос в собственных глазах.
— После возвращения недолго пожил в радости. А радость была всего-то в том, чтобы друг на друга с любимым человеком насмотреться, работать, на завтра оптимизма набрать. Началась новая война. Деда призвали в первых числах июля, не прошло и двух недель.
Представляя такую круговерть, я увидел образ деда Андрея. С одной войны на другую. Конечно, не он один такой.
— Лёха, а в конце сорок первого, кажется… — друг, видя моё лицо, продолжал мои мысли. — Где-то в Белоруссии или в Брянских лесах попали в окружение. Долго выйти не могли. Голодно было! Замерзали!
Он продолжал, но я не слушал. В школе нас воспитывали в военно-патриотическом духе. На самом деле всё, наверное, выглядело иначе. Разве в лесах зимой от голода с ума не сойдёшь? Воображение рисовало не ягодные картины, а солдатика помоложе да покрепче — словно телёнка на заклании. Иначе не выжить. Костёр согреет день-другой. На третий, глядя на огонёк, сытым не станешь.
Недели, месяцы голода, и вдруг… Нет! Не хочется думать. Это страшно. С мёртвого снимать портянки, чтоб не замёрзнуть. Не дай бог. Ужасно! Интересно, рассказывая, он сам об этом думал?
Вернувшись к разговору, я услышал:
— Его призвали водителем, но почти сразу перевели в разведроту. Если бы знать — всё бы расспросил. А получилось — отнёсся с безразличием. Помню урывками. Знаю, что за линию фронта ходил, «языков» добывал.
В памяти снова возник образ боговерующего деда Андрея. Интересно — злой он был там, на войне? Жестокий? Успевал прощения у Господа просить? Или потом, спустя годы, замаливал? А может, и не думал. И верно — такое в те годы чаще было.
Наша беседа превратилась в перебирание фактов и судеб на этой кошмарной странице истории. Коснулись психологии, религиозности, философии, приобретаемой с каждым прожитым днём.
— А дед выжил на войне потому, что был трудягой! Кузнецом. Умел лошадей подковывать. Тем и спасся.
— От кого? — не понял я.
— В сорок третьем в плен попал.
— Вот так новость, — я вытаращил глаза и замолчал.
— Дружок у него фронтовой — Панкратов! В разведке вместе служили, дружили крепко. Не могу в подробностях. Ты же помнишь деда — о войне молчун. Но о тех временах всегда молчал.
Про плен ничего не помню, чтоб рассказывал. Я ведь тоже маленький был, значения не придавал. Помню, однажды заикнулся: «В кино хорошо убегают, по-геройски. Но это в кино». А они немца зарезали, машину угнали, где-то бросили её и — прочь бегом, что есть мочи. Падали, вставали и снова бежали. Страх не проходил с самого того момента, как в плен попали. Тряслись от страха, но делали. Пока до своих не добрались.
— Хоть подробности небольшие?
— Да нет.
Последовало молчание.
— Он же верующий. Грех на душу взял! Всё понимая. Видел перед собой и ножом убил человека осознанно, чтоб самому выжить. Это не из окопа стрелять. Это иначе. А рассказывать — значит, вновь пережить. То же самое, что повторно нагрешить.
— Лёха, дед говорил, что самые ужасные, страшные дни, о которых и вспоминать не хочет, были, когда к «своим» вернулся. Что началось! Как били. Не били — пытали избиениями и голодом, лишь бы сознались, что они предатели и диверсанты. Кошмар. Ад, сотворённый руками человеческими. Пока суд да дело — приговор и дисбат. В дисбате такие, как он, были самым низшим сословием. А значит — смерть. Сказывал, что, будучи худым, его били меньше, раньше заканчивали. Он даже Бога славил, что худощав. Панкратова, который покрепче и коренастей был, всегда дольше избивали. Сознаться в том, чего не было, наговорить на себя — легче. Да только! Понимание жизни сильней заставляет задуматься. И не сознаёшься — интуитивно. Хотя силы и терпение на исходе. Понимаешь: сознаешься — бить будут сильнее, кулаками дух выбьют, забьют до смерти эти красные дознаватели. Отчего станут довольны, что предателя нашли, предотвратили. И поделом.
С волнением слушал я историю человека, которого видел каждый день, не подозревая.
— В деле у него стояла пометка о профессиях. Среди них — кузнечное дело, которым овладел ещё мальчуганом. Видно, потребность случилась — его через два месяца забрали из дисбата, ближе к тылу, армии лошадей надо было готовить. В военное время лошадь была боевой единицей. Каждой пушке для передвижения требовалась лошадь, каждой подводе с боеприпасами. Вот где пути господни неисповедимы. Улыбка судьбы. А самолёты и танки — это как невидаль солдатская. Где-то были, конечно. Позже узнал, что Панкратова через два месяца всё-таки убили. Скорее — забили до смерти.
Во время разговора, поясняя, он сравнил телосложение примерно так: «Я ведь в деда пошёл. А вот Панкратов! Лёх, как ты — невысокий и крепкий. Историю про Панкратова хорошо помню, всегда на тебя смотрю — ты мне его напоминаешь».
Мне стало не по себе. Друг примерил судьбу горемыки Панкратова на меня. Что за сходство нашёл? Почему?
Понял не сразу. Но понял. Иногда, встречаясь и размышляя о жизни, я произносил какую-то фразу, приводил пример — что-то, что дало повод провести параллель. У каждого свой воображаемый мир. И вот друг что-то нашёл в моих словах, припомнив дедушкину историю. И на тебе — Панкратовым в его мире стал я.
Нарастало желание выкинуть эту историю из головы.
— Что дальше? — умышленно перебил я, чтобы уйти от мыслей.
— В военном билете нет сорок третьего и сорок четвёртого года. Будто человека в эти годы не было. Благодарное отечество: нет записи — нет человека.
В конце сорок четвёртого запись появилась — зачислен в ту же часть. Но это было время, когда уже ясно становилось, что победа на нашей стороне.
Со слов деда, весной сорок пятого во многих местах война, как таковая, закончилась. Для него она завершилась в Венгрии, под Будапештом. Девятого мая, когда Германия признала поражение, многие уже месяц и больше только перемещались по чужим территориям.
В наше время дед любил передачу «Клуб кинопутешественников». Как он о Венгрии вспоминал: красивейшие места. А что удивительного — весна, природа набирает силу очарования, а он в это время на озере Балатон. Мысли о конце войны, настроение весеннее у всех. Напряжённые нервы расслабляются. Да, ощущение счастья в тот миг витало в мыслях, пронизывало каждое слово, каждый взгляд.
Конечно, на разного человека всё действует неодинаково. Многие кичились, выпендривались, артачились. Верно, как всегда — прикрывали слабости бравадой, наглым гонором.
Расквартированные в большом доме на берегу озера, с приветливыми хозяевами, они помогали, чем могли.
Но было много недобрых слов о захапистых руках. Люди становились грабителями, мародёрами. Тащили всё. У загребущих людей, чем выше звание, тем мягче нравственный стержень.
Мы с другом не осуждали: война — понятное дело. Но пришли к мнению, что под оправданием «зачем добру пропадать» спрятано много преступного.
Даже спустя столько лет на государственных уровнях возвращают предметы старины, коллекции. Нравственность рано или поздно всё равно оказывается выше низменных чувств.
— Серёг, а у тебя дед с войны трофей принёс?
Вопрос был некстати, но я не удержался. Он заулыбался, словно ребёнок.
— Да. Принёс. Бабушка часто над ним подшучивала.
— А что?
— Зажигалку кремниевую и кобуру от немецкого пистолета, офицерскую, думаю. Красивая, с лоском. А что тащить? Он ведь потом на японский фронт переправлен был. Для него война в конце сорок пятого не закончилась. Через два дня — новый, сорок шестой год и новая жизнь. Постоянное ожидание чего-то страшного прошло.
Незначительное время прошло в беседе, а сколько событий, где малейшее что-то могло повлиять на судьбу. Колоссальные переживания.
— Иногда, — продолжал друг уже другим тоном, — дед читает книгу, а я заведу разговор. Он невзначай что-нибудь и расскажет. А помнишь «Они сражались за родину»? Каков Василий Шукшин! Деду особенно нравился. Фрагмент я хорошо помню — про репу, про запах. Кино запах не передаёт. И не выразишь, чтоб человек, не знавший, понял. Какой запах стоит в окопах во время боя. Много раз слышал от солдат: после боя в штаны накладывали. Бывало, уже после, напряжение спадёт — и потекло. Удивительное дело: во время боя страшно, пули свистят, дым, земля гудит. Но в какой-то миг осеняет, что зловоние соседа своей терпкостью превосходит всё, что происходит вокруг. Он об этом говорил. А новобранцы — по несколько сот человек приходили. Страх и ужас у многих в глазах непроходящий. Их специально в окопах рядом не ставили — иначе в панике такого могли натворить. А сколько их не стало в первом же бою. Как только начинается бомбёжка, артобстрел… Многие не выдерживали, из окопа выбегали вперёд. Но чаще — назад. Дед говорил — делали бессознательно, словно не соображали. Тех, кто бежал назад, находился кто-то, кто застреливал. И так было всегда — в такие минуты могло на многих, как зараза, напасть. Как безумные, закрывая голову руками, бросали ружьё, раздевались и кидались вон из окопа. Люди с ума сходили за несколько минут. А некоторые из молодняка держались хорошо, шутили и вида не показывали. А ещё… Конечно, неправильно о том говорить… Он про азиатов рассказывал. Не духовитые они. Бой крепчает — они малодушничали, ложились на землю, голову закрывали. В общем, трусоваты. А то на колени падали и начинали причитать аллаху, вместо того чтоб отстреливаться. А потом в глазах — страх и вина, что они такие. Лёх, дед про войну так мало рассказывал. Не любил вспоминать. Он жизни радовался, детей растил, потом внуков, всем помогал, как мог. А я родился — он меня на ноги ставил. Воспитание мне дал большей частью он. С любовью. Жизнь любил, радовался, что жив остался. Работал в удовольствие. С работы приходил — обязательно у дома что-то мастерил, летом траву косил. Огород, помнишь, какой ухоженный был. А яблони с родины привёз, специально ездил, потом прививал.
Я припоминал деда Андрея — общительного, всегда радогословного. Старики обращались к нему починить что-нибудь.
Они с бабушкой были богобоязненные, сильно верующие. В церковь ходили постоянно. Времена-то другие ныне. Вставали ночью и пешком уходили задолго до службы — идти далече, а старики ходят медленно. Постились, как положено, не сквернословили, голоса не повышали. Поругать толком не могли. Недовольство молодёжью высказали однажды, придя домой на Пасху: «Крёстный ход идёт, а они на гитаре играют, не поют — орут, пьяные, лица на них нет! К прихожанам с богохульствами пристают».
Я вспомнил — на Пасху они всегда были первые, с кем я христосовался. С тех пор заветные слова, которыми обменивались, передавая яйца, навсегда отложились в памяти. Они возбуждали какое-то возвышенное чувство своим смирением. Всё это — из детства. Но как вчера.
Друг мой резко встал. Подошёл к холодильнику, достал бутылку водки, налил себе рюмку.
— Тебе не предлагаю. За рулём! В армию меня забирали — он уже еле ходил. Проводы, пьют водку, едят, гуляют, как заведено. Он кресло на кухне поставил, посторонился ото всех — тяжело больному пожилому человеку с молодыми на их празднике. В чистой свежей рубашке, поглаженных брюках сидел всю ночь, а мы веселились. Как раньше проводы устраивали? Сколько ящиков водки выпито — так и оценивалась гулянка. До утра сидел, глаз не сомкнул. Огромных трудов ему стоило выйти с утра и дойти до большой дороги — метров сто. Дошёл и встал. Зима. Пять утра. Я к нему подошёл — а он дрожит и плачет. Дрожит не от холода, а от напряжения и бессилия. А слёзы текут. Первые слёзы, которые я видел у моего деда. «Дед, ты чего?» — я взял его за плечи. — «Дед! Ну!» Его глаза блестели от слёз и смотрели на меня с грустью, с жалостью и всё понимающим сожалением. Глупый малолетка! Я видел и не понимал — отчего. «Не увижу тебя больше». Я сжал его плечи, не понимая, что он имеет в виду. В мгновение он стал маленьким и хрупким, лицо вытянулось, а глаза что-то видели, чего не видел я. Сколько надо сил, чтобы дойти до этой улицы! Дышал часто, слёзы потекли ручьём, в горле стоял ком. Я видел, чувствовал, но не понимал, что он хотел сказать. Если б не ком в горле, мешавший ему говорить!
Он махнул рюмку, налитую до краёв, заел солёным огурцом, налил ещё.
— Глупый! Какой же глупый я был. Конечно, обнял с любовью. «Дед, да что я — на войну ухожу!» Лёх, а он ведь так же уходил. Не на войну. Чувствовал, что не увидит меня. Старый, больной. Радости земные потихоньку оставляли его.
Он махнул ещё одну. Голос его дрожал. Я тоже видел слёзы на его глазах.
— Господи! Боже мой! Он прощался со мной. Мой дед. Дед, который прошёл три войны. Так любил жизнь и радовался ей. Вырастил меня. Не так я с ним попрощался. Не так. Бессердечно. А знаешь, в армии на плацу построили нас, зачитали перед строем телеграмму о его смерти. После чего командир сказал, мол, связались с военкомом, тот разузнал — и, мол, мы теперь знаем, что тебя друзья на свадьбу зовут. А дядю Фёдора, родного брата его, помнишь? На Девятое мая нас навещал, участник и инвалид войны.
Помнил и я его. В военном кителе, подтянутый, в фуражке, весь при параде. Медали начинались от погонов и свешивались через ремень. Дядя Фёдор любил на праздник щегольнуть, пятьдесят граммов пропустить за Победу, припомнить что-то, побалагурить. Бабушка про этого брата рассказывала: «На фронт призвали, ехали в эшелоне. Самолёт вражеский пролетел, бомбу скинул. Его зацепило — и вот тыл, госпиталь. Всю войну на заводе завхозом. Часть, к которой причислен, вела сражения — так за все бои и награждался». Вот она — жизнь. Квартиру получил, телефон, машину, все льготы. У деда же в восьмидесятых сад отняли — дорогу строили. Кому чем в этой жизни везёт.
— Серый, а на охоту ходил? Что о ней-то рассказывал? — с последней, уже угасающей надеждой спросил я.
— Лёха, да какая охота! — он выпил очередную рюмку. — Ходил без патронов. В лесу побродить, воздухом подышать. Бывало, грибов принесёт. Ни разу — никакой дичи. Даже не помню, чтоб ружьё чистил. Вот таким охотником и был мой дед.